Я не улыбаюсь

Третьякова всегда считала, что есть определенный возраст, когда решается твоя судьба. По её мнению, неважно, что ты делал до этой цифры, но в тридцать пять лет тебе открыты две дороги: оставить всё, как есть или изменить свою жизнь на сто восемьдесят градусов. Она ничего не сделала в тот год и быт постепенно намекал на ошибочный выбор. Муж безликой, но властной тенью ходил по дому; по субботам в его графике стояло исполнение супружеского долга. Еще через пару лет такой тянучки по субботам он предпочитал проводить время с товарищами. Так всё и кончится для неё. Вечное соседство с неприятным человеком, вплоть до места на кладбище. Шанс на второе дыхание она проиграла в лотерее восемь лет назад. Вот ей сорок три. Она, улыбаясь, шагает по твердой земле, будучи по шею в болотной трясине. Что делать, если к жизни пропал интерес? Что делать, если болит каждый сантиметр кожи: обугленной и гнилой? Что делать, если уже не получается улыбаться? Она не знает. Вот ей сорок пять. Обманывая собственное неписанные законы, с запозданием на десять лет она всё же выбрала правильный путь. Сказать, что она прошла через боль и муки — всё равно, что плюнуть в море. Во время милой беседы с каким-нибудь знакомым Мария, бывало, задумывалась: «насколько сильно он бы испугался, если бы моё лицо выражало всё, что творится внутри?». Никогда этого не проверяла, не считая их первую прогулку с Лаурой. Как же это тяжело — найти своего человека, думалось ей. «Надо довольствоваться малым, ценить то, что имеешь» — прокручивала она в голове, засыпая в постели с нелюбимым мужчиной. А в сердце все ещё тлела надежда встретить того самого. Лаура ломала её, а она поддавалась. Сначала противилась, отрицала, но, в конце концов, сама же ей помогала. — Я десятилетиями строила свою жизнь, карьеру, семью. Трудилась в поте лица, искала себя, а тут приходишь ты и говоришь: «ломайте всё, Мария Владимировна», — вспоминала она их давний разговор. — Я не говорю тебе ломать. Просто прошу перестать строить. Уже всё давно за нас построили. Кто-то когда-то очень давно. Тебе нужно просто быть собой, — отвечала ей Лукина, нежно придерживая за плечи. Один вечер — и они связаны. Лаура всегда была рядом. Всегда поднимала ей настроение. С ней стало слишком удобно. А без неё — невыносимо. Несколько часов, которые у нормальных людей отводились на сон, Третьякова тратила на раздумья и стихи (иногда и на прозу). Поток мыслей — отредактированных чувств — рисовались на бумаге строгими чёрными чернилами перьевой ручки, иногда завиваясь в цветы или листья, похожие на лавровые. «Она никогда не прыгала с парашютом. Нет, М. не была из робкого десятка, но так вышло. Она говорила себе, что ей просто не подвернулась возможность. Иначе она бы обязательно прыгнула. Она никогда не прыгала с парашютом, но то, что происходит прямо сейчас для неё как тот самый желанный полёт. Сначала ты стоишь у открытой двери самолёта, под тобой тысячи километров, мысли разного характера сбивают с толку. Люди редко погибают, но а вдруг сегодня не мой день? А вдруг это последнее, что я сделаю? Ты думаешь, что можешь отказаться, что можешь всё отменить, уйти и никогда это не вспоминать. Забыть навсегда свой провал, свою трусость и этот ядовитый животный страх. Но не можешь. Могущественная рука берёт тебя за ворот и скидывает в пропасть. Ты пытаешься ухватиться за воздух, упираешься лицом в ветер, но так и продолжаешь беспощадно падать. Лёгкие парализует вязкая паника, не позволяющая вдохнуть. А дышать и не хочется - хочется очень громко кричать, очень громко вопить во всё горло. Чтобы связки разрывались и чтобы капилляры лопались. Какая разница, если в конце умирать? А потом ты бы вспомнил о кольце, про которое тебе кто-то говорил. Кажется, нужно было его дёрнуть, чтобы выпустить парашют. Осознание свободы слишком опьяняет. Вырываешь ты это кольцо с корнями и зависаешь в воздухе, как поплавок на воде в безветренный день. Делаешь первый вдох, а воздух пахнет иначе - совсем не так, как на земле. Может тут он чище, а может весь твой мир перевернулся. Может это просто адреналин, а может ты и правда счастлив. Умиротворяющее спокойствие смешивается с бушующей энергией, заставляя сердце сильно напрягаться, чтобы выровнять пульс. Рвано дышишь и наблюдаешь за квадратами цветущих полей внизу. Наблюдаешь и точно знаешь — приземление будет мягким.» Строки из её дневника — сакральная тайна, раскрытая лишь одному человеку: только причине её размышлений — только Лауре. Уже спустя два года с ней просто хотелось прожить всю оставшуюся жизнь. Неминуемость такого исхода так же очевидна, как то, что солнце встаёт на востоке, а садится на западе. Заключая такие отношения женщинам пришлось многим пожертвовать. Вот только обретённое умиротворение того стоит. Бывало, Лукина просыпалась раньше Марии и не понимала, как когда-то рядом с ней спал мужчина. Она обнимала её через одеяло, тихо, чтобы не разбудить. Жизнь достигла пика гармонии и брюнетка всегда удивлялась тому, как сильно на людей влияет общественное мнение. Настолько сильно, что они теряют себя и обманывают окружающих. Зато сейчас всё позади. Поломанные семьи, споры из-за статуса их отношений, холод и молчаливые ссоры. Всё это осталось в далёком двадцать первом. Впереди лишь вечность нового. — Марусь, звони почаще, — просит Лукина, нежно разглядывая взрослую дочь в экране ноутбука. — Я не хочу вас с Марией Владимировной отвлекать, — улыбнулась Маша, довольная реакцией блондинки. — Мария Владимировна скоро купит себе отдельную квартиру и никогда не пустит туда Лауру Альбертовну и Марию Александровну! — недовольно ворчит женщина, подходя к столу с компьютером. Её образ в резиновых перчатках с тряпкой в руках только больше рассмешил Лукиных. — Уже купила, — довольно подтвердила Лаура, ладонью обхватывая сырую руку в перчатке. — Я очень за вас рада, — поддержала дочь. — Это хэппи-энд!. — А по-моему, это только первая глава, — глупая улыбка расплылась на лице Марии. — Ладно, писаки, идите и пишите свою первую главу. Пока, мам и Мария В... — чуть было не продолжила Маша, а блондинка уже почти снова начала ворчать, но девушка вовремя себя одёрнула и остановилась, мило улыбаясь. — Пока, — хором попрощались женщины. — Вот видишь! Она старается. Скоро перейдет на «ты», — звонко заключила Лукина, обнимая блондинку сзади и оставляя долгий поцелуй на шее, после чего пальцами начала щекотать талию. Третьякова, смеясь, вырвалась из цепких рук и наигранно пригрозила пальцем. — Ещё раз так сделаешь — от тебя и мокрого места не останется, — угрожала она, крутя в руках почти сухую тряпку. — Скажи это ещё раз и мокрое место точно останется, — вздёрнула бровями брюнетка. Мария, чувствуя накал, стянула перчатки, бросая их на пол, и толкнула женщину на кровать. Блондинка села сверху, опираясь ладонями над головой Лауры. Чуть склонилась, касаясь губами чужой мочки уха. — У меня есть к тебе очень личная просьба, — прошептала она, после чего прикусила нежную кожу. — Да? — на выдохе интересуется Лаура, пытаясь звучать обыденно. Мария смеётся ей в шею, вызывая мурашки на тонкой коже. Целует каждую: медленно и нежно. — Знаешь, там внизу, — сладко продолжает она, медленно ведя рукой по животу, задевая кожу через отверстия между пуговицами рубашки. Горячее дыхание обжигало шею, но женщина лишь вытягивала голову, предоставляя больше пространства. Лукина прикрыла глаза, нетерпеливо подаваясь бёдрами вперёд. Мария грубо схватила пояс джинсов, чувствуя в кулаке холод металлической пуговицы. Губами пересчитывала каждый миллиметр, двигаясь поцелуями к скуле. — Есть много коробок, которые нужно наполнить вещами и перевезти в нашу новую квартиру. Так что хватит дурачиться, Лукина, — блондинка встала с кровати, отпуская джинсы, подобрала перчатки и, самодовольно ухмыляясь, покинула спальню. — Вот же зараза... — выдохнула брюнетка, открывая глаза. — И нечего ругаться! — кричит с лестницы Третьякова. — К тебе сын прилетит через две недели, а у тебя даже дома нет, — Егор совсем скоро приезжает из английского пансиона. В этом году он получил грант и как бы не было больно его отпускать, Лаура сделала всё, чтобы он не скучал. — Вообще-то есть! И не дом, а квартира! — громко отвечает Лукина, выходя из спальни. — Правда без мебели пока... — добавляет она себе под нос и сталкивается с Машей на лестнице. — Что значит без мебели? — не поняла женщина, хмуря брови. Лаура округлила глаза, не зная, как объяснить случившуюся ситуацию. — Значит, что мебели там пока нет, — просто пожала плечами и продолжила спускаться. — И где мы сегодня будем спать? — У меня была шикарная идея. Смотрела «Волк с Уолл-Стрит»? Так вот, там Лео сделал себе кровать из денег... — быстро начала Лукина, но была перебита. — У тебя нет столько денег, — настаивала Мария плетясь следом за женщиной. — Да, но я посчитала, если пачка ненастоящих денег стоит... — Так! Я серьёзно спрашиваю, — насупилась блондинка. — Если серьёзно, то просто заберём отсюда матрас. Новым жильцам он точно не пригодится, — подмигнула она, поворачиваясь лицом к Марии. — Ладно, — выдохнула Третьякова, — ночь на матрасе провести не так уж и страшно. — Неделю, — быстро бросила Лаура, целуя женщину, пока та не успела рассердиться. Мария уже не в силах протестовать. Блондинка, стоя на ступень выше, склонялась над Лукиной. Она обхватила ладонями скулы, которые пять минут назад покрывала горячими поцелуями. Стало так наплевать (хотелось бы ей сказать крепкое словцо, но она даже про себя думает: «наплевать»). Такая мелочь — спать на полу. Такая мелочь — плохая погода. Всё, что было до неё — такая мелочь. Блёклая, тусклая рутина. Рядом с ней всё даже пахнет иначе. Раньше ей не нравились сладкие ароматы духов, но у Лауры тонкий вкус на парфюмы. Её сладкие духи стали негласным символом дома, её поцелуи — символом мира, её руки — символом любви. А когда она заглядывала в её глаза, каждый раз вспоминала, что после дождя всегда приходит радуга. Если сегодня ты запутался — ты не глупец. Если сегодня ты испытываешь нестерпимую боль — ты не сломанный. Если сегодня у тебя ничего не получается — ты не дурак. Если сегодня всё плохо, то однажды наступит то самое «завтра», в котором ты очень счастлив. Мария ждала своё «завтра» десять лет, но всё это того стоило. — Неделю — так неделю, — согласилась Третьякова, оставляя ещё один нежный поцелуй в уголке губ, пока в голове её кружилось лишь одно слово «люблю».