holechest

Трахею можно разобрать на хрящи как дженгу на брусья; вытянуть жилки из-под кожи, вены-артерии-капиллярные сети, выпотрошить по-варварски сердце, ещё отплёвывающее кровь, — Панз знает необузданную жестокость. Держит в узде, но знает, потому что работа такая. Варварская. Не всегда — как придётся. Видеть анатомию в разрезе. Она всё об одном: жить. Жить хочется. Сплетениями тёмно-сжиженной тянется одно за другим. И от этого первозданного «хочется» даже самый ярый противник станет сверяться: по дороге пульс щупать, цокать раздражённо, туже пальцами вдоль вен — паранойя. Жить-то хочется. До тошноты. И, выходит, мотивы у него такие же: среди запорошенных снегом долин на многие мили — выжить. Хоть бы самому. Ники стоически стискивает челюсти, чтоб зубы не стучали. — Она? — цедит, кивая на брошенный сруб. — Нет, — с зачерствевшей задумчивостью отвечает Панз. — Не она. Пошли. Нож охотничий за спину заводит, к окнам приближаясь, а в доме и не встречают: темнота, глухота и мокрая грязь, забившаяся комом за порог — так, что узкая щель сквозняк внутрь пускает. Оттого и не ходит дверь ходуном; одни ставни хлопают, отгоняя чужаков. Панз подпирает их локтями, злится, вглядывается через запотевшее: кое-где рябит от созерцания белого-белого-белого, и оттого на завалившемся столике по ту сторону явно виднеются огарки свечей. Да чёрт бы с ними — с потолка сосульки висят. Дом брошен. — Системы в критическом состоянии, — скрипит Сэм Нук металлическим голоском, еле-еле пробиваясь по следам за Ники. Иной порыв ветра малютку сносит, головой в сугроб и лапками вверх — он даже барахтаться не может. Не успевает команду дать — бороться! Заледенели шокированно платы. — Останемся, — просит Ники, подхватывая коротящего робота прежде, чем тот снова завалится. Панз и сам знает: конечно останутся. День полярный — ещё пару часов, потом — самоубийство. Придётся попыхтеть, скалывая лёд и петли вправляя на место, но это лучше, чем встречать буран посреди холодной пустыни. Сбился, видать, ещё тогда на перепутье, пока лапал запястья, страшился про себя, как темнеют вены, как кожа белеет на глазах — может, пеленою снег оттенял, а может, лучше бы с зазубринами на стволах-ориентирах сверялся. Ники толкает дверь, толкает сильно, но Нука обнимает сильнее, чтоб если завалилась, то не повредила ничего, кроме собственного плеча. Вмёрзшая дверь не поддаётся. — Давай, — вступается Люк, наслушавшись бестолкового скрипа. Язык с каждым словом к нёбу примерзает, поэтому ни «прости», ни «помогу» не выходит следом, — Панз только капюшон за край оттягивает, меняясь с Ники местами. И конечно выжидает, пока она отойдёт как надо; полосу дистанции отмеряет глазами, дотошно; чуть выше смотрит — полуулыбкой ободряющей. Всё путём. Всё нормально. Дверь вылетает со звонким хрустом после первого же тычка. — Критическом, — скрежещет на затухающем Сэм Нук, — состоянии. Ники бледнеет, пытается его растрясти.

***

По стыкам плит выползают узорные трещины (спасибо, не чешуйницы), оплетают потолок, свербят плесенью. Даже если фонарь на пол поставить, их будет видно. Панз делает ход конём и не смотрит: в подвале он только вниз — на варочную стойку; вниз — на котёл с нерастопленным льдом; вниз — себе на руки, ещё с подозрением, но без фатализма. Разве что шутку-другую отпускает под нос, мол холод замедляет разложение. Ха-ха. Яма с трупом. И травами. Их механический дружок умудряется пережить ледниковый период. Отмерзает, оттаивает, дёргает ушами во все стороны и возвращается в строй уже через сутки. Про подвал тоже он говорит: — Панз! Запрашиваю разрешение на исследование подвального помещения. Вот прямо так. Без «какое сегодня число» и «привет». Выпутывается из свёртка (плащ Ники), вскакивает и подбегает к столику, на котором две кружки ромашкового дымят. Будто не в отрубе пролежал, а так, моргнул. Панз с Ники, естественно, переглядывается: никаких люков, пока порядок наводили, не нашли. А Нук нашёл. Если не засбоил. Тут уже дежавю с колодцем и «четвёртым» игроком обоих берёт. Тревожное ожидание на лице Ники сменяется неприкрытым беспокойством. — Разрешаю, — нарочито уверенно поднимается с расшатанной табуретки Панз. — Веди. Нук вприпрыжку подрывается к неосвещённому углу избы и там же тормозит, пилькая на Люка. До банального просто, решает Люк. Встаёт рядом. Ждёт. И Сэм Нук чего-то ждёт. Точно засбоил. Но маленький робот качает головой вниз-вверх: то снова на него, то в пол посматривая, и как-то странно, по-собачьи прижимает уши. — Прошу прощения, Панз, — наконец объясняется он синтетическим голоском. — В моих базах указано, что человеческие друзья способны обнаруживать и устранять элементарные маскировочные приспособления. — Поясни, приятель? — Доска, — подпрыгивает Сэм Нук. Панз щурится. Ровный прямоугольник половиц под ним светлее, чем остальные.

***

Даже спустя недели здесь холодно: в окна поддувает. Ники заверяет, что это ничего — она трудится целый день, утепляя их дышащее мёрзлой древесиной жилище, а ночью стоит над лежанкой с кинжалом в заледеневших руках. Вот так номер. Панз знает, потому что не спит. И если бы Нука на ночь не отключали, он бы точно вклинился с чем-то из разряда «Ники, это опасно!» Но у их домашнего исследователя проблемы с батарейками. Жить в принципе опасно. Особенно под божьим гнётом. Её поступь вдоль ковра всегда бесшумна — Панз ориентируется на ощущения, которые ни с чем не спутать. Каждую ночь она занимает пост прямо над ним, охваченная сомнениями, а он равнодушно подставляет спину, считая снежинки за окном. Нет, равнодушно - не то слово. Облегчённо. Как-то даже странно, что тело — гудящее, измученное — продолжает на рефлексах бороться. Бесконтрольно каменеют мышцы, готовые принять удар; стягиваются вены-капилляры, дёргаются пальцы прикрыть живот — благо, что не отличишь от сонных конвульсий. Люк заставляет себя лежать. Даже не смирно — просто лежать. Он мысленно принимает лезвие. Ресницы трепещут. Выдох. Сейчас. И лезвие никогда не пробивает его мягкие ткани. Всегда непонятно: что такого хорошего успел натворить, раз каждую ночь демоны отступают? Ники даёт волю обиде, милосердная в своей горечи, — а значит, обрекает Панза встречать новый день. Это её способ справиться. Его способ пахнет отравой и отдаёт спиртом в нос, когда он укутывается во что потеплее с утра пораньше. Ступени в подвал никогда не перестают скрипеть и навевать тоску. Тоска никогда не перестаёт тлеть под гниющим сердцем. Этот дом — пустая оболочка. Организм. Поэтому Панз не задумывается о красоте, когда расширяет скудный погреб под котёл и сундуки. Сколы от кирки выходят неровные, рваные. Раны. Ему с каждым спуском всё тяжелее рыть. Хочется до простого вынести куда-нибудь варочную стойку (тошнит от вони жжёной зелени); Панз хочет оставлять свою тяжесть на уровне шести футов под землёй и как в старые-добрые пересчитывать отмытые монеты, но теперь его озябшие пальцы согревает чай, оставленный Ники на столе, и как в старые-добрые уже не будет. Он плавится. Воск от свечи. Он мёрзнет и теряет силы. Это не плохо и не хорошо — его и до этого ждала смерть, а залитые кипятком травы лишь смягчают горло. Он кашляет чаще в пустоту кухни, мокро. Он оставляет Ники последние одуванчики, чтобы ей было чем занять руки, помимо ночного кинжала, — и прекрасно знает, что скоро запасы иссякнут, а варить "зелья" придётся из соли. В нескольких верстах, рассказывает Ники, сидя у окна (достаточно далеко на взгляд Панза), находится чудесный перелесок с брусничными кустами. Я бы хотела его тебе показать. Конечно, сипит Панз. И смотрит на неё, не отрывая глаз. В эти дни разговоров совсем мало. Обычно ведь как: если Ники по дому хлопочет — Панз в подвал; если Ники снаружи — Панз подбивает на место ставни. А тут сталкиваются, позастывшие в дверях, словно олени — словно Ники знает, что он знает, и только Сэм Нук встревает в неловкие паузы, с переменным успехом отгадывая день недели. Не слишком ли быстро, не слишком ли поздно собрались выстраивать крепость на отшибе погибающего мира? Обречённые, полупотухшие — зачем им тепло в имитации, от которого быстрее разлагаешься? Панз думает и думает и просыпается блаженным утром в наконец-то тёплом доме. Щемящее, сладкое чувство разливается солнечным жаром в груди. Он долго вертится на постели, вынимает нож из-под подушки и касается щеки. У него наконец-то не тянет ноги и разложен нос. У него на подушке, как на грязной проталине, расцветает ярко-алым пятно крови. Над губой засохла дорожка.