За забором из розового кирпича [Альфа]

      Союз сбежал. Руки ныли после трёхчасовой игры на фортепьяно. Сейчас полагалось писать строчки, но стоял жаркий, душный май, уже недавно стукнула вторая гроза, скоро был день рождения Союза, скоро приедет Рейх, и заниматься совсем не хотелось.       Союз напился домашнего сладкого лимонада с пузырьками до того, что защипало в носу, поставил подножку Литве и пихнул дурашливо Польшу, липкими губами поцеловал маму, а потом вернулся в комнату, запер её, и, напялив вместо штанов и рубашки зелёные шорты и оранжевую футболку с большим подсолнухом, достал из-под кровати сандалии, быстро застегнул их на ногах, а потом распахнул окно.       Цепляясь руками за ветку тополя, Союз ловко прыгнул на сук у самого ствола. Нога чуть не соскользнула, но Союз крепко держался руками за ветку, ему было смешно и немного страшно, как бывало каждый раз, как он сбегал из дома, прихватывая с собой пару монет.       Не дыша, Союз переставил ногу на следующий сук и прижался спиной к стволу.       Краем глаза он заметил, что родители были в беседке и о чём-то тихо говорили. Рука отца лежала на талии мамы, а голова его лежала у папы на плече. Российская Империя что-то говорил ему на ухо, и то хмурился, то улыбался. Лица мамы не было видно.       Союз шагнул на следующий сук, потом перебрался на ветку пониже. Родители всё говорили о чем-то, и Союз посматривал на них иногда. Когда он подобрался совсем близко к крыше беседки, то услышал:       — Ты уверен, что ещё не пора? — спросил отец.       — Милый, Союз должен сам спросить меня об этом, — вздохнул Германская Империя. — Я понимаю, что ты волнуешься, и что Союз у нас поздняя ягодка, но это нормально. Ещё целый год впереди.       — Он как будто вообще не думает об этом, — РИ поджал губы. — Мы слишком его избаловали. Знаешь, что про него говорят? Ребёнок с золотой ложкой во рту. Не знает ни бед, ни горестей, в его голове нет ничего, кроме музыки и птиц.       — Разве это не значит, что он счастлив? — безмятежно спросил ГИ.       — Но будет ли счастлив потом? Ты знаешь, детство не вечно. Союзу придётся выйти замуж, завести свою семью… Золотая клетка, что ты для него построил, боюсь, сыграет с ним злую шутку.       — Но он ещё так мал…       — Ему уже двенадцать, дорогой. Я понимаю, что ты очень привязан к нему, потому что других детей… — РИ вздохнул. — У тебя не будет. Но он вырастет. И выйдет замуж. И у него будут дети.       — Не хочу сейчас думать об этом, — Германская Империя спрятал лицо на груди своего альфы. — Есть чувство, будто… Я опять останусь один.       — Но я же буду с тобой.       — Нет, муж мой. Ты будешь на работе.       Союз спрыгнул с тополя на землю, тихо прокрался мимо беседки и выскользнул через дыру в заборе в жаркую, душную и пыльную улицу. Каменная мостовая была горячей — прикоснёшься, и ладонь вспыхнет, покроется волдырями. Это потому что Город сейчас, в это жаркий месяц, стоит прямо под солнцем, и оно печёт и жарит каждого. «Большой Альфа наверное плачет», — думает Союз, пока бежит между невысоких домиков их улицы. Это улица Тополей — вдоль неё растут высокие, огромные тополи, и каждый май всё заносит тополиным пухом. Эта улица всего из двадцати домов, известна всем в Городе — на ней живут только самые знатные из всех семей, потомки великих.       Союз бежит к концу улицы, сворачивает за угол, и ему наконец открывается Торговая улица. Тут на углу булочная, которой заправляет добрый пухлощёкий Италия, там, с торца того вот дома — магазин игрушек, рядом с булочной кофейня, дальше магазин для строителей, лавка с пряниками, и много-много-много всего — у Союза глаза разбегаются, настолько всего много.       Мама иногда даёт ему несколько монет за хорошую учёбу, и Союз сразу всё тратит, не может удержаться — покупает то цветные шнурки, то водяной пистолет, то шарик, похожий на собаку, летающий и на верёвочке. Союз любит убегать сюда в самый жаркий, самый томительный день месяца, но сегодня он пришёл не просто так. У него по карманам рассованы деньги, он копил их почти полгода, и сегодня он выберет самый лучший, самый крутой подарок Рейху, которому уже восемнадцать лет скоро!       Сначала Союз заходит к Италии.       — Три кремовых пирожных, — просит он.       — Какие хочешь? — спрашивает Италия, подмигивая. У крема разный цвет — есть розовый, жёлтый, зеленый, голубой. В любой другой ситуации он бы выбрал жёлтые или зелёные, но это не ему это Рейху, а потому Союз выпаливает — «Три розовых, пожалуйста. И посыпка, посыпка обязательно!» Италия кивает, перекладывает пирожные в специальную корзину, чтобы их сложнее было помять, говорит: «Только не опрокинь», и Союз, хватая корзину, выбегает из булочной. Дальше по пути пряничная. Эстония медленно заворачивает Союзу пряники в форме сердец, а Союз его торопит, подпрыгивая на месте. Эстония даёт Союзу в подарок яблоко в карамели в прозрачной обертке и с бантиком на верху. Союз прыгает от счастья — ещё чуть-чуть! Это будет лучший подарок на свете!       Наконец, Союз забредает в часовую. Канада за прилавком что-то чинит. В часовой, в отличие от всей Торговой улицы, тихо, словно время замерло. Звенит дверной колокольчик. Канада не поднимает головы на Союза.       — Выбирай, — только тихо говорит он. Союз ходит между полками, рассматривая часы — настенные, настольные, наручные — и всё не то.       — Мне ничего не нравится, — в расстройстве замечает он.       — Поищи ещё, — спокойно говорит Канада. Он что-то поворачивает отвёрткой, и начинает литься музыка.       — Что это? — Союз подходит к прилавку, прижимая к себе корзину с пирожными, пакет с пряниками и карамельное яблоко. На прилавке он видит маленькие круглые часы на цепочке, красивые, с откидной крышкой. Стрелки идут медленно, секундной нет, только часовая и минутная. А музыка всё играет. — Я хочу эти! — решает Союз. Канада поднимает на него спокойный взгляд красных глаз. Канада — строгий высокий мужчина, и его все боятся, но Союз не такой. Его так просто не проведёшь!       — Эти не продаются, — спокойно отвечает Канада.       — Почему?! Они что, сломаны? — расстраивается Союз. Эти часы так бы пошли Рейху — у Союза эта картинка перед глазами встала, как живая.       — Уже нет, — Канада качает головой. — Но не продаются всё равно.       — Продайте мне их, дяденька! Я что угодно сделаю! — визжит Союз, часы в часовой звенаят в ответ на этот некрасивый шум. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — и ножкой Союз топнул. Он привык получать всё, что бы не попросил, и всегда. Никто не смел отказать ребёнку с золотой ложкой во рту.       — Не продам, — отрезает Канада. — Эта вещь не для детей.       — А она не мне, дяденька! Она моему другу на совершеннолетие! Он взрослый уже будет, так?! Ну что угодно просите, дяденька!       — Что угодно, говоришь? — вздыхает Канада. — Ну ладно. У меня есть к тебе одна просьба. Подари моему брату вот это яблоко в карамели, и получишь свои часы просто так.       — Не вопрос! — соглашается Союз, протягивая яблоко Канаде. Тот опять качает головой.       — Нет, малыш. Видишь ли, я никак не могу оставить эту лавку, а мой брат ко мне не приходит — боится, буду деньги давать. Конечно, я буду, — Канада вздыхает. — Поэтому сходи к нему сам. Он живёт на окраине Тёмной улицы, у борделя. Тут недалеко, верно? Сбегай быстро, будь добр. У него сегодня день рождения.       — Но мама запрещает мне ходить туда, — с сомнением протянул Союз.       — Тогда никаких часов, — пожимает плечами Канада. — Выбери другие. Я даже могу помочь тебе — тут много замечательных…       — Ладно, я схожу! — Союз топает ногой. — Говори, как туда идти!       — До конца Торговой, не сворачивая. И на самом краю, перед борделем, в закутке между домами у мусорки будет сидеть мой брат. Он всегда там сидит, — Канада поджимает губы. — Всё понял?       — Ага!

*

             Союз шёл вприпрыжку, махая всем знакомым — он часто бывал на Торговой, покупал много, да и его семья в Городе была известной, а потому большинство продавцов и покупателей знали его в лицо.       Вдруг глаза Союза зацепились за вывеску «Лавка художника». Единственное место, где можно было купить что-то для художников во всём Городе. Маленькая и покосившаяся, лавка стояла как раз в самом конце Торговой, и выглядела немного заброшенной. Рисование никогда не было особо популярно, а хороших художников становилось всё меньше и меньше. «Зайду быстро, — подумал Союз. — Мама говорил, что подарит Рейху краски… Но вдруг там есть что-то ещё полезное?»       Он быстро нырнул в лавку. Кроме карамельного яблока и денег больше у Союза ничего с собой не было — корзину с пирожными и пряники он оставил Канаде — «как гарантию».       В лавке было пыльно и темно. Союз никогда здесь не был. Он огляделся и чихнул.       — Что угодно молодому господину? — произнёс мягкий старческий голос. Такой мог бы принадлежать очень доброму старику, который под конец своей жизни стал настолько стар, что старше и не сыскать на всём целом свете.       Союз прищурился, подходя к прилавку. За ним стоял старик, почему-то отдалённо напоминающий Италию — Союз никогда вживую не видел старых воплощений, ему всегда казалось, что чтобы стать старым, надо прожить столько же, сколько Большой Альфа. «Наверное, этот старик жил, ещё когда Города не существовало», — подумал Союз.       — Кто вы, дяденька? — спросил он.       — Я Древний Рим, малыш. Но можешь просто звать меня Рим, — старик перегнулся через прилавок и не больно щёлкнул Союза пальцем по лбу. — Зачем ты пришел сюда? Тут всё страшно дорого — даже для такого знатного господина, как ты, понимаешь?       — Я ищу подарок, — Союз закусил губу. — Моему другу. Рейх, вы знаете его? Он один из трёх оставшихся в Городе художников!       — Знаю его, конечно, — хмыкнул Древний Рим. — Постоянно захаживает, смотрит на полки и грустно-грустно вздыхает. Иногда я бесплатно даю ему парочку карандашей, больно уж жалко — такой талант у парня.       — Мама сказал, что подарит ему краски, а я хочу что-нибудь для красок! Помогите мне, дяденька Рим!       — Хорошо, малой, только не кричи так, — Древний Рим погладил Союза по макушке и нагнулся, начиная рыться под прилавком, охая и хватаясь за спину. — Для красок… Для красок… Хм. Вот оно!       Рим вынырнул из-под прилавка, доставая на свет тонкие палочки, похожие на ручки для письма, но вместо обычных металлических острых кончиков на конце этих палочек было нечто, похожее на пучок волосков.       — Это кисти. Ими рисуют красками, — сказал Рим и положил палочки перед Союзом. Союз закусил губу, рассматривая палочки.       — А можно самую недорогую, пожалуйста? — тихо попросил он. — Боюсь, мне действительно может не хватить денег…       — Вот эта самая дешёвая, — Рим указал на среднюю. — Двадцать пять золотых.       — У меня только три, — Союз низко склонил голову. Он не ожидал, что одна — всего одна — кисть будет стоить настолько дороже, чем хорошие часы. Вот почему мама только на совершеннолетие решил подарить Рейху краски — наверняка они стоили ещё дороже.       — Тогда три золотых и твоё карамельное яблоко, малыш, — Рим улыбнулся. — Пойдёт? Всё-таки, твой друг очень красиво рисует…       — Я не могу отдать его вам, — нахмурившись, ответил Союз. — Я уже обещал отдать его кому-то другому, дяденька…       Рим покачал головой.       — Да ладно тебе. Я очень хочу твоё карамельное яблоко, давно их не ел. А ты получишь такую огромную скидку, — Рим постучал по прилавку. — Ну хочешь, дам тебе другую кисть, ту, что подороже?       — Я не могу, дяденька! Я обещал! — ответил Союз в расстроенных чувствах.       — Да что ж такое, ребёнок! Я так мало прошу, — Древний Рим вздохнул. — Ну раз тебе жалко яблока для этого старика, я пожалуй, уберу это, — он спрятал кисти обратно под прилавок.       — Я правда обещал, — Союз шмыгнул носом. — Может, вы подберёте что-то другое, что может стоить три золотых?! — с надеждой воскликнул он.       — Нету у меня такого, — сердито ответил Италия. — Всё стоит от пяти.       — Ясно, — Союз склонил голову, пряча мокрые глаза. — Спасибо, дяденька.       Он вышел из магазина. И на что он только рассчитывал? Конечно, всё тут очень дорого, иначе мама не выглядел бы таким расстроенным каждый раз, когда возвращался с новым альбомом и карандашами для Рейха. Карандашей всегда было не больше четырёх, и цвета были не особо красивыми — коричневый, грязно-жёлтый, тёмно-зеленый, иногда к ним прибавлялся малиновый или фиолетовый. Конечно, Рейх был счастлив и таким карандашам, и ими рисовал свои шедевры, но Союз-то видел, как мама грустит, когда не может дать Рейху что-то получше. Рейх уже был известен в городе своими рисунками цветов и птиц, его таланту требовалось развитие. Союз закусил губу и твёрдо решил, что накопит на самые лучшие карандаши, чего бы это ему не стоило.       Полный надежды, он вернулся в магазин.       — Чего ещё? — буркнул Древний Рим неприветливо.       — Дяденька, сколько стоит лучший набор карандашей?!       — Тебе не хватит!       — Сколько?!       — Сто золотых. Двадцать пять цветов, акварельные карандаши. Размываются водой, светостойкие, — буркнул Рим себе под нос. — Их уже две сотни лет никто не покупает, мальчик.       — Я понял! Спасибо, дяденька!       Союз выскочил из лавки. Ему нужно было отдать одно карамельное яблоко. Древний Рим задумчиво смотрел ему вслед.

*

      Союз завернул за лавку для художников, и его взгляду открылась она.       Тёмная улица.       Первое здание, что он увидел — многоэтажка борделя, вся в ярких вывесках и неприличных символах. Под многоэтажкой ютились дома поменьше, где-то совсем разрушенные, а где-то такие же новенькие и сияющие, как бордель. Союз слышал от мамы, что на Тёмной улице находились самые неприятные места в Городе — бордель, казино, психбольница, огромная свалка, за ней трущёбы. И если в начале Тёмной улицы было хоть какое-то подобие приличия — бордель, казино и психбольницу навещали и богачи, и бедняки, и знатные — то за свалкой царило полное беззаконие.       Но и в самое начало тёмной улицы соваться не следовало. Союз был ещё слишком мал, с ним многое могло случиться. Отдадут на рынок рабов, мама его и вовек не сыщет.       «С незнакомцами не ходить, из чужих рук ничего не брать, от летящих предметов уворачиваться», — повторил Союз про себя с младенчества заученную молитву. Отец из раза в раз повторял ему эти слова и до сих пор продолжал повторять. И хотя Союзу это уже до смерти надоело, он понимал, что отец просто волнуется.       В конце концов, пригодилось.       Союз шагнул на Тёмную улицу. Казалось, даже асфальт здесь был темнее. Не медля и стараясь не привлекать внимания, Союз нырнул в закуток между лавкой художников и борделем. Запахло мусором, и Союз поморщился.       В темноте Союз различил две фигуры. Одна стояла на коленях, другая возвышалась над ней и надавливала рукой на голову. Та, первая, что-то делала ртом с чужим пахом, и вторая фигура стонала. Потом она грубо отстранила первую, дёрнув за волосы, бросила пару монет на землю, застегнула брюки и вышла из закутка. Союз, спрятавшийся в тени за мусорным баком, перевёл дух.       Оставшееся в закутке воплощение утёрло рот и принялось собирать монеты с земли, пряча их в свою рваную одежду, а потом привалилось к мусорному баку и, казалось, уснуло.       Союз осторожно выглянул, крепко держа в руке карамельное яблоко на палочке.       — Здравствуйте, — тихо произнёс он, и воплощение вздрогнуло.       — Мальчик?.. Омега, двенадцать лет, имя — Союз, — пробормотал тот себе под нос. Союз вздрогнул. — Ты пришёл, чтобы узнать будущее? Одна медная монета, мальчик.       — Нет, я… А вы умеете узнавать будущее?..       — Немного, — чуть погодя ответил тот. Союз подошёл ближе. Это был тощий, грязный омега. Голубые сальные волосы прикрывали часть его лица так, что виден был только один глаз — красный. Омега кутался в подобие халата, на ногах были дырявые ботинки с толстой подошвой. Омега сидел на асфальте и ему, кажется, совсем не было холодно. — Очень мало, на самом деле. Так мало, что и медяк, наверное, не стоит — но кто-то мне и золотой иногда подкидывает, только чтобы я погадал им…       — Ого, — сказал Союз. — Я знаю, что у некоторых воплощений есть сильные способности, но никогда не слышал о том, чтобы кто-то умел видеть будущее.       — Да это чушь, а не способность, — отмахнулся омега и подтянул ноги в дырявых ботинках к себе. Из одного ботинка торчали его пальцы. Он пошевелил ими и хихикнул. — Я вижу ерунду всякую. Как кто-то прольет на себя кофе, или как получит цветок в подарок, или как ему не хватит денег на пончик… В общем, ерунда.       — Кому-то ерунда, а у кого-то, может, из-за пончика жизнь перевернётся, — заметил Союз серьёзно.       — Может, — отмахнулся омега. — А может, он забудет об этом на следующий день. Как знать. В любом случае, пока оно не случится, смысла в этом знании никакого не будет… Так что, погадать тебе?       — Давайте, — кивнул Союз и протянул омеге медную монету. Тот взял её, тщательно рассмотрел и сунул себе за пазуху.       Потом он взял ладонь Союза, внимательно вгляделся в линии на ней, проследил их своими грязными пальцами.       — Хм, — сказал он.       — Что там?! — нетерпеливо воскликнул Союз.       — Да так. Грустное предсказание, мальчик. Будет подсолнуховое поле, и ты почему-то будешь стоять среди этих подсолнухов и плакать. Хотя, может и от счастья… Не знаю.       — Понятно, — задумчиво ответил Союз. — А это вы — брат Канады?       — Ну, я, — буркнул омега. — Это он тебя послал?! Денег не возьму!       — Он не денег вам послал, — сказал Союз и протянул омеге яблоко в карамели, на которое омега исподтишка кидал голодные взгляды и тут же отворачивался.       — Это мне?! — воскликнул омега и широко улыбнулся. — Вот спасибочки! Я с утра голодный, а тут как раз ты! Спасибо, спасибо большое!       Словно вторя его словам, живот омеги пронзительно заурчал, и тот смущённо хихикнул. Союз отдал ему карамельное яблоко, но уходить не спешил, глядя, как омега жадно ест, пачкая рот и облизываясь.       Что-то было такое в этом омеге странное. Его будто вовсе не трогали ни вонь вокруг, ни собственный голод и нищета. Он улыбался так, словно был самым счастливым существом на свете, а на яблоко в карамели смотрел так, будто ему звезда с неба упала, не меньше.       — Спасибо, мальчик, — еще раз сказал омега, когда доел. Он бросил палочку с огрызком в мусорку за своей спиной, попав не глядя, и в очередной раз широко улыбнулся. — Могу ещё погадать. Бесплатно. Или фокус показать. Или спеть песню, хочешь? Я хорошо пою. А ещё голоса чужие копировать умею, как попугайчик.       — Это как это? — изумился Союз.       — А вот так это, — сказал омега его голосом, и Союз потрясённо раскрыл рот. — Я маленький мальчик Союз, забрёл на Тёмную улицу, как нехорошо, меня мама отругает, хи-хи-хи…       — О чёрт, — Союз хлопнул глазами. — А ещё можете?! Маму мою, например…       — Германская Империя? — произнёс омега голосом ГИ. Союз охнул — до чего же похоже, прямо один-в-один! — Или Голландия? — произнёс омега уже другим, незнакомым Союзу голосом.       — Голландия… — тихо повторил за ним Союз. Омега замолчал, улыбаясь ему. — Это его голос?.. Нет, не стоит, я… У меня есть мама. Не хочу о нём ничего знать.       — Как хочешь, — омега пожал плечами. Теперь голос был его собственным. Союз закусил губу.       — А вы можете спеть мне одну песню?.. — произнёс он неуверенно. — Я плохо помню слова, только мотив немного…       — Напой. Может, я знаю, — ответил омега улыбчиво. — Я знаю много песен.       Союз напел, старательно выуживая из памяти нужные звуки, и замер в ожидании. На лице омеги появилась задумчивость. Он невольно повторил за Союзом мотив.       Спустя пару минут ожидания надежда превратилась в расстройство. Наверняка эту песню мало кто слышал — в конце концов, Союз и по радио ни разу её не слышал, а телевизор был всего у пяти семей во всём городе, и все они жили на улице Тополей. Не было никакой вероятности, что омега с Тёмной мог слышать эту песню когда-то.       — Кажется, вспомнил, — произнёс омега. — Сейчас спою, а ты скажи, та ли. Если не та, я ещё подумаю, ладненько?       Союз кивнул, уже ни на что не надеясь.       — I can dim the lights and sing you songs, — пропел омега красивым голосом — не его собственным, а тем, что пелась песня. Тем самым. Союз узнал его сразу же, несмотря на то, что слова были не те. — Full of sad things. We can do the tango, just for two. I can serenade and gently play… On your heart strings. Be a Valentino, just for you… — омега сделал паузу. — Ну как, она?       — Она! — Союз просиял. — Спасибо вам огромное! Я искал эту песню, она такая потрясающая, а вы так красиво поёте!       — Спасибо, — омега улыбнулся. — Это песня называется «Good Old-Fashioned Lover Boy», её исполняет группа Квин. Давай запишем тебе на руке, чтобы ты не потерял название. Она на английском — языке моей страны, вот так совпало, представляешь?..       — Да! А как мы запишем?! — заволновался Союз.       — Секунду обожди, мальчик, — омега поднялся на ноги, забрался на мусорный бак — один из тех, что был закрытым, и постучался в окно… Лавки художников.       Окно открылось.       — Чего тебе? — высунулся оттуда Древний Рим. — Я в плохом настроении, Америка, болтать не хочу…       — Да так, — улыбнулся омега. — Одолжи ручку. Меня тут яблоком в карамели угостили, хочу отблагодарить.       Древний Рим высунулся из окошка и заметил Союза.       — Это он что ли? — спросил Рим удивлённо. — Вот этот вот пацан?       — Ага, — улыбнулся Америка. — Славный мальчик. Вежливый, пусть и избалован немного… Так что, дашь ручку? А я погадаю тебе попозже.       Древний Рим еще раз посмотрел на Союза, взгляд его был нечитаемым. Он исчез из окна. «Ну всё, — в расстройстве подумал Союз. — Я точно забуду, как эта песня называется». А потом Рим высунулся снова. И протянул Америке ручку. Тот сцапал и благодарно кивнул. Рим снова исчез. Окно захлопнулось.       — Он неплохой старик, только ворчливый, — сказал Америка, скатываясь с мусорного бака с ручкой в руке. — Иногда мы с ним болтаем. Одни сидим тут, как сычи. Ну ничего, будет и на нашей улице праздник. Вырастет этот Рейх, про которого старик постоянно говорит, станет известным художником, будет всё время покупать что-то в лавке… Он так красиво рисует, Союз… — Америка мечтательно вздохнул, потом порылся в себя за пазухой, выудил оттуда клочок бумаги и показал Союзу. Там явно рукой Рейха были нарисованы красивые ромашки. — Видишь?.. Хотел бы я хоть раз увидеть его — того, кто так красиво рисует, и…       — Я могу показать вам фотографию! — перебил его Союз. — Он… Он мой лучший друг!       — Правда?.. — протянул омега недоверчиво и откинул чёлку со лба. Его второй глаз внезапно оказался голубым, со странной белой точкой у зрачка, а по этой стороне лица были рассыпаны белые пятна, словно веснушки. На смуглой коже омеги они смотрелись странно и завораживающе, как звёзды.       — Конечно, — выдавил Союз, не в силах оторвать взгляда от странного глаза, а потом, опомнившись, выудил из-под майки медальон, который носил всегда, и открыл его. Там была фотография Рейха в тот самый памятный день, когда мама заплёл ему косы с алыми лентами. Рейх неловко улыбался в камеру. Фото было чёрно-белым.       Омега выхватил из рук Союза этот медальон, внимательно всмотрелся в маленькую фотографию. Лицо его внезапно стало таким серьёзным, что Союз испугался — ему показалось, будто этот Америка страше даже Древнего Рима.       — Красивый, — сказал Америка тихо и отстранился от Союза. Отпустил медальон, и тот упал Союзу на грудь поверх майки, оставшись открытым. Америка больше не улыбался, только смотрел прямо перед собой немного печально. — Наверное, мы с ним никогда не встретимся. Ладно… Дай мне свою ладошку. Я запишу на ней название песни. Зайди потом к Риму и верни ему ручку, ладно? У меня теперь тоже нет настроения…       Америка быстро написал на ладошке Союза слова латинскими буквами. В тишине у Америки громко заурчал живот. Он вздохнул, закусил губу и снова сел у мусорки, отдав Союзу ручку. Союз просительно захлопал глазами, переминаясь с ноги на ногу.       — Ну что ещё? — спросили его со вздохом.       — А вы можете снова спеть ту песню?..

*

      Омега пел несколько часов, пока не охрип. Союз всё смотрел на него, не отрываясь. Он уже привык к мусорной вони, к грязи и темноте вокруг, он только слушал чудесный голос и всё просил спеть ещё.       Он не мог оторвать взгляда от Америки.       — Союз, — сказал он, когда голос его совсем охрип, и он не мог больше петь. — У меня сегодня день рождения… Пожалуйста, подари мне этот медальон…       Союз замер на мгновение, закусив губу. Они с Рейхом обменялись этими медальонами в знак вечной дружбы, но… Но у Союза есть ещё фотографии Рейха, он накопит на новый медальон, а Америка… Америка тут один, в этой грязи, с его чудесным голосом…       Союз решительно снял медальон и протянул его Америке.       — Берегите его, — попросил он.       — Конечно, — серьёзно кивнул Америка. — Это теперь моя главная драгоценность, Союз. Спасибо тебе.       У него снова заурчал живот, и он улыбнулся.       — Иди. Тебя потеряли, наверное.       И Союз опомнился. Он, наверное, уже пропустил обед, а родители там с ума сходят…       Но у него было ещё одно незаконченное дело.

*

      Союз бежал, неся в руках охапку карамельных яблок на палочках. Он убегал от Польши.       — Куда! — вопил тот на всю Торговую. — Союз, паршивец, стой, кому сказал!       Торговцы смеялись — опять Союз балагурит. «Небось снова что-то стащил сорванец, — хихикал Азербайджан — бакалейщик, прикидывая, как бы незаметно попасть в Союза помидором — тот постоянно воровал у него овощи. — Вот засранец, ха-ха». «Да нет же, — отвечал ему Турция из-за соседнего прилавка с фруктами. — Наверное, где-то окно разбил. Он это дело любит. Дважды только за этот месяц… Хулиган». Несмотря на разговоры, Союза тут все любили, потому что был он ребёнок-солнышко. То вкусностями угостят, то мелкую вещицу дадут, а Союз улыбнётся так, словно вечное лето вокруг, словно подсолнух — и сразу на душе светло и хорошо.       А Союз тем временем добежал до конца Торговой и завернул в закуток между борделем и лавкой художников.       — Вот, — выпалил он, отдавая ошарашенному Америке охапку карамельных яблок. — Держите. Спасибо вам за всё!       Только одно яблоко Союз не отдал.       — Спасибо! — крикнул ему в ответ Америка, но Союз уже бежал дальше. Он завернул за угол и нырнул в лавку для художников. Древний Рим перевёл ошарашенный взгляд на него.       — Это вам! — крикнул Союз, подбегая к прилавку и вываливая на него ручку и карамельное яблоко. — Просто так, дяденька!       Он побежал было дальше, но Рим быстро сцапал его за шкирку.       — А ну стой! — сказал он строго, а потом порылся под прилавком и достал оттуда небольшую коробочку размером примерно с ладонь. В ней было много маленьких карандашей — длиной с мизинец. — Сколько денег у тебя есть? Я продам тебе эти карандаши по серебряному за штуку.       Союз посмотрел на карандаши, потом на Рима.       — Дяденька, простите… — сказал он. — Я всё потратил… На карамельные яблоки.       Древний Рим нахмурился.       — На такие деньги их можно было купить не меньше сорока штук, — недоумённо протянул он. — Зачем тебе столько?       Союз потупился. Тогда на лице Рима промелькнула догадка. Он резко развернулся, открыл окно за своей спиной и высунул туда голову. Из окна стало слышно громкое счастливое чавканье.       Рим закрыл окно, повернулся обратно к Союзу, глядя на него изумлённым глазами. Потом пробормотал что-то себе под нос, почесал в затылке.       — Бери, — сказал он и протянул Союзу коробочку с огрызками карандашей. — Тут их как раз около сорока, много цветов… Есть и повторяющиеся, конечно… Но, думаю, Рейху твоему понравится.       А потом он залез под прилавок, пошуршал там чем-то, а когда вылез, в руках у него была… Кисть?       — Вот, — сказал он. — Ту, за двадцать пять золотых, отдать тебе уже не могу, на неё поступил заказ, а вот это моя старая кисть. Я ей раньше рисовал, теперь смог позволить себе новую. Она чуть-чуть потрёпанная, зато с хорошим ворсом, не то что та. Прослужит ещё долго. Она не продаётся, поэтому бери просто так.       — Дяденька, — сказал Союз и шмыгнул носом. — Спасибо! Когда вырасту и стану богатым, я вам обязательно заплачу!       — Иди, — Рим захрустел карамельным яблоком, счастливо улыбаясь. — Делай добро, малыш, и оно к тебе вернётся.

*

      Союз выбежал из лавки. Тут-то его и поймал Польша — сцапал за шкирку, и так строго посмотрел, что Союз спрятал глазки в пол и повинился.       — Это что такое, Союз? — строго сказал Польша, сердито хмурясь. — Ты хоть знаешь, что дома творится?! Твоя матушка места себе не находит, а отец уже всех знакомых обзванивает! Как можно быть настолько безответственным?!       — Вот, — Союз шмыгнул носом и показал Польше карандаши и кисть. — Я… Рейху подарок достал… И ещё мне надо к Канаде зайти за часами и пирожными с пряниками, и тогда всё будет готово…       — Пойдём, — кивнул Польша строго. — Только родителям твоим позвоню, что нашёл тебя.       Польша достал из кармана переносной телефон с кнопками. Этот телефон был похож на кирпичик. Его давали Союзу, если тот ехал гостить к Рейху или куда-то далеко шёл гулять, чтобы всегда был на связи.       — Алло? — сказал Польша в телефон. — Да, я нашел его, всё с ним в порядке, — он перевёл взгляд на растрёпанного и грязного, пахнущего мусором Союза. — Искал Рейху подарок и забыл о времени, вот и всё. Да, скоро приведу, господин.       — Ну что? — спросил Союз тихо.       — Твоя матушка уже чуть не плачет, — Польша вздохнул. — И не стыдно тебе?       — Стыдно, — вздохнул Союз вслед за ним. — Но по-другому не получалось…       — Ладно. Пошли уж к Канаде. Только быстро, а то твоя матушка совсем с ума сойдёт, — Польша взял Союза за руку, и они пошли к Канаде.

*

      — Я думал, ты уже не придёшь, — сказал Канада спокойно, когда Польша и Союз вошли в часовую. — Отнёс?       — Да, — кивнул Союз.       — Хорошо, — Канада кратко улыбнулся. — Спасибо тебе, — он протянул Союзу те самые часы, когда тот подошёл к прилавку. — Вот, держи. А это, — он протянул письмо, запечатанное сгурчиной печатью с песочными часами, — пусть откроет только владелец. Там инструкция. До прочтения инструкции часами пользоваться нельзя.       — Всё ясно, — серьёзно кивнул Союз. — Спасибо вам, — он забрал часы, инструкцию, пирожные, пряники. Часть помог нести Польша, который всю дорогу улыбался и даже ругал Союза не так сильно — понял, что Союз постарался с подарками на славу.       А дома Союза ждала трёпка, и строгий взгляд отца, и уставшее лицо мамы, и попа болела ещё неделю, зато следующий день был самым счастливым днём в жизни Рейха.

*

      — Какая она красивая, — выдохнул Рейх, глядя на канарейку. Канарейка стрекотала, сидя на своей подвесной качели.       — Да, — самодовольно улыбнулся Союз. — Отец на четырнадцать лет подарил. А тебе уже завтра двадцать, счастливчик. Готов к сюрпризу?       — Как к сюрпризу можно быть готовым? — Рейх улыбнулся, но улыбка его была грустной. — Счастливчик, говоришь… Отец так и не оставил идею женить меня, и каждый жених более мерзкий, чем предыдущий, а отец меня перед ними так нахваливает, словно сам на мне жениться хочет, — Рейх передёрнулся. — Он везде раструбил, как я талантлив и послушен, — Рейх вздохнул. Он, как и обычно, сидел на своих цветочных подушках у шторы, а Союз за столом — и писал сочинение, которое нужно было доделать завтра. Канарейка замолчала. Союз открыл клетку с ней, и она выпорхнула и полетела по комнате.       — Отрави его, — посоветовал Союз, обмакивая перо в чернильницу.       — Не хочу, — вздохнул Рейх и перелистнул страницу книги, не видя букв. Союз тоже вздохнул и отложил перо. Он встал со стула, сделал пару шагов, наклонился и отобрал у Рейха книгу. «Бедную Лизу опять читает, — с досадой отметил Союз про себя. — Спасибо, что не Библию». Союз сунул в книгу закладку и не глядя запихнул «Бедную Лизу» в тумбу с Рейховыми книгами, где названия были одно другого несчастнее — «Гроза», «Белые ночи», «Обломов». «Сумерки» и «Голодные игры» особо впечатляли, а напоследок в самом углу притаилась потрёпанная обложка с надписью на корешке «Ромео и Джульетта». Любовь Рейха к страданиям проснулась два года назад, когда Венгрия во что бы то ни стало решил выдать его замуж.       Союз сел напротив Рейха на протянутую ему цветочную подушку.       — М, — Рейх закусил губу, когда Союз взял его лицо в свои руки. Несмотря на разницу в возрасте, Союз почти догнал Рейха ростом. Уже сейчас Союз обещал стать высоким.       — Если не хочешь становиться отцеубийцей, выйди замуж и отрави мужа, — серьезно сказал Союз. Рейх отвёл взгляд. Они сидели близко-близко, и в золотых глазах Союза скользил зеленый блик. Вся комната погрузилась в зеленый полумрак — солнце садилось, и его лучи, скользящие по тополю, растущему у окна, окутывали всё вокруг в таинственную атмосферу затухающего дня. Союз чувствовал дыхание Рейха — осторожное и прерывистое. — Или всё-таки отрави отца, и все проблемы исчезнут разом.       — Ты что-то своего не травишь, — прошептал Рейх, опуская взгляд на губы Союза — тонкие и приоткрытые. В груди томится что-то сладкое и неправильное. Союз видит, куда он смотрит, и улыбается, придвигаясь еще на миллиметр.       — А он меня женить и не хочет пока, — тихо фыркает Союз и делает осторожное движение — ещё ближе, ещё чуть-чуть, ещё самую капельку…       Их губы наконец соприкасаются. Союз ловит губами чужое дыхание, а пульс бьётся в ушах, и ничего, ничегошеньки не слышно, и он чувствует это в груди — что-то летит и делает кульбит, когда губы Рейха плавно двигаются навстречу.       Союз чувствует давление на плече и отстраняется. Канарейка трётся об его шею и тихо чирикает. Союз гладит её по крохотной головке пальцем, а второй ладонью ищет руку Рейха и крепко сжимает.       — Как ты назвал её? — спрашивает Рейх тихо, и его дыхание щекочет Союзу ухо.       — Ты будешь смеяться, — улыбается Союз. Он смотрит Рейху прямо в глаза. — Её зовут Ева.       — Ох, — Рейх краснеет резко и сильно, Союз улыбается ярче, хитрее. — Правда?..       — Нет, Мария Антуанетта, — хмыкает он.       — Да, это больше на тебя похоже, — Рейх краснеет сильнее и прячет взгляд. Союз видит, как он расстроен, но ничего не говорит. Вместо этого он поворачивает его голову к себе и опять целует — мягко и сладко.       Они открыли это для себя этой весной, на двухнедельных каникулах. Конечно, это был Союз — никто не мог быть более смелым. Рейх отталкивал его, отворачивал голову, но Союз был упрямым — и через неделю Рейх сдался. Ему хотелось этого куда больше Союза.       Для Союза это наверняка был какой-то эксперимент, очередная игра, очередное желание противиться положенным порядкам, бунт. Для Рейха это было всё.       Он прикрыл глаза, пережидая бурю. В штанах было горячо и жарко, но они с Союзом не смели касаться друг друга там — это был запрет, это было табу, это было слишком.       Они только целовали друг друга — в щеки, в нос, в виски и в губы — жадно, ненасытно. И глаза Союза, золотые и сияющие, смотрели в глаза Рейха, тёмные и красные, как вишни, и казалось со стороны, наверное, что глазами они тоже целуются — потому что невозможно было не смотреть, не встречаться взглядом.       — Я соврал, — тихо сказал Союз, отстранившись от губ Рейха лишь на миллиметр. — Её зовут Ева.       — А если врёшь теперь? — прошептал Рейх.       — Спроси у мамы, — фыркнул Союз. — Он и отец думают, что в честь Библии, хотя мама и подозревает, что это не так.       — Он хорошо тебя знает, — соглашается Рейх. — Но я лучше. Я понял, что ты соврал про Марию Антуаннету.       Союз тихо засмеялся и кратко поцеловал его в очередной сладкий раз.       — Да, — ответил он. — Ты лучше знаешь, моя прекрасная Ева. Ева, я любила тебя, — пропел он.       — Твои пластинки слушала я, — продолжил Рейх.       — И в каждой находила себя…       Они пели и целовались. Стрекотала канарейка. И вся комната, весь мир замер, слушая их счастливые перешёптывания и звуки поцелуев, и едва слышный смех.       На последней странице альбома Рейха была нарисована красивая женщина, а под ней подпись — Ева Браун, в замужестве Гитлер.