За забором из розового кирпича [Альфа]

Четырнадцать лет назад [по времени Города] Восемьдесят четыре года назад [по времени Замка Вечности]       Россия смотрит на розу, ласково гладит её нежные лепестки пальцами. Роза была жёлтая – всего один, едва распустившийся бутон. Жёлтая, как солнце, жёлтая, как подсолнух, но совсем не такая, какой её хотел видеть Россия.       Он вдохнул в себя воздух сада и поморщился. Нет, эту розу он не будет дарить Союзу. А лучше, чтобы Союз её вообще не увидел. Как и всегда, будет насмехаться – «ты что, омега?» Россия и сам знал, что не омега.       Занятия для омег ему всё равно нравились больше. Как будто бы Союзу вообще было до этого какое-то дело. Россия любит шить и вышивать, готовить, заниматься садом, убираться в Замке и убивать. Союз сказал, что убивать омеги точно не любят. Но наверняка соврал – ведь самому ему часто, судя по рассказам, приходилось убивать.       На высоком дубе рядом с розовым кустом засвистела птица. Россия свистнул ей в ответ, подзывая. Птица чирикнула. Тогда Россия вытащил из кармана кусочек хлеба. Птица свистнула раз, другой, и слетела с ветки к нему на руку. Россия тут же схватил её двумя ладонями и свернул шею. Птица обвисла в его руках, её тело тут же расслабилось, а крылья безвольно опустились.       Желая похвастаться трофеем, Россия побежал по заросшей травой садовой дорожке к Передней Башне. У дверей он приветственно кивнул сфинксам и потянул за ручку в виде песочных часов.       В прихожей было прохладно, как и всегда – Россия особенно хорошо это почувствовал босыми ногами.       Почти прямо перед дверью лежало тело.       Пощёчина.       Всё произошло так резко, что голова России по инерции дёрнулась назад. Щёку обожгло болью, но ненадолго — даже царапины от чужих ногтей зажили почти мгновенно.       В стенах Замка Россию было невозможно ранить.       — Тебя не было месяц! — взвизгнули рядом. Россия моргнул.       Неужели он и правда потратил на поимку Союза столько времени? Эта мысль согрела его, и он невольно улыбнулся. Какой же, Союз, всё-таки, сильный. Даже Рейха Россия поймал не больше, чем за десяток минут. Месяц, м-м-м. Потрясающе.       Задумавшись, он не заметил, как чужая рука соскользнула с его локтя. Только мотнулись в воздухе голубые волосы, и эта рука оказалась на чужом горле. Америка захрипел.       — Убери свои грязные руки от моего альфы, — шипение Союза пробирало до мурашек, особенно учитывая, что Союз за горло поднял США над полом. — В этом доме ты не больше, чем шлюха. Ты понял меня?       — Д-д…       Союз сжал горло сильнее и резко отпустил. Америка куклой свалился на пол. Россия недовольно прикрыл глаза, когда по ушам резанул этот грохот.       — Я просил не вредить им, — спокойно произнёс он, шевеля пальцами — синяки на шее США поблекли, а после и исчезли вовсе. Краем глаза он заметил Германию и Рейха, стоявших чуть дальше по коридору. Рейх явно волновался, но не слишком — он с самого начала знал правила игры, и его всё устраивало. Германия же вообще отличался ледяным спокойствием. «Обиделся, — подумалось России. — Но на что?»       Союз цыкнул.       — Я только показал ему его место. Он даже не претендент в жёны, он фаворит. Другое название — любимый наложник, — Союз презрительно скривился и пнул лежащего в растерянности на полу США босой грязной ногой. Тот охнул — теперь на нём явно появился ещё один синяк. Россия со вздохом залечил и его. — Жалкий слабак. Какое он право имеет предъявлять тебе обвинения? К тому же, такие тупые.       — Он волновался, — Россия поджал губы, присел на корточки и осторожно потрогал шею США. Тот ответил ему обиженно-грустным взглядом. — Где-то ещё болит, малыш?       — Нет, спасибо, — Америка попытался вяло улыбнуться, но Союз, решивший пройти дальше по коридору, сделал это прямо через Америку и наступил пяткой ему на член. США сдавленно пискнул, поджимая к себе ноги, а Союз равнодушно пошёл дальше.       На нём всё ещё была грязная, большая ему больничная роба, но помимо этого сам по себе он представлял собой дикое зрелище — в волосах помимо отсутствия клока волос, образовались несколько нераспутываемых комьев, кое-где застряли листья и даже ветки.       — Брысь, — Союз толкнул опешивших Рейха и Германию в разные стороны и прошёл дальше.       — Куда это он? — пробормотал Америка. Россия со вздохом поднял его на руки, закинул себе на плечо и пошёл вслед за Союзом.       — Малыш, — начал Россия. Они спокойно шли по коридорам, и, хотя спина Союза исчезла где-то впереди, Россия точно знал, куда идти. Америка ехал у него на плече, цокот каблуков Германии и Рейха слышался позади. — Скажи мне, зачем ты повёл себя так?       — Я беспокоился, — не моргнув глазом — хотя Россия видел только его поджавшуюся попу — соврал Америка, копируя ложь России.       — Хорошо, — мягко согласился Россия. Америка на его плече вздрогнул. — В следующий раз ты мог бы беспокоится не так… Резко? Если тебя беспокоит моё долгое отсутствие, мы можем сесть и в спокойной обстановке всё обсудить.       — Я… На самом деле, я ревновал, — Россия улыбнулся, когда затылком ощутил, какую скорбную рожу США скорчил идущим позади Германии и Рейху. — Рей говорил, что это плохая идея. И Германия глаза закатывал.       — Правильно делали, получается? — незлобно фыркнул Россия. Они поднимались по лестнице, когда он вдруг заметил, что Рейх пошатнулся и начал падать. Россия вздохнул, и Рейх чудом избежал падения, оглянулся, потёр локоть, нахмурившись.       — Что там? — шепнул ему Германия.       — Показалось, — Рейх мотнул головой и продолжил подниматься. Америка, занятый тем, что дулся, сцены не заметил. Россия улыбнулся.       — Что это за лестница? — недоумённо спросил Германия. — Никогда здесь раньше не был.       У лестницы были прекрасные перила — палочки были стеблями подсолнухов, а верхняя перекладина — их головками, вырезанными из дерева. Они не были покрашены краской, только отполированы и покрыты прозрачным лаком. Ступени лестницы усеивали изображения мёртвых существ и частей их тел. Россия обожает эту лестницу — она была одной из тех редких вещей, что они с Союзом создавали вместе когда-то давно.       Очень, очень давно.       — Ты её не видел. Союз закрыл Башню, когда его забирали, — Россия пожал плечами и ласково пробежался кончиками пальцев по перилам, оглаживая лепестки подсолнухов и их сердцевины. — Никто из вас не смог бы попасть сюда.       — Он так может? — вполголоса спросил Рейх.       — Может и имеет право. В конце концов, это его башня, — улыбается Россия. — Сейчас по коридору направо. Не смотрите никуда — тем более, назад. Не осматривайтесь, ничего не трогайте, двери не открывайте — Союз запечатал Башню не просто так. Старайтесь, по возможности, смотреть только на мою спину, или, по меньшей мере, на меня.        Он остановился и задумчиво вздохнул.       — Я не ручаюсь, — продолжил он, — что это место вас не покалечит, но понимаю, что убедить вас не идти сюда нет никакой возможности, — он поправил всё ещё дующегося США на плече. — И, Америка, прошу тебя, держись за меня, за Рейха, или, в крайнем случае, за Германию или Союза. Это место сожрёт тебя, и не подавится.        Америка надулся сильнее.       — Ты понял меня? — с нажимом переспросил Россия.       — Угу, — США шмыгнул носом.       — Отлично, — и только теперь они пошли дальше. Германия старался смотреть прямо перед собой, но глаза то и дело соскальзывали на черепа, изображённые на полу, смотрящие на него в ответ пустыми глазницами. Ему вспомнилось вдруг, с какой лёгкостью Союз открыл дверь в Замок — будто она ничего не весила. Германии едва удалось открыть её хотя бы на приличную щель, а Союз с одного пинка раскрыл её нараспашку, и дверь его послушалась — даже не скрипнула, а лишь впустила, будто он король.        Россия вперёди незатейливо напевал что-то себе под нос. «Союз скорее королева, — вздохнул Германия про себя, — мы с Vater — принцессы, а США — фаворит. Противное слово, — он поморщился. — Главное, чтобы королю нравилось».        Россия, будто чувствуя его настрой, шутливо шлепнул Америку по заднице. Тот надулся сильнее.        «Что ж, его определенно всё устраивает».       — Пришли, — Россия распахивает одну из дверей и заходит внутрь — всё ещё с Америкой на плече — и приглашает Рейха с Германией вслед за собой, после чего плотно закрывает за ними всеми дверь.        Но они этого не замечают, поглощённые удивительным зрелищем, представшим перед их глазами.        Это ванная. Самая шикарная из всех, которую они только видели — все трое. Несмотря на то, что она запыленная, она всё равно представляет собой нечто великолепное, превосходящее человеческое понимание.        Вместе с тем, она выглядит пугающе.       Одна стена представляет собой огромное зеркало — от потолка и до пола. Все остальные стены — потолок и пол в том числе — из чистого золота.        И подсолнухи. Они везде.        Подсолнух на ручке крана раковины — в сердцевину вставлен светло-коричневый янтарь. Душевая кабина длинной в стену, противоположную стене-зеркалу, вся изрисована полупрозрачными, воздушными подсолнухами. Все дверцы закрыты, вода включена, и сквозь головки и лепестки подсолнухов в душевой кабине можно разглядеть сгорбившийся силуэт Союза.        Чуть дальше, за внушительной раковиной, стоящей у стены-зеркала, в пол встроена огромная ванная. Приглядевшись, можно заметить крохотные подсолнухи по её краям с янтарными капельками в сердцевинах.       — Осторожно, малыш. Помогите-ка мне, герр, — Россия переложил Америку в руки Рейха. Рейх послушно поддержал США за талию.       — Ой, — пробормотал тот. — Кажется, мне сложно шевелиться. У меня паралич?       — Нет. Конечно нет, — Россия качает головой, поворачиваясь к душевой кабине и делая шаг в сторону силуэта Союза, заодно прихватывая полотенце с изображением подсолнухов с крючка на стене. — Просто это место не любит слабых. Оно пытается тебя задушить. Не отстраняйся от герра Рейха ни в коем случае. Германия, ты хорошо себя чувствуешь?       — Сносно. Только голова…       — Возьми герра Рейха за руку. Его силы хватит, чтобы удержать вас обоих в сознании в течение нескольких часов. К тому времени мы уже уйдём отсюда, — Россия раздвинул дверцы душевой кабины. Союз уставился на него оттуда — мокрый, злой, взъерошенный. — Не распутывается? — спросил он у Союза с сожалением.       Союз фыркнул и, проигнорировав подставленное полотенце, вышел из душа абсолютно голый, шлёпая босыми ногами по полу. Он подошёл к раковине, придирчиво посмотрел на себя в зеркало. Волосы от влаги прилипли к голове, щёки ввалились внутрь, тонкий нос теперь был отвратительно острым, а на то, что было ниже шеи, и смотреть было страшно. Рёбра выпирали, живот прилип к позвоночнику, от шикарных некогда бёдер не осталось и следа.       — Их всё равно пришлось бы обрезать, — Союз дёрнул плечами — Россия-таки накинул на него полотенце с подсолнухами. Взгляды трёх детей, любопытные и неприкрыто откровенные, которые никто даже не собирался прятать, откровенно раздражали. Хоть бы от зеркал прятались, идиоты. Россия над плечом Союза печально вздохнул.       — Я сам, — сказал он, и Союз приманил из шкафа электробритву. Больше всего Россия любил именно его волосы. Когда-то они были великолепного золотого цвета, тяжёлые и толстые, переливающиеся яркими искрами даже в темноте — словно он был Рапунцель.       Но теперь от былого великолепия не осталось и следа. Союз высушил остатки — почти обрезки — своих волос щелчком пальцев, и Россия принялся осторожно их сбривать.       Три пары сочувствующих глаз в зеркале стали раздражать Союза пропорционально сильнее.       Россия был аккуратен — оставил ему короткий ёжик волос, едва покрывающий голову, но — оставил. Союз фыркнул, разглядывая себя в зеркало.       — Почему они не в регламентированной одежде? — спросил он.       — Потому что я ещё не говорил им, — Россия поджимает губы. Союз цокает.       Он махает тонкой, почти прозрачной кистью руки в сторону шкафчиков. Дверцы распахиваются, и любопытным взглядам открываются ряды одежды, преимущественно красной, жёлтой и коричневой. В глазах рябит, потому что на каждом платье, на каждом костюме и каждой рубашке пестрят подсолнухи. На верхних полках хранятся ожерелья, серьги, броши, и все они — в форме осенне-жёлтых цветов.       Одно платье, ярко-красное, с подсолнухами по подолу и по высокому воротнику, снимается с плечиков и летит прямо к Союзу. Тот лишь поднимает руки вверх, и платье надевается на него само. Рукава свободным полупрозрачным шёлком обернулись вокруг плеч, платье обтянулось и село идеально. Один край сполз с бедра — по бокам были длинные разрезы до самой талии; край платья опускался едва-едва ниже тощих, оббитых колен. Несмотря на то, что платье выглядело роскошно, его всё равно не пощадило время — кое-где ткань истёрлась и даже немного вылиняла, но в целом общий вид это портило не слишком сильно.       — Чем это платье лучше той одежды, что я тебе подарил? — голос России казался спокойным, однако у трёх невольных зрителей начала этого диалога внезапно глаза вылезли из орбит. Германия тихо кашлянул, Америка нахмурился. Рейх лишь задумчиво качнул головой, поближе прижимая к себе США и теребя руку Германии.       Потому что в обычное время Россия не выказывал никаких эмоций, кроме сдержанной радости и мягкой укоризны. Исключением были страсть и нежность, но они почти не проявлялись вне постели.       Теперь в его голосе звучала скрытая, но оттого наоборот очевидная — для всех — обида.       Россия не обижался ни на что. Ни на попытки его омег убить друг друга, ни на их личные предвзятости к нему в частности и к альфам к целом, ни на… Пощечину Америки.       А сейчас обижался. И на что? На совершенную ерунду.       — Это платье я купил сам, — отозвался Союз.       — Ты мой омега. У нас должен быть общий бюджет, — сладко пропел Россия, хотя в отношении Рейха, США и Германии об общем бюджете и не заикался, но ведь Америка явно имел огромнейшие сбережения после круглосуточной подработки проституткой, Рейх был гол как сокол, а Германия имел средний, но вполне приличный достаток. Вопрос с деньгами Россия в их плане решил просто, выдав каждому по безлимитной золотой кредитке, и больше они об этом не говорили.       А тут такой финт.       — Общий так общий, — хмыкнул Союз, и из шкафа к нему поплыли серьги-подсолнухи с янтарными сердцевинами. — Я в любом случае оставляю за собой право иметь личные сбережения, и ты не можешь это право заблокировать. Но даже если каким-то образом сможешь… Я всё равно буду носить только ту одежду, которую хочу.       — Ты так и не сказал, чем плоха моя, — голос России стал прохладнее на несколько градусов.       — Я и не говорю, что она плоха. Я говорю, что не буду её носить, — он словил серьги-подсолнухи на лету в свои ладони и сейчас внимательно рассматривал их янтарные сердцевины.       — Я понимаю, что ты говоришь. Но не понимаю причины, — Россия отвернулся от Союза, как будто ему было больно на него смотреть. Вместо этого он сверлил взглядом подсолнух на ручке крана. Подсолнух задумчиво поблескивал янтарём в ответ, и внутри него проступали два тёмно-коричневых пятна и парочка оранжево-охровых, но они нисколько не портили прекрасный камень.       — Ты понимаешь, — Союз качнул головой, задумчиво поглаживая янтарные серьги большими пальцами.       И тогда случилось оно.       В груди России зародился глубокий, глухой и почти подавленный рык. Союз поднял голову и, обернувшись — подол алого платья взметнулся, хищно обплывая и обволакивая тощие бёдра — посмотрел на чужую спину.       Россия вздрогнул. Никто никогда не видел, как Россия теряет контроль. Но сейчас он потерял его — над собой и над ситуацией.       Он резко обернулся и внезапно опустился перед Союзом на колени.       — Я знаю, что ты скажешь, — прошептал он Союзу в живот, обнимая его за талию. — Не надо.       Союз не сказал, фраза застыла у него на губах, но всё равно повисла в воздухе, и только двое из присутствующих знали, как она звучит.       Ты такой же, как твой отец, альфа.       — Серьга. Можешь сломать её, если для тебя это важно. Больше я ничего не буду носить из твоих… подарков.       Некоторое время Россия мерно дышал ему в живот.       — Ты не можешь?       — Да. Старые. Жаль, — Союз провёл ладонью по белым волосам России, растрепав их. Впрочем, они тут же вновь легли ровно. Видеть их седыми и настолько послушными было пугающе.       Как ужасно они вились раньше, и какими они были огненно-рыжими — сумасшедшие, великолепные волосы, совсем не похожие на прямые чёрные волосы того, от кого Россия был зачат.       Как хорошо, что теперь они белые. Белый с чёрным не перепутать даже в темноте. А рыжий ещё можно было.       — Настолько? — пробормотал Россия. Как жаль, что у него было такое отвратное имя. И отвратный голос. Но глаза — глаза другие. И волосы. Надо помнить об этом.       — Это потому, что тебе это важно, тупой альфа, — прохрипел он. Так страшно было позволять ему касаться себя. Каждый раз заново заставлять себя терпеть прикосновение альфы, не будучи при этом под дозой или хотя бы чуть-чуть навеселе, это как добровольно шагать в пропасть, не зная точно, когда скалы растерзают твоё тело, но всё равно ожидать этого каждую ужасающую секунду полёта.       Вместе с тем, Россию хотелось обнять. Плевать на мерзкий альфий запах, заставляющий омежью сущность в панике скулить, плевать на ужасный голос и слишком близкие к талии руки, Союз хочет обнимать единственное в своей жизни существо, которое искренне его любит. И которое любит он сам.       — Спасибо, — выдохнул Россия, и его голос стал чуть меньше походить на тот.       — Поднимайся. Альфа не должен стоять на коленях перед омегой, — ровно заметил Союз.       — Хочу и буду, — ответил Россия, и в его голосе позвучали те самые нотки, которые так просто было принять за детскую обиду, но Союз знал, чем они были на самом деле, и в России это тоже неискоренимо, как не старайся из него выбить.       «Я альфа, и если я так решил, то будет так, как я хочу».       — Постоишь на коленях в следующий раз. Понимайся, пока я не передумал.       Россия тут же вскочил на ноги и засиял, как начищенный янтарь. Союз раздражённо цыкнул, но протянул ему обещанную серьгу.       Америка мотнул головой, и Рейх прижал за талию ближе к себе. Но Америке надо было вертеться, как Рейх не понимает! Там же сейчас что-то такое интересное происходит, он обязательно должен знать.       Германия почти закрывает ему обзор, и потому Америка плавно скользит подбородком ему на плечо и видит спину России. Потрёпанная футболка вкусно обхватывает его мышцы, и на секунду Америка позволяет себе засмотреться.       А потом — хрусть — ломается серьга-подсолнух у России в ладони. Янтарь сердцевины течёт сквозь пальцы, словно песок, лепестки печально обвисают, и лишь крючок торчит между средним и указательным нетронутым.       Россия сдувает пыль с руки и разжимает кулак. Вместо подсолнуха в нём крохотный птичий череп. Через секунду новая серьга уже у Союза в ухе, и вторая — по-прежнему подсолнух — тоже занимает своё законное место.       Америка оглядывается и сглатывает.       Теперь вместо подсолнухов на него отовсюду смотрят черепа.       Везде только птичьи, с длинными и короткими клювами, с пустыми глазницами и — настоящие настолько, что можно ощутить тяжёлый душный смрад, который бывает в любом месте, где регулярно бывает много мёртвых и не очень живых. Этот запах не выветрить и не перебить, он сладковатый, гнилой и усыпляющий, он шепчет: «Окунись, вбери в себя мою негу, останься со мной, ведь я самое прекрасное, что может быть, ты больше не почувствуешь боли, ты больше не почувствуешь страха, только ляг в мои объятья, накройся крышкой деревянного гроба и спи — вечность».       «Нет, — подумал Америка, цепляясь за Рейха, вжимаясь носом Германии в плечо, пытаясь их запахами перебить стоящий вокруг смрад, — нет. Не сейчас».       «Будь ближе. Царапать дерево в приступе удушья, когда ты ниже уровня земли на несколько метров — вот истинно прекрасная смерть».       «Нет», — вздрогнул Америка и мир померк.       Он очнулся от того, что что-то светило ему в глаз. И сразу навалилось давление твёрдого дерева на щеку, ощущение затёкших ног и задницы, согнутые под неправильным из-за туфель, упирающихся в пол, лодыжки, сгорбленная спина.       Он спал на чём-то очень для этого непригодном. Такой вывод был сделан хотя бы потому, что он сидел.       — Проваливайте, — прошипел на ухом чужой голос. О. Этот голос Америка узнает из тысячи. Грубый, сиплый, совсем не похожий на голоса большинства омег, он принадлежал его бывшему почти супругу любовнику. Одному из. В конце концов, у Америки было их огромное количество.       Он разогнул спину, сладко зевнул, складывая ноги под столом в более правильное положение и раскрыл глаза.       Они были в столовой Центральной Башни — той самой, что принадлежала России. Америка уже был здесь — по правде сказать, только здесь изо всей Башни России. Его альфа объяснял это тем, что в остальных помещениях крайне опасно, а Америка подробнее не расспрашивал.       Дни в Замке Вечности текли медленно, как патока. Сначала Америка и Рейх были вдвоём. США просыпался, потягиваясь в постели в Южной Башне, и прозрачная изнутри крыша тринадцатого этажа показывала, как низко ещё солнце и как почти скрылась за горизонтом огромная сине-зелёная, с ладонь Америки, луна. США оглядывал сад, цеплял взглядом сгорбленную фигуру России у фонтана. Ни разу Америка не видел, чтобы он спал. Впрочем, Америка вставал около семи, вполне возможно, Россия раньше — эта деталь его не трогала. Он любовался остальными башнями, задерживая взгляд на Западной — Рейх наверняка уже встал.       Он соскальзывал с кровати в шёлковой голубой пижаме, пихал ноги в тапочки в форме акул, шёл в ванную. Потом, после всех водных процедур, позёвывая топал по проходам между башнями к Центральной, спускался на парочку этажей ниже по витой лестнице, перила которой украшали искусно сделанные из белого с розовыми прожилками мрамора маргаритки.       Столовая встречала его высокими стрельчатыми окнами, большими часами, все стрелки которых замерли на двенадцати и столом на шесть человек. За стулом во главе стола непременно уже сидел Россия, по правую руку от него — Рейх. Америка садился по левую, но стул рядом с Россией оставлял пустым, всегда садясь чуть дальше. Ему казалось, это место принадлежало не ему. Когда появился Германия, всё встало на свои места — этот стул был именно его. А четвертый стул — рядом с Рейхом и напротив Америки — наверняка принадлежал Союзу. Последний стул — напротив России — был для гостей.       И сейчас в нём сидел Союз, а стул напротив Америки по-прежнему пустовал.       Америка озадаченно моргнул. Справа от него сидел Германия, слева, с торца стола — Союз. Рейх тоже был здесь, только России не было.       — Вы должны уходить, пока не поздно, — просипел Союз своим надорванным голосом, и серьга-птичий-череп колыхнулась у него в ухе, когда он подался вперёд, обращаясь почему-то только к напряжённому Рейху. — У вас ещё есть шанс. По крайней мере, у тебя и у Германии. Выведи его к забору, запирайте башни и проваливайте отсюда. Быстрее.       Союз привстал со своего стула, упираясь руками в столешницу, ножки скрипнули, а Союз вновь зашипел, лихорадочно вглядываясь своими бешеными глазами в Рейха. Из-за второй его щеки стало видно серьгу-подсолнух. И как ему не тяжело такое носить?       — Я знаю риски, — Рейх вздохнул. — Я был на других этажах, и внизу тоже. Пусть и не везде — он не показал мне всё, я не настолько наивен. Но то, что я видел, меня не испугало.       — А Германия? — продолжил допрашиваться Союз. — Ты думаешь, он хоть когда-нибудь будет к этому готов? Ты думаешь, он сможет принять его?       Америка скосил глаза направо — Германия был бледнее белых роз в саду России, особенно хорошо это ощущалось на контрасте с его чёрными волосами. Очки сползли на нос, но Германия их не поправлял — лучший показатель его душевного состояния.       — Всё в порядке, папа. Я предполагаю, что там может быть, — несмотря на это выдавил Германия. — Россия… Рассказывал мне о своих увлечениях. Я… Я справлюсь с этим.       — Не справишься, — отрезал Союз категорично. — Я в твоём возрасте не смог справиться с этим, и ты не сможешь. А этого, — Союз перевёл свой дикий взгляд на Америку, и тот невольно вздрогнул. — Вообще лучше вышвырнуть, пока не скопытился.       — Ага, — кивнул США. — А ты останешься один на один с нашим альфой, который будет принадлежать только тебе, и никого даже не придётся убивать. Ни конкурентов, ни чужих в вашей с ним постели, ни-ко-го.       — Ты идиот. Ты не чувствуешь, что у России сейчас будет срыв? Вам надо бежать.       — Бежать? Далеко собрались? — Америка вздрогнул, вздрогнули и Германия с Рейхом, один Союз лишь неуютно пожал плечами и опустился обратно на свой стул. Серёжки в его ушах колыхнулись, когда он сложил руки на груди. Россия медленно вошёл в столовую, улыбаясь, как и обычно. Только его штаны и низ футболки были в пугающих алых брызгах. Америка шумно сглотнул.       Россия сел на своё место, прямо напротив Союза и немигающе уставился на него. Америка заметил на носу в России маленькую коричневую крапинку.       — Ничего не случилось, — произнёс Россия, улыбаясь шире. Уголки его губ едва заметно дрожали.       — У тебя кровь на носу, — сказал Рейх.       — Да? — Россия перевёл немигающий взгляд на его. — Боже, я же всё стирал. Кстати, Союз был прав, вы бы успели сбежать, герр. Но только вы, Германии такое, к счастью, не под силу.       — А мне стоило? — Рейх вытянул из кармана своих брюк сигару, вставил её в зубы и прикурил, чиркнув зажигалкой. — Судя по твоему виду, определённо.       — Это не… Не что-то разумное. Просто кошка, — Россия почти оправдывался. — Она не должна была топтать сад.       — А если я буду его топтать? — Рейх вопросительно склонил голову на бок.       — Вы не будете, — Россия улыбнулся шире. — Это просто кошка. Я держу себя в руках. Кошка была одна, и к тому же она уже была старой. Я просто избавил её от боли.       — Я тоже не слишком молод, — фыркнул Рейх.       — Я себя контролирую, — с нажимом произнёс Россия.       — Хорошо, если так, — глаза Рейха были холодны. США помнил этот взгляд. Тот самый.       Россия глубоко вдохнул и медленно выдохнул.       — Прошу прощения, — ровно произнёс он. — Итак, даже если вы могли сбежать, вы этого не сделали или не успели сделать.       Россия сложил пальцы домиком.       — Я разрешаю сделать это сейчас. Вы можете уйти, любой из вас, — двери за спиной России приглашающе распахнулись. Сами. — Если вы сомневаетесь или не уверены. Это разрешение действует до конца дня. Всё ещё можно переиграть с минимальными потерями. Потом я вам такого шанса не дам.       За столом повисла тишина.       — А ты изменился, — спустя несколько минут произнёс Союз. Америка вздрогнул.       — Всё меняется, — Россия улыбнулся, как улыбался всегда, но его улыбка, впротивовес обычной и спокойной, теперь казалась чужеродной на его лице. — А пока вы думаете, я расскажу вам, кто я и почему вам стоит меня бояться.       — Как вы знаете, я дитя близкородственной связи, — начал Россия, скользя пустым взглядом по интерьеру столовой. — Мой отец и Союз не были истинной парой, однако по роковой случайности они зачали меня.       — Но близкородственные связи запрещены, — тихо озвучил очевидное Америка. Взгляд России на секунду задержался на нём, но потом поплыл дальше.       — Даже если запрещены, — Россия вздохнул. — Мало кто знает, почему. Однако мой отец знал.       Россия помолчал немного, кусая губу. Америка никогда не видел его таким нервным.       — Вы все постоянно замечаете, что я непохож на других альф. Проблема в том, что так и есть.       — Что ты имеешь ввиду? — беззаботно спросил США. Рейх и Германия одновременно пронзили его презрительными взглядами. Америка улыбнулся им.       — Близкородственные связи запрещены из-за детей, — Россия нервно облизал губы и спрятал свой блуждающий взгляд в стол. — Мои родители должны были убить меня, едва я родился. Задушить в колыбели, утопить, отравить — что угодно, только не позволять мне продолжать жить.       США взглянул на Союза. Тот выглядел холодно и равнодушно, как будто где-то глубоко внутри был с Россией полностью согласен.       — Я во много раз сильнее других альф, это правда, — Россия посмотрел на свои руки. Кончики их пальцев подрагивали. — Но обратная сторона этого отвратительна. Если бы я мог стать слабым, но без этой стороны, я бы променял всю свою силу на это.       США поёрзал на месте. Ему было до жути любопытно, что же такого Россия скрывал. Судя по бледным лицам Германии и Рейха, они, по меньшей мере, уже догадывались, о чём сейчас пойдёт речь. Союз уже знал. Значит, Америка был единственным, кто не в курсе. Не то чтобы это обижало — скорее интриговало ещё больше.       — Я люблю убивать, — медленно произнёс Россия. — Я люблю смерть в любом её виде. Есть убийцы, которые делают это ради выгоды. Я убиваю для удовольствия, хотя иногда могу совместить приятное с полезным.       Пару мгновений все молчали.       — И это всё? — разочарованно протянул США. — Ты хотя бы некрофил?       — Нет, — Россия склонил голову на бок.       — Ну-у, — США подпёр щёку рукой. — Тогда каннибал?       — Нет.       — Я думал, будет что-то пострашнее. Например, что ты любишь еблю в глазницы, и нам каждому придётся вырвать себе по глазу, — США зевнул. Германия зажал себе рот рукой, а потом выбежал из столовой. Рейх, выглядящий сильно позеленевшим, проводил его сочувствующим взглядом.       — То есть, ты не имеешь ничего против? — Россия внезапно улыбнулся, и улыбка его была гораздо более настоящей, чем еще минут пять назад.       — Кто из нас не убивал? — США философски пожал плечами. — Разве что Германия. К тому же, я видел куда более извращенных альф, чем ты, и они вовсе не были детьми инцеста.       — Хорошо, — Россия откинул свои длинные белые волосы за спину и вновь стал почти обычным Россией, каким был перед ними всегда. — И ещё кое-что. Я говорил вам, что вас будет четверо, но как бы… Не совсем. Четверо с половиной.       — Только не говори, что с нами будет пол чьего-то трупа, — мрачно процедил Рейх.       — Ну, в каком-то смысле, с нами будет целый труп, — Россия вздохнул и нахмурился. — Я схожу за Германией.       Он вернулся через пару минут, поддерживая Германию под руку, и осторожно усадил его по левую сторону от своего места, потом со вздохом опустился на стул сам.       — Итак, — он положил руки на подлокотники. — Как видите, у нас осталось одно свободное место. Есть предположения, кто это может быть?       — Кто-то замужем, и ты не смог его выкрасть? — сделал предположение США.       — Поверь, такая помеха, как альфа, женатый на моей истинной паре, мне бы не препятствовала, — Россия улыбнулся, и температура в столовой внезапно похолодела на несколько градусов.       — Хм, — Рейх почесал подбородок. — Ты не смог понять, кто это?       — Не совсем. Я на девяносто процентов уверен в том, кто именно остался. Германия и Союз со мной согласны, так что это мозговой штурм специально для тебя и США.       — Вот мне интересно — у тебя задница от такого количества омег не слипнется? — буркнул США.       — А он не омега, — Россия медленно облизнулся. — И я этому факту невероятно рад.       — У нас будет ещё один альфа?.. — прошептал Рейх. Союз фыркнул. Лицо Германии осталось непроницаемым.       — Думай, — ответил Россия. Казалось, он искренне наслаждался их попытками догадаться, кто это. — Как только вы поймёте, я призову его.       — Он не альфа, — внезапно уверенно заключил Рейх. — Он гамма.       — Вы как никогда близки, герр, — не стал отрицать Россия.       — Но он мёртв. Он мёртв, ведь правда? — Рейх в упор посмотрел на Россию.       — Он однозначно не жив, — Россия откинулся на спинку стула. — Но и не мёртв.       — Это невозможно, — Рейх скрестил руки на груди. — Он умер. Насовсем.       Казалось, он убеждает сам себя.       — Германия, — протянул Россия, сладко улыбаясь, — не ошибается. Вам ли не знать, герр.       — Я предполагаю, что вывод России близок к истине, — сухо сказал Германия, поправив прямоугольные очки на переносице.       — О чём речь? — вклинился Америка, переводя взгляд с Германии на Рейха и обратно.       — Этот сукин сын, — Рейх цыкнул, — Пруссия жив.       — Точнее, не мёртв, — поправил Россия.       — О, — протянул США, — но он же…       — А-ха-ха-ха! — пронзил воздух столовой внезапный смех. Все замолкли, а смех всё длился и длился, то высокий, то низкий, то громкий, то тихий, иногда он казался почти нормальным, иногда был таким, что становилось понятно — обладатель этого смеха давно и бесповоротно сошёл с ума.       Россия безмятежно улыбался. Лицо Германии нельзя было назвать иначе как постным. Союз равнодушно смотрел прямо перед собой. США в панике ёрзал по стулу, а Рейх хмурился, вслушиваясь в смех, будто бы пытаясь понять, что этим смехом хотят сказать.       — Да ладно тебе, — произнёс Россия, и смех резко оборвался на самой высокой ноте.       — Да ладно мне — что? — произнесли из пустоты.       — Мы думали, ты сдох под кустом, — холодно произнёс Союз. — Выходи, сука ты ебаная.       — Не хочу, — капризно протянул всё тот же голос. — Росси, он меня обижает.       — Союз, не обижай его, — хмыкнул Россия. — Всё. Вылезай, или я тебя Косой вытурю, скотина.       — Угрозы, опять угрозы, — внезапно хозяин загадочного голоса появился лежащим прямо на столе. Его короткие серые волосы сильно вились, в тонком изящном лице наблюдалось явное сходство с Германией и Рейхом, но в остальном он был совершенно другой. Америка точно знает — ни Рейх, ни Германия не стали бы так безумно широко улыбаться.       Пруссия был босой. По его ногам струились широкие хлопковые штаны, по низу которых были аккуратно, но явно вручную вышиты одуванчики. Торс был обнажён. В ушах можно было заметить маленькие серьги-гвоздики в виде одуванчиков. Жёлтые глаза смотрели с вызовом.       — Ну привет, Росси, — голова Пруссии лежала прямо перед Россией, а ноги — перед Союзом. — Ты правда так хотел меня видеть?       — Ты не представляешь, насколько, — мягко произнёс Россия, а потом наклонился и поцеловал его в губы.       — Цветов не надо, — произнёс Пруссия, оторвавшись, и Россия со вздохом щёлкнул пальцами. Букет, вплывший было в столовую, полетел по обратной траектории.       — Ты выйдешь за меня.       — Нет.       — Это был не вопрос, — Россия нежно погладил Пруссию костяшками пальцев по острой скуле. — Итак, раз все в сборе, можно начать.