радуга над пеплом

Скользким узелком дорога затянулась, зарвалась Лето, тошнота, тревога навалилась, улеглась Зеркало, петля, копилка, да тарелка до краёв Гражданская Оборона

Июль давил бетонной плитой, сковывая по рукам и ногам. Было что-то такое в душном и влажном воздухе, не дававшее полноценно вдохнуть. Впрочем, не очень-то и хотелось. Когда засыпаешь каждый вечер в надежде больше не проснуться, погодные условия волновать перестают напрочь. Холодно ли, жарко — плевать. Тело становится тесной бесполезной оболочкой, нагло требующей заботы, которую ты обеспечить не можешь. Банально выпить стакан воды стоит неимоверных усилий, про невыполнимые вещи вроде поесть и выйти на улицу говорить не приходится. Бессилие раздражает, но как-то отстранённо. Вообще, мало какие эмоции ощущаются в полной мере. Иногда бывают редкие моменты просветления — их тратишь на выполнение работы, которую уже невозможно откладывать. И потом снова живым трупом рухнуть на кровать. Подобных циклов может быть великое множество — о, Легасов это прекрасно знает. И всё же есть некий предел, после которого система выходит из обманчивого состояния равновесия. Бум. Последняя энергия, прощальный привет от истощённых резервов организма. Почему бы и не выползти на улицу? Прямо в вязкое летнее марево, намертво прилипающее к коже и замедляющее движения. До магазина два квартала, тянущиеся целую вечность. Люди отшатывались, как от прокаженного. Их можно было понять — Валерий глянул мельком в витрину и поморщился. Жалкое зрелище, жалкое подобие себя самого. Да и какое им дело? В чертов отпуск человек свободен в своих действиях. Гипермаркет почти пуст, и никто не помешает бродить между полок, выискивая нужные предметы. Вариантов было несколько, однако Легасов остановился на джутовой верёвке. Следом в корзину отправился здоровущий гранат. Попросив пачку сигарет, профессор спокойно выдержал пронизывающий взгляд кассирши. Бутылки водки и мыла как в анекдоте не будет, не беспокойтесь. Я и здесь соригинальничаю, подумал он и криво ухмыльнулся. Мрачное веселье нахлынуло сплошным потоком. Защитная реакция, наверное. Придя домой, он надел свою любимую потрепанную футболку с Летовым и вытащил весь запас кассет из-под книжного шкафа. Хорошая коллекция, будет жаль, если пропадёт. Раскочегарив проигрыватель и дождавшись первых нот, Легасов вооружился ножом и принялся аккуратно счищать кожуру с граната. Крайне умиротворяющее занятие. Дотошно разложив в кучки тонкие плёнки, толстую наружную корку и собственно ягоды, Валерий закинул пригоршню последних в рот. Подобие вкуса на языке, надо же. В последнее время еда больше напоминала бумагу. Легасов размышлял. Стоит ли оставить записку или же всем будет плевать, по какой причине он решил прервать свою жизнь? Уйти по-английски… Звучит заманчиво. Заметит ли кто кроме заказчиков, которые не дождутся выполненных работ, и деканата, имеющего возможность достать его даже из могилы под предлогом незаполненных бумаг? Верёвка была шершавой на ощупь. Нужно подготовить, мелькнула мысль. Звонок в дверь раздался одновременно с раскатом грома, и Валерий даже не сразу его услышал. Но незваный гость не спешил сдаваться, видимо, решив раздавить несчастную кнопку. — Какого чёрта вам надо? — весьма нелюбезно поинтересовался Легасов, распахнув дверь, и ошарашенно замер, увидев на пороге Щербину. — Что, настолько мне не рад? — приподнял бровь тот, разглядывая хозяина квартиры. — Просто не ждал гостей, — буркнул Легасов. — И хватит пялиться так, как будто я вышел тебя встречать голым. — Не знал, что ты слушаешь что-то, кроме классики, — хмыкнул Борис. — Ну так что, пустишь? — Видимо, придётся, — махнул рукой профессор и скрылся внутри, отчаянно пытаясь вспомнить, откуда Щербина знает его адрес. — Проходил мимо, вспомнил, что мы так и не встретились насчёт последнего проекта… Валера, это что? — от проникновенного сурового голоса Легасов едва не подпрыгнул и судорожно сгреб со стола верёвку. — Ничего. Ты… Неправильно понял, — неловко промямлил он. — Ну конечно. И трубку ты не берёшь уже почти месяц просто так, и на письма не отвечаешь из вредности, — Щербина навис над ним, нахмурившись. — Ты мог бы просто сказать, что тебе плохо, и я бы понял. Придумал бы что-нибудь. — У тебя и своих проблем хватает, — отвёл взгляд Валерий. — Да и кто я тебе, чтобы жаловаться? — Здрасьте приехали! Мне казалось, что мы достаточно точно определились с классификацией наших отношений, — Борис фыркнул. — Господи, ты серьёзно? Мы друзья. Близкие люди. И можно было подать хоть какой-то знак, что ты планируешь умереть. Я, конечно, тоже хорош, повелся на твои заверения интроверта про необходимость минимума общения и, заработавшись, потерял бдительность. Легасов снова погрузился в состояние, подобное ступору, и не особенно вслушивался в то, что говорил Щербина. Близкие люди. Так странно. Не сразу замечаешь маленькие детали, а потом они внезапно складываются в цельную картину. За три года много что произошло, и Легасов, не особенно опытный в социальных взаимодействиях, мог некоторое воспринимать несколько по-иному, чем оно было в действительности. Осознание накатило горячей волной, и Валерий бы сполз по стене из-за подкосившихся ног, если бы Щербина не спохватился, прервав свою пламенную тираду, и не подхватил его на пути к полу. — Решил не мытьём, так катаньем своего добиться? — ворчливо спросил Борис, хотя нотки тревоги были заметны весьма отчётливо. — Я тебе не позволю умереть. Не сейчас. — Хорошо, отложу на завтра, — пообещал Легасов с толикой иронии. Не то чтобы ему стало легче. Просто теперь он чувствовал, что не один. Однако пугающая неизвестность холодила затылок. Ситуация идиотская совершенно. Примерно Легасов представлял, какой вопрос встал перед ним с Щербиной, и ему отчаянно не хотелось принимать решение. Слишком хорошо, чтобы отказаться, слишком страшно, чтобы взять. — Валера, — осуждающе произнёс Борис, крепко сжав его в объятиях. Понял, наверное, что адекватных действий от бесполезного и ослабевшего тела не дождется. Это и нравилось в нем Легасову — умение решить проблему оптимально. И в ласково-строгом «Валера» было всё то, в чем он нуждался. На приличия было уже откровенно наплевать. Легасов ни за что в жизни бы сейчас не отстранился, вцепившись в Бориса, как утопающий в последнюю соломинку. Пожалуй, он и правда тонул — в быте, в жарком шумном городе, в собственной тьме. И Борис как-то угадал, что нужно прийти в определённый момент, чтобы не дать ему окончательно захлебнуться.