За забором из розового кирпича [Альфа]

      «Ooh love, ooh lover boy», — надрывалось радио. Оно вопило так, что через приоткрытую форточку комнаты Союза наверняка было слышно в соседних домах, а то и на всей Тополиной улице.       Но Союзу наплевать. На данный момент он немного занят.       Рейх стонал и сипло дышал ему в рот в перерывах между сладкими, дразняще-медленными поцелуями. Им тесно на Союзовой полутораместной кровати, они сталкиваются локтями и коленями и трутся-трутся-трутся друг о друга сквозь ткань тонких хлопковых штанов.       Лето. Союзу скоро шестнадцать; он выше Рейха на пол головы. Рейху двадцать два.       И он всё ещё не замужем.       — Что мы творим? — прошептал Рейх, отстраняясь. Обычно он был голосом разума, но не сейчас. Сейчас ему отчаянно хотелось, чтобы Союз не останавливался, чтобы его ладони полезли дальше — и долезли туда, куда они там ползли.       Ещё ему хотелось, чтобы Союз был альфой. Или хотя бы бетой.       — Мы творим то, что нам хочется, — хмыкнул Союз. Его лицо было в миллиметре от Рейха, но он не двигался. Ждал, что Рейх сам его попросит.       К шестнадцати годам Союз стал невыносимо хорош собой. Рейх не встречал кого-то, столь же красивого — золотые крупные кудри Союза, тяжёлые и блестящие, были длинной до плеч. Сейчас они прядями падали Рейху на лицо и в заходящем солнце светились.       Союз был Рапунцель. Так его звали все в городе.       Не только волосы были примечательны. Лицо Союза — лицо истинного аристократа из высшего общества, в меру округлое и в меру острое, вызывало и восторг и панический ужас — настолько оно было симметрично. Жёлтые крупные глаза и тонкие губы Союза не оставляли шансов — любой альфа, бета, гамма или даже омега — все влюблялись с первого взгляда.       Он затмил даже Германскую Империю, а ведь тот считался самым красивейшим не один десяток лет, даже когда уже был «в возрасте».       Союз это знал.       А потому был страшно высокомерен; все должны были пасть к его ногам и целовать ступни только за одно его существование.       Рейх и целовал.       Но не сейчас.       «...can you feel my love heat?» — пело радио.       — Ты ходил к нему? — спросил он, поглаживая Союза по наряжённому плечу. — Ходил ведь, да?       — Ходил, — не стал врать Союз, внимательно рассматривая Рейха.       — И вы?..       — Не скажу, — Союз фыркнул. — К чему эта ревность? Он все равно нам не ровня.       Рейх грустно вздохнул.       — Это значит, да, — заметил он. — Ровня или нет, ты с ним… Ты же с ним не… Я имею ввиду…       — Мы с США просто друзья, — сухо сказал Союз. — Он часто спрашивает о тебе. Это мне нужно ревновать?       — Ладно… Ладно.       — Ну чего ты опять мнёшься, — цыкнул Союз. С годами его характер портился все больше. Рейх замечал это будто бы невзначай — как Союз будто бы нечаянной фразой задевает за живое. Он всё меньше хотел слушать Рейха, и всё больше говорил о своей политике, о сексизме, о том, что альфы и омеги должны быть равны. Из-за этих разговоров Союз часто ругался с родителями. Рейх слышал, как Российская Империя кричит на сына, срывая голос, потом замечал, как глаза ГИ все чаще красные и опухшие после подобных скандалов. Союз был неуправляем.       Но как же Рейх любил его.       — Я не мнусь, — буркнул он обиженно. — Мог бы быть и понежнее. Все губы мне искусал… А если заметят?       — Скажешь, что аллергия на мою помаду, — отмахнулся Союз. Он положил руку Рейху на правую часть груди и сжал, а потом надавил коленом на чужой пах. Рейх ахнул, выгибаясь. — Ты мнешься, Ева. Недавалка моя.       — Иди ты, — Рейх попытался его отпихнуть — впрочем, безуспешно. Союз был крупным для омеги и обещал стать ещё немного крупнее; иногда Рейх мог представлять, что Союз бета или гамма — можно было бы перепутать… Где-нибудь в другом мире, но не здесь. Его никто бы не перепутал с гаммой даже со спины — ведь фигура у Союза была изящная, а запах пленительный. Рейх глотал воздух ртом вместе с этим запахом и не мог надышаться.       — Давай уже сделаем это, — прошептал Союз ему в губы и сильнее надавил коленом на пах. — Ну же, не ломайся.       — Прекрати, — Рейх тяжёло дышал. В уголках глаз скапливалась влага. Он хотел этого — того, что предлагал Союз. Но ему было страшно, очень страшно. Он не понимал, почему Союзу так это нужно — ведь они могли просто целоваться, это тоже было бы замечательно.       — Назови хоть одну причину, почему я должен прекратить, — хмыкнул Союз. Он сжал сосок Рейха сквозь тонкую ткань рубашки, и Рейх взвизгнул, но его визг потонул в звуках радио, почти смешался с ним.       — Потому что мне страшно, — ответил Рейх, всхлипывая. Союз всё продолжал и продолжал массировать его сразу с двух сторон, а Рейх не мог понять, где он этому научился.       Америка научил? Наверное. Рейх не хотел об этом думать, но ревнивые мысли сами собой возникали в его голове.       — Тебе всегда будет страшно, — цыкнул Союз. — Ты дышать ещё не боишься?       Рейх боялся.       Союз вздохнул.       — Ладно, — сказал он, зарываясь в чёрные волосы Рейха пальцами. — Ничего. Я подожду, Ева.       Застрекотала канарейка, будто бы откликаясь на имя. Рейх расслабился. Он обнял Союза, притянул его к себе ближе, поцеловал нежно — так, чтобы Союз понял, как для него ценна каждая секунда, что Союз ему дал.       Поцелуй стал глубже, интимнее. Союз всегда целовался так, как будто завоёвывал рот Рейха с боем — он проникал языком очень глубоко, и толкался, толкался, толкался им, словно бы компенсируя то, что Рейх ему «не даёт».       Внезапно радио замолкло. Они не обратили на это внимания, слишком увлечённые.       — Что. Здесь. Происходит?!       Они отскочили друг от друга, словно ошпаренные. Красные, тяжело дышащие, в растрёпанной одежде — они были преступниками, застигнутыми на месте преступления.       — Мам, — выдохнул союз, сглотнув. Рейх забился в дальний угол кровати, дрожа. — Я всё объясню.       — Уж постарайся, — процедил Германская Империя, сложив руки на груди. Но его тон не напугал Союза.       — Мы с Рейхом любим друг друга, — сказал он прямо. — И мы встречаемся. Мы… Хотим выйти замуж за одного альфу.       — Ясно, — сухо произнёс ГИ и замолчал.       Под его взглядом даже Союз невольно опустил плечи.       — Рейх отправляется домой, — сказал он наконец.       — Мама!       — Я не знаю, какую чушь ты опять придумал, Союз, но это невозможно, — отчеканил Германская Империя. — Вы из разных сословий. Рейха не возьмёт богатый альфа, за бедного я тебя не отдам.       — Я художник! — воскликнул Рейх. — Я стану богатым, я…       — Надо же, голос прорезался, — скривился ГИ. Рейх замолчал, его губы кривились, будто бы он силился не заплакать. — Ты знаешь хоть кого-то, кому нужны картины в наше время? Я никого не знаю. Всем плевать, есть вещи и поважнее. Древний Рим и Греция вдвоём вполне покрывают потребности тех, кому художники всё-таки нужны.       — Неправда, — всхлипнул Рейх, — Рим… Рим говорил, что он не умеет, как я. И Греция не умеет… Греция портретист, Рим натюрморты рисует, а я… Я всё могу…       — Он просто любит тебя, — холодно ответил ГИ. — И думать забудь. Как был нищим, так им и останешься, если не возьмёшься за ум.       — Мам, послушай, — выдохнул Союз. — Я почти полностью уверен, что у нас с Рейхом один истинный альфа. Понимаешь?..       — Не понимаю. Мойсхен, собирай вещи. До семнадцатилетия Союза вы больше не увидитесь.       — Но ведь ещё почти год! — возмутился Союз.       — А после?.. — тихо спросил Рейх.       Германская Империя помедлил с ответом.       — Я подумаю, — сухо ответил он. — Можете переписываться. Встречаться лично под запретом. Союз, ты под домашним арестом.       — Но… — промямлил он. — Я должен… — он вспомнил, что у Америки скоро день рождения, у Рейха ещё позже. Союза волной захлестнуло отчаянье. — Можно, Рейх останется хотя бы на завтра? Мой подарок…       — Нельзя. У тебя скоро течка, Союз. Если вы проведёте её вместе, я запрещу вам видеться навсегда. Это ясно?       — Да, — прошептал Рейх.       — Отлично, — ГИ вздохнул. Это для вашего же блага. Я сейчас же поищу хорошие партии для вас обоих. всё будет… В порядке.       Союз сидел взаперти уже месяц. Он отправлял письма тоннами, почти каждый день.       Ни одного так и не пришло в ответ. Ни от Америки, ни от Рейха.       — Что-то вспомнил? — спросил Голландия мягко. Они с Союзом были в его комнате. Всё тот же стол, те же шторы, цветочные подушки и тумба в углу. Будто Союз отлучился всего на пару минут, и сейчас снова придёт мама, и они сыграют на фортепьяно в четыре руки, а Рейх будет сидеть в углу, и делать вид, что читает — а потом заслушается, и будет смотреть на них, уже не скрываясь — с благоговением.       На столе стояла пустая клетка. Евы в ней не было. Союз подошёл к клетке, отворил дверцу, сунул руку внутрь.       Пустота.       Голландия положил руку ему на плечо, и Союз вздрогнул, выдернул руку из клетки.       — Может быть, поселим туда кого-нибудь? — спросил Голландия тихо. — Это нехорошо, что там лежит птичий череп, Союз.       Союз ещё раз посмотрел на клетку.       В самом низу, на дне, и вправду лежал птичий череп и смотрел на Союза пустыми чёрными глазницами.       — Это твоё, — сказал Голландия. — Ты сам поселил его там. И никого больше туда не пускаешь, только ходишь и лелеешь этот череп.       — Что вы имеете ввиду? — прошептал Союз. Он уже догадывался и едва подавлял детский порыв закрыть уши и зажмурить глаза. — Как я мог поселить его туда?..       — Эта клетка — твоя душа, Союз, — Голландия погладил его по голове. — Очень давно в ней умерла твоя птица. Она разлагалась, от неё дурно пахло, но теперь от неё остались одни кости. И ты зачем-то хранишь их, будто они самое ценное, что у тебя есть.       — И что делать? — сипло спросил Союз.       — Мы их сожгём. Почистим клетку. Удалим ржавчину. Покрасим заново, — Голландия всё продолжал и продолжал гладить Союза по волосам, свободной рукой обняв его за талию и прижав к себе. — И она станет целее. Красивее. И, — Голландия сделал паузу, — может быть, когда-нибудь… Ты решишь снова поселить в ней птицу. Хорошо?       — Да, — выдавил Союз. — Я понял. Как мне это сделать?..       — Давай начнём с черепа, — тихо предложил Голландия. — Сразу оторвём самое болезненное. Как пластырь. Зато потом будет легче.       — Хорошо, — Союз просунул руку в клетку, зажмурился и коснулся черепа рукой.

*

      — Отец?.. — спросил Союз. Российская Империя редко поднимался в его комнату. Во-первых, потому что часто был слишком уставшим для этого — его и мамы спальня была на первом этаже, а комната Союза на втором. Во-вторых, РИ считал, что не имеет права нарушать личные границы омеги, пусть это даже его сын. Такой вот он был консервативно правильный.       Тем удивительнее, что сейчас отец стоял на пороге комнаты Союза. Он был каким-то странным — пошатывался из стороны в сторону, взгляд был мутным, рассеянным, и вначале Союзу показалось, что отец пьян.       Хотя отцу сложно было напиться — для этого ему нужно влить в себя две бочки крепкого вина. И то не факт, что отец захмелеет, Союз высчитал это количество чисто теоретически.       Отец шагнул внутрь, Союз отшатнулся назад и тогда почувствовал его.       Запах гона.       Союз точно знал, что гон отца должен был начаться только через неделю. Поэтому мама, пусть и с некоторой опаской, уехал в ООН. С недавних пор благодаря проекту Союза омегам низших сословий можно было жениться между собой, и Германская Империя вместе с Польшей и Литвой поехал давать разрешение на их брак и организовывать церемонию. «Это затянется до завтра», — в панике подумал Союз. Это он сам торопил маму — хотел посмотреть на свой проект в действии, хотел убедиться, что всё работает, хотел похвастаться перед всеми — ему всего шестнадцать, а он уже создал свой первый законопроект, и этот проект работает.       Хотел, чтобы Польша и Литва были счастливы.       — Отец, ты не пил подавители?.. — сипло спросил Союз. Отец смотрел на него, не моргая, и взгляд его был тёмным и страшным.       Это существо не было отцом Союза.       Литва всё время вздыхал, переживал, тайком плакал — ему казалось, что им ничего не разрешал. Что их с Польшей просто осудят, заберут из семьи, а Германская Империя будет опозорен и не выйдет из поместья до конца своих дней.       Союз, Польша, ГИ и даже отец — все убеждали его, что всё будет в порядке, что совсем недавно такой брак уже был зарегистрирован — да, под покровительством альфы (Мексики), да, между стриптизёршами (Гватемала и Гондурас), но всё же их брак зарегистрировали и признали действительными.       «Они же проститутки, — ныл Литва. — Они со всеми трахаются, кому какое дело, в браке они или нет?»       «Они стриптизёрши, — цыкал Союз. — Это не одно и то же. Они только танцуют на пилоне, они ни с кем не спят».       «Отку-уда ты зна-аешь? — всхлипывал Литва. Союз вздыхал. — Их там всех заставляют…»       Союз знал — от Америки, который уже пару лет как там работал. У Мексики — нового владельца — была политика строгого распределения ролей. Стриптизёрши танцуют, проститутки спят с клиентами, эскорт сопровождает на мероприятия. И у всех трёх категорий тоже была своя градация, но Союз не вникал.       Если Гватемала и Гондурас и спали с клиентами, то не теперь. К тому же, Мексика их любил и защищал от посягательств.       Но Литве это объяснять было бесполезно, уж слишком он был переживательный. Поэтому Союз так торопил маму, и сегодня он был так счастлив — пришло письмо с рисунком Евы от Рейха, Америка обещал дать весточку на днях, новая музыка для фортепьяно под песню Америки писалась сама собой — у Союза на языке и под пальцами были эти лёгкие ноты, эта прекрасная мелодия, осталось только записать…       Но сейчас эта мелодия совсем исчезла у Союза из головы. Осталась только дрожащая, испуганная паника, душащая горло.       Ева безмятежно пела в клетке, совсем не чувствуя угрозы.       Союз попятился назад, чувствуя, как дрожат ноги, и упёрся спиной в стол, на котором с самого края стояла клетка.       Не сразу Союз понял, что его ноги дрожат не только от страха. В промежности было влажно.       Союз зажал себе рот ладонью. Тошнота подступила к горлу. Вот, что спровоцировало отцовский гон.       У Союза была первая в его жизни течка.       — Нет, нет… — Союз вжался в стол, загородился стулом, но отец — альфа — с лёгкостью отбросил его в сторону. В его взгляде не было ни единого проблеска мысли. — Не подходи!       Руки альфы толкнули Союза на пол, и клетка с Евой упала следом. Птица забилась в медные прутья, громко крика. Союз стукнулся затылком о паркет и прокусил себе язык. Альфа навалился на него сверху, тяжело дыша, а Союз зажмурил глаза.       Было БОЛЬНО.       Сначала Союз рыдал в голос, потом тихо плакал, сорвав его, а Ева в клетке всё билась и билась, верещала, как заполошенная — потом просто шумно хлопала крыльями, стукаясь ими о железные прутья, а Союз не чувствовал ног, и его вырвало. Он чуть не захлебнулся в рвоте, но рефлекторно повернул голову на бок. Першило в горле, ныли затылок и спина, но это было ничто по сравнению с болью там.       Альфа продолжал наваливаться на Союза, рефлекторно двигаясь. Союза чуть не вырвало повторно. Он закрыл глаза и, кажется, потерял сознание.

*

      Когда он открыл глаза, отца рядом не было. Союз попытался пошевелиться, но не смог сомкнуть ноги от боли.       Вокруг было тихо. Так тихо, что подозрительно. Открылась дверь.       На пороге стоял отец.       Союз дёрнулся в сторону и застонал от боли, но всё равно продолжил ползти. Наткнулся рукой на что-то железное и остановился.       Отец был одет, и его глазах была вина.       Если бы Союз не зажал себе рот ладонью, его бы снова вырвало.       — Ты был прав, — сказал отец. — Все твои слова о защите прав омег… Ты был прав.       — Как славно, что для того, чтобы понять это, тебе понадобилось изнасиловать меня! — закричал Союз. Это не был его красивый звонкий голос — это был сломанный, хриплый и низкий голос того, кто был сломан сам.       — Про…       — Выйди!       — Союз…       — Я СКАЗАЛ ТЕБЕ ВЫЙТИ! — Союз не знал, откуда взялись силы, но в отца полетел стул. Дверь захлопнулась, стул врезался в неё и отскочил, опрокинувшись. Союз тяжело дышал. По щекам текли слёзы, и Союз глотал их и слизывал языком.       Солёные.       Отклонившись назад, он вновь почувствовал рукой тот железный предмет, и повернул голову.       Это была клетка. Теперь она стояла, как нужно. На дне была Ева.       И она была мертва.       Союз понял это сразу, только взглянув на неё. Дрожащими руками он отворил дверцу и взял крохотное тельце в ладонь. Оно было ледяным.       Союз провёл пальцем по птичьей шее, пытаясь почувствовать крошечное движение, зачатки пульса, тепло — хоть что-то, но Ева оставалась мертва и безучастна. Отодвинув перья в сторону, Союз увидел запёкшуюся кровь.       И почувствовал себя пустым внутри.

*

      Раньше это были чихи, теперь Союз словно вынырнул из колодца, чуть не утонув и нахлебавшись воды. Он стоял всё там же и тихо плакал, смотря на пустую клетку. Он почти хотел, чтобы внутри лежал птичий череп, но больше там его не было. только пыль и грязь.       Он не сразу понял, что его кто-то обнимает.       Голландия гладил его по спине и плечам — мягко и нежно, словно утешая ребёнка. Союз вцепился в его руки, уткнулся носом в чужую шею, тяжело дыша — хотя для этого ему пришлось наклониться. Сильно ощущалось, что Голландия меньше, но сильнее.       — Не души это в себе, — сказал он Союзу. — Плачь громче.       Союз рыдал. Он не знал, столько прошло времени, не помнил, сколько ему сейчас лет — но точно больше шестнадцати. И сильно.       И всё это время его горе было внутри, оставалось не выплаканным, не выплеснутым, громким и отчаянным. Он каждым своим действием, каждым словом словно кричал — помогите мне, помогите мне, помогите мне, но никто не слышал.       — Как ты? — спросил Голландия, когда Союз затих.       — Н-нормально, — ответил Союз, тяжело и сипло дыша через нос. — Нормально. Я вспомнил, почему ненавижу своего отца.       — И почему? — спросил мягко Голландия. Союз отстранился от него и посмотрел в мягкие жёлтые глаза, копии его собственных.       — Потому что он альфа, — ответил он сухо и отвернулся.       — Вот как.       — Как будто вы любите альф, — цыкнул он, отходя к окну. Снаружи вместо тополя был пень. У беседки прохудилась крыша, и Союз невольно начал рассчитывать, сколько досок нужно, чтобы её заделать.       — На самом деле, не так сильно, как омег, — фыркнул Голландия.       — О чём вы?..       — О том, что омеги больше в моем вкусе.       Союз обернулся. Голландия стоял у стола, опираясь на него спиной и рукой, весь такой изящный и тонкий — почти женственный. Союз представил его с отцом — и у него вышла идеальная глянцевая картинка счастливой пары. Сколько бы Союз не любил маму, он знал, что Германская Империя подавлял отца своим сильным и властным характером. Голландия же был более покладистый и наверняка, в отличие от ГИ, не стал бы работать, будучи домохозяином.       И наверняка разрешил бы РИ любые эксперименты в постели.       — У вас тоже было, — Союз отвернулся обратно к окну. — Как у меня? С альфами.       — Нет. Наоборот, мой отец-альфа всегда любил меня и уважал нас с матушкой, — ответил Голландия. — Да и после альфы были со мной достаточно вежливы, пусть и навязчивы.       — Никаких изнасилований? — с нажимом уточнил Союз.       — Никаких, — подтвердил Голландия.       — Но как можно испытывать влечение к омегам, если у вас всё в порядке с альфами?       — А разве одно зависит от другого?       — Меня изнасиловал отец. Рейха его отец бил с самого детства. Америка, — Союз сглотнул. — Его родители продали в сексуальное рабство. Думаю, у него много плохого опыта с… Альфами.       — Но он не перестал испытывать к ним влечение. Как и Рейх, — заметил Голландия. — Что насчет Литвы и Польши? У них тоже были плохие родители?       Союзу почудилась ласковая насмешка. Он положил губы.       — Они не из лучших семей.       — Плохая семья не может изменить ничью ориентацию, Союз. Как и хорошая.       — Но…       — Твои проблемы с альфами — результат травмы, это верно. Но никакая травма не заставила бы тебя хотеть омегу, дорогой, — Голландия немного печально улыбнулся. Союз молчал, поджав губы. Ему хотелось сказать, что Голландия — лишь фантазия, лишь защитная реакция его, Союза, подсознания, но что-то мешало Союзу произнести вслух этот аргумент.       Как будто он сам в него не верил.       — У вас было с омегой когда-нибудь? — вместо этого спросил Союз. Они с Голландией встретились взглядами, и тот быстро отвёл взгляд.       «Было», — понял Союз.       — И каково это? — резко спросил он.       — Потрясающе, — ответил Голландия. — Лучший месяц в моей жизни. Он был помолвлен на альфе.       — И поэтому вы?..       — Нет, всё было иначе, — Голландия прижал руку ко лбу, словно только что вспомнил о чём-то. — Тот альфа был очень-очень добрым. Я не встречал никого добрее него… Он знал. Не то, что это я, но что его суженый…       — И он позволял вам это? — вырвалось у Союза. Голландия улыбнулся.       — Нет, милый. Он позволял ему, моему партнеру. Этот альфа был страшно влюблён в моего партнера, но видел, как тот расцветает рядом со мной, поэтому он закрывал на это глаза. Я думаю, он собирался выпытать, кто я, чтобы потом организовать триаду. Если бы не… — Голландия склонил голову на бок. — С моим партнером случилось то же, что и с тобой. Его изнасиловал альфа. И он забеременел.       — А как же ты? — прошептал Союз.       — Никак, — Голландия отпустил взгляд. — Я понимаю его, правда. Он срочно вышел замуж за своего любящего альфу, только чтобы скрыть, что ребенок не от него. Скандал со мной был не нужен. Я не того сословия.       — Вы мне что-то недоговариваете, — сказал Союз серьёзно.       — Ты не поймешь.       — Я попробую.       — Я изменил ему. Он меня возненавидел и ненавидит до сих пор, с каждым годом всё сильнее. Я знаю это абсолютно точно, — Голландия мягко улыбнулся шоку, отразившемуся на лице Союза. — Да… Я был молод. Я хотел попробовать всё — альфы, омеги, беты, гаммы — я вообще себя не ограничивал, прямо как твой Америка. Признаюсь, я и с ним когда-то…       — О нет, замолчи, — простонал Союз. — Я не хотел этого знать. И много ты успел нагулять, пока вы с ним был в отношениях?       — Достаточно, — натянуто ответил Голландия. Союз скептически поднял бровь. — Семь или восемь, я не помню. И одна оргия. Оргия за один раз считается или?..       — Не важно, — Союз закатил глаза. — Я понял. Прав был мама — шлюха, она и в Африке шлюха.       — Я не стыжусь, — тон Голландии похолодел. — К тому же, он там миловался со своим суженным. А мне нельзя, да?       — Так это было из ревности?       — Нет, — фыркнул Голландия. — Я хотел секса. Он мне не давал. Всё просто. Да и какая разница? Я не думаю, что для него это было хоть чуть-чуть значимо. Просто бзик богатого омеги перед свадьбой — попробовать что-то необычное. В любом случае, теперь это совсем неважно…       — Кто они? Я их знаю? — тихо спросил Союз.       — Я же говорю, что это неважно. Оставим тему, — Голландия вздохнул. — Всё хорошо. Как ты себя чувствуешь?       — Легче, — с удивлением ответил Союз. — Так… Свободно.       — Всё ещё ненавидишь отца? — произнёс Голландия осторожно. Союз нахмурился, задумавшись.       — Не знаю, — сказал он. — Я не знаю.       Складки на лице Голландии разгладились.       — Это хорошо, дорогой, — мягко ответил он, и его глаза светились искренней радостью. Союзу вдруг стало стыдно, что он назвал его шлюхой, но извиняться он не стал. — Теперь, когда тебе немного легче, можем поговорить.       — Разве мы не говорим и так? — недоумённо спросил Союз и выглянул в окно.       Он с удивлением заметил, что от пня тополя снаружи выросли новые ветки. Пень готовился превратиться в куст — на ветках набухли почки, а на самой верхней уже показались зелёные листья.       — О том, что происходит сейчас, Союз. Ты знаешь, где мы?       — Очевидно, в моей голове.       — Да, но где конкретно?       — Память, — ответил Союз. — Это моя память.       — Да, — Голландия кивнул. — Теперь, когда ты не в таком разбитом состоянии, как в начале, я буду откровенен — ты здесь задержался. Мы ещё прошли только половину пути, а снаружи уже прошло слишком много времени.       — Это плохо?       — Смотря с какой стороны смотреть. Ты бы в ужасном состоянии, и теперь восстанавливаешься — это хорошо. Но восстанавливаешься ты чрезмерно долго. Это значит, что ты был в состоянии ещё более худшем, чем мы ожидали.       — Мы?       — Твоя семья с ума сходит, Союз. Они боятся, что ты не проснешься.       — А я могу не проснуться?       — Это только тебе решать, — Голландия отвёл взгляд. — Тут на всё влияешь только ты.       Они помолчали. Голландия Союза не торопил.       — Как вы думаете, — спросил он Голландию через некоторое время, — им будет лучше без меня?       — А это попытка оправдать суицид?       — Нет, но вы — вы видели мои воспоминания. Я делаю всем больно. Я стал в сто раз хуже своего отца, я хуже всех. Я не могу остановиться.       — Это всё ещё попытка оправдать суицид. Союз, только твоим близким решать, хотят они быть рядом с тобой или нет. Ты лишаешь их права выбора. И даже если бы они захотели быть подальше от тебя, они бы точно хотели, чтобы ты был жив. Понимаешь меня?       — Да, я понимаю, — ответил Союз и отвёл взгляд.       — Скажи мне, как примешь решение.       — А если я захочу остаться здесь, вы будете со мной?       — Только если ты этого захочешь, — Голландия печально улыбнулся. — Ты всё ещё ненавидишь своего отца?       — Нет, — Союз закусил губу. — Не ненавижу.       — Почему?       — Он виноват, это правда. Но я чувствую, что тоже виноват перед ним, хотя и не помню, за что.       — Это единственная причина?       — Нет. Я… — Союз выдохнул и снова набрал воздуха в грудь. Он посмотрел на пустую клетку на столе, на стоящего рядом Голландию. — Я его простил.       — Ты молодец, — Голландия мягко ему улыбнулся. — Ты просто умница, родной.       — Россия? — вскинулся Союз.       — Хм? — Голландия вопросительно поднял брови.       — Ничего, — Союз поджал губы. — Ничего. Только мама и Россия зовут меня так. Мама мёртв, поэтому я подумал, что…       — С чего ты взял, что он мёртв? — перебил его Голландия. — Живее всех живых.       — Вы мне лжёте, — резко ответил Союз.       — Как скажешь, — Голландия пожал плечами. — Можешь вернуться и доказать это.       — Берёте меня на слабо?       — А это не работает? — фыркнул Голландия. — Итак, пари? Ставлю член твоего отца, что эта стерва жив-живёхонек.       — Пф, кастрируешь его? И как, если ты мёртв? — Союз закатил глаза. — Ладно. Ставлю… Одно предсказание США.       — О, — Голландия явно оценил ставку. — Он уже очень давно никому не гадал. Даёшь слово?       — Даю, — Союз фыркнул. Они пожали друг другу руки и разбили. — У меня есть кое-что, что ему нужно всегда.       — Не наркота же?       — Нет, кое-что другое. Секрет фирмы, на случай, если ты вдруг не мёртв.       — Хорошо, — Голландия склонил голову на бок. — Значит, ты вернёшься?       — Да, — выдохнул Союз. — Что мне для этого нужно делать?       — Просто вспомнить, — Голландия улыбнулся. — Я постараюсь всё ускорить. Что-то мы пропустим. Вспомнишь, когда очнёшься, пусть и медленнее. Это будет безопаснее для твоей головы.       — Я понял, — Союз кивнул.       — Ты готов?       — Да.

*

      Как только Союз смог ходить, он попросил отвезти его за город. Мама обо всём знал. Союз услышал только: «Это я виноват, родной мой. Это всё я».       Мама плакал чаще, чем Союз. В чём-то он действительно был виноват — отцу нужен был второй омега… Или Литва с Польшей. Вообще, подразумевалось, что это было их прямой обязанностью — удовлетворять хозяина в постели, но Германская Империя пускал их туда крайне редко и потом ходил злой и сердитый, хотя Польша Союзу тайком рассказывал, что в постели маме всё до ужаса нравилось. И отчего-то Союз ему верил.       Но и Союз был виноват. И отец. И Литва с Польшей. Все они.       Когда они доехали до края, Союз увидел его — подсолнуховое поле. Рейх рассказывал, что там работает его брат.       Союз вышел из машины. Мама остался внутри.       В поле никого не было. Или Союз их не видел. Он просто пошёл вглубь, раздвигая яркие, уже раскрывшиеся головки подсолнухов руками, окунаясь в это золотое море. «Как хорошо было бы стать одним из вас, — думал он. — Ни забот, ни проблем — только Большой Альфа, небо и солнце».       Он оглянулся и проверил, что ушёл достаточно далеко от машины, стоящей на обочине. Фигурка мамы внутри, беспокойная и нервная, едва проглядывалась.       Союз выдохнул, погладил ближайшие подсолнухи по нежным лепесткам, задрал голову к слепящему солнцу и беззвучно заплакал. Слёзы струились по его щекам, тихо капали с подбородка на рубашку. Союз зажимал себе рот руками и плакал-плакал-плакал.       Он ненавидел альф. Он хотел убить их — всех, и в особенности каждого, кто посмеет к нему прикоснуться. Он не видел отца с того самого дня, как всё произошло — и хорошо.       Иначе мама остался бы без мужа.       «Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу», — думал Союз. Он украл отцовский пистолет и теперь всегда носил его с собой. Клал под подушку. Прятал за пазухой. В привычку вошло постоянно проверять, на месте ли он. Если домашние и заметили, то не подали виду.       Даже с пистолетом теперь он всегда чувствовал себя в опасности.       Сзади раздался шорох. Союз замер, делая вид, что ничего не замечает. Звук подобрался ближе.       Союз развернулся, и через секунду пистолет был у чужого лба.       Жёлтые глаза, похожие на его собственные, уставились на Союза с испуганным весельем. Улыбка растянула чужие губы.       — Кто ты? — спросил Союз, с презрением рассматривая грязный рабочий комбинезон и чужие лохматые кудрявые волосы. Они были странного серого цвета, словно бы молодой бета перед ним поседел раньше времени.       — Я Пруссия, — ответил бета улыбчиво. — А ты — Союз, верно? Рейх рассказывал о тебе.       Союз выдохнул. Он медленно опустил пистолет и убрал обратно, под рубашку.       — Так ты гамма, — произнёс он медленно. — Мне показалось, ты бета.       — Да, не бери в голову, — отмахнулся Пруссия весело. — Нас все путают… Ты, кажется, расстроен. Я могу помочь?       — Всё в порядке, — Союз поспешно вытер остатки слёз. — Я по поводу Рейха. Мне нужно кое-что ему передать. Сможешь?       — Давай, — Пруссия кивнул. Союз начал рыться в карманах, пытаясь вытащить письма. — Ты красивый. Понятно, почему брат в тебя влюблён.       Союз поднял на него холодный взгляд.       — Понял, молчу! — Пруссия поднял руки, будто сдаваясь. — Не думал, что всё так серьёзно.       Союз, наконец, выудил несколько помятых, пухлых конвертов. Он надеялся, что хорошо прикрыл карманы низом рубашки, и мама ничего не заметил.       — Всё настолько серьёзно, насколько возможно, — сухо ответил Союз. — Вот. Передай их как можно скорее.       — Не обещаю, что они будут чистыми, но доставлю в целости и сохранности, — кивнул Пруссия, забирая письма. — Погоди, вы разве не через Германскую Империю передаёте?       — По ответам Рейха я понял, что мама доставляет не все письма, — с досадой ответил Союз. — Те, что особо личные или слишком либеральные, он выбрасывает.       — Оу, — поднял брови Пруссия. — Понятно. Это всё, что ты хотел?       — Нет, ещё кое-что, — Союз поджал губы, неуверенно пряча взгляд.       — Да? — улыбнулся Пруссия.       Союз сглотнул, передёрнул плечами, а потом резко подался вперёд, прижимаясь к губам Пруссии в целомудренном поцелуе.       Через несколько секунд он отстранился.       — Это тоже ему передай, — хрипло произнёс Союз.       Пруссия смотрел на него прямым, немигающим взглядом, и больше не улыбался.       — Откуда ты знаешь? — медленно спросил он, оглядываясь. Союз различил других рабочих на краю поля, но они не смотрели в их сторону. Красная машина мамы одиноко стояла у дороги.       — Это очевидно, — ответил Союз пренебрежительно. — Он слишком часто о тебе говорит, — он усмехнулся. — Не волнуйся. Я за свободные отношения. У него есть ты, у меня Америка. Мы и не думали никогда, что будем только вдвоём.       — Да что ты, — фыркнул Пруссия.       Они помолчали и спустя несколько минут разошлись, не произнося ни слова.       — Кто это был? — спросил мама, когда Союз сел обратно в машину.       — Да так, — отмахнулся Союз. — Рабочий спрашивал, что я там делаю.       Но Германскую Империю это не убедило.       — Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё, что угодно?       — Конечно, мам, — ответил Союз, глядя через окно на удаляющуюся вглубь подсолнухов фигурку Пруссии.       Машина тронулась.