Акварель и гербарий

Аска-семпай всё время казалась непоколебимой, уверенной в себе девушкой — и, наверное, так думала не одна Кумико: в конце концов, сама она в этом оркестре была лишь одной из многих, многих первогодок, но едва ли в ком-то так же сильно, как в ней, играло обычное детское любопытство и желание знать всё обо всём или, быть может, искреннее удивление — удивление тем идеальным, совершенным образом, который создала вокруг себя загадочная девушка, называвшаяся вице-президентом оркестра. Её маска, её улыбка, её задорный, но такой холодный смех — всё это было фальшивым, всё это было отточено и отполировано до идеального состояния. Лишь бы никто не задавал лишних вопросов. Лишь бы никто не узнал. Лишь бы никто в ней и в её абсолютном совершенстве не разочаровался. — Аска-семпай… Я хотела поговорить. — Неужели о любви? В тот прохладный февральский день снег валил мелкими хлопьями, а воздух, несмотря на морозный ветер, был сухим и будто бы полностью лишён кислорода — иначе Кумико просто не могла объяснить то, почему при одном лишь взгляде на толпы выпускников начала задыхаться. В это не хотелось, не хотелось верить до последнего — но пришлось. Для кого-то сегодня всё это — оркестр, школьная форма, слёзы горечи из-за поражения и радостные выкрики короткого девиза — останется в прошлом. А Аска — такая неугомонная! — стояла, закутавшись в шарф, и даже не смотрела на уходящих одногодок. На её растрёпанных чёрных волосах лежали мелкие, хрупкие снежинки — они медленно опускались и таяли всё то время, что она стояла на улице, подняв голову вверх и смотря на серое небо. О чём она думала тогда? О чём думала постоянно? Не жалела ли о том, как сложилась её судьба? Не ненавидела ли себя за фальшивую улыбку, за неумение поделиться проблемами? Кумико этого не знала, а Аска… Аска просто не хотела доставлять проблем. Может быть, оно и к лучшему — что в памяти товарищей она останется дерзкой и смеющейся девушкой? — Поздравляю с выпуском, — через силу пробурчала Кумико и поклонилась: самой вдруг стало стыдно от собственного лицемерия. Некого поздравлять, да и не с чем. Взрослая жизнь, взрослые проблемы — весь этот мир «взрослых» пропитан несправедливостью и болью, наполнен разбитыми мечтами и забытыми великими целями. И разве хоть кто-то из сегодняшних школьников хотел бы очутиться где-то вдали от родных мест совершенно одиноким и потерянным? Аска никогда не выглядела мрачной — сложно было её представить такой. Как бы не хотелось, чтобы её, такую сильную и смелую, смотрящую в лицо неприятностям девушку, сломала новая, совершенно другая жизнь! — Брось. Ты же знаешь, я не люблю всего этого. За этим коротким ответом, казалось, скрывается целая история: прощания, слёзы, обещания, о которых многие забудут… Слушать, видеть всё это очень больно; Кумико и сама еле сдерживала рвущийся наружу отчаянный крик, пока бегала по школьным коридорам, надеясь отыскать нужного ей человека. Ей повезло — они встретились. Возможно, в последний раз. Кумико не помнила, о чём говорила, о чём так пламенно восклицала, словно не разговаривая, а читая поэму. На секунду ей показалось, что она вернулась в тот осенний день, когда со слезами на глазах умоляла Аску остаться и принять решение, о котором никто не пожалеет… — Не притворяйся взрослой! Ты всего лишь старшеклассница! Возомнила, что всё понимаешь, а на деле… Тогда Кумико не смогла договорить эту фразу, пусть и точно знала, что хотела сказать: Аске не была нужна эта маска, не нужны были бесконечные знания и фальшивая холодность. Они обе — маленькие, совсем маленькие девочки… Девочки, которым когда-то нужна была любовь и поддержка — и те девочки, которые её так и не получили. Только музыка, только нежные звуки чужой игры на один миг дарили иллюзорные ощущения тепла. — Ты человек-эуфониум, — однажды сказала Аска и искренне, по-настоящему улыбнулась. А Кумико ещё долго не могла понять смысл загадочной фразы: как человек, пусть и музыкант, может быть похож на собственный инструмент? Оказалось, что она, Омае Кумико, из таких — тех, кого не видно в общем числе, тех, кого заглушают; но даже это не мешает ей играть и тихо, почти из-за кулис поддерживать тех, кто сияет на сцене. Может, таково её призвание? — Я не хочу, чтобы ты покидала нас… Никогда. — Я не хочу, чтобы ты забыла обо всём… Ни за что. — Я хочу и дальше играть на эуфониуме с тобой! Мгновение — и в памяти всплыли драгоценные, почти что забытые моменты: и первые неловкие репетиции, и подготовка к конкурсу, волнение перед выходом в зал, где их ждали зачарованные слушатели… И тихая фраза: «Я не хочу, чтобы сейчас всё закончилось…» Как же много в их жизни отчаяния и страха, который они старательно прячут! Кумико помнила, с каким виноватым видом Аска стояла перед учителем и протягивала ему заявление об уходе. Кумико помнила, как безропотно она отреагировала на пощёчину матери и с какой нежностью потом убрала её руку от собственного лица. Ни разу не усомнившись в самой себе и в своём выборе, Аска осталась верной ему до самого конца. Те осенние дни оставили в памяти яркие, светлые воспоминания. Яркое солнце и его прощальные поцелуи на замёрзших щеках и чей-то еле-еле слышный голос — таким был первый ноябрь в старшей школе для Кумико Омае. А для Аски… Он стал последним. И потому она, словно совершенно не собираясь взрослеть, выбегала из корпуса на перемене и в перерывах между репетициями, прыгала в собранные кучки разноцветных листьев, сгребала руками и тут же подкидывалая их, заворожённо глядя на то, как невесомые вестники предстоящей зимы снова и снова падали на землю. — Тебе бы посерьёзнее быть, Аска-семпай, — заметила Кумико. Она стояла поодаль, сжимая в руках и свою, и чужую сумку с нотами — и зачем она только согласилась на это? Или, может, чья-то мимолётная радость всё-таки стоила этого? — А ты, Омае-чан, как всегда, сама серьёзность. Ну же, смелее! — в привычной насмешливой манере воскликнула Аска и громко рассмеялась, не боясь, что её кто-то услышит. — Веселись, пока есть время! — Время будет, — проворчала Кумико, но всё же невольно улыбнулась: было в чужом голосе что-то такое светлое, чистое и детское, что заставляло отбросить все ненужные мысли. Он, будто преодолевая все преграды, стремился вперёд и пронзал сердце, говоря, что жить нужно прямо сейчас, только этим моментом. Только это самое «сейчас» имеет значение. Почему же нельзя сохранить каждый момент жизни, как гербарий? Почему нельзя бережно пересматривать его раз за разом, ощущая не только грустное чувство ностальгии? Осень ведь довольно скоро прошла, да и зима подходила к концу. На дворе стоял февраль, а выпускные экзамены уже словно стучались в двери бедных, не знающих отдыха третьегодок. Но Аска, кажется, была готова ко всему: она тщательно выводила, рисовала свою жизнь полупрозрачной акварелью, обманывая всех — и саму себя. Даже сейчас, так и не желая говорить ужасные слова напоследок. — Я не хочу прощаться! Пожав плечами и чуть заметно нахмурившись, она прошла мимо своей ученицы и тихо проговорила: — Так и не прощайся. Если бы всё было так просто! Кумико опомнилась только тогда, когда Аска спустилась по лестнице и обернулась: её тёплые ладони, бережно отданная в чужие руки нотная тетрадь — всё это отзывалось незнакомым грустным трепетом в душе. — До встречи! — крикнула ей Аска и помахала рукой — так, словно завтра они снова придут на репетицию и будут вместе учить свою партию, готовясь к очередному конкурсу. Розовые галстуки первогодок останутся где-то позади. И Аска — Аска-семпай останется в прошлом. Ничего этого больше никогда не будет, — Кумико точно об этом знала! — по школьному двору разнёсся новый выкрик — громкий и, кажется, отчаянный: искреннее и в то же время обманчивое «хорошо» ей пришлось оставить в своей душе невидимым, тяготящим грузом.