Наши юные смешные голоса

В комнате искусственного лета Мы лежим на кафельном столе

Слабо-подсвеченный, тускло-мёртвый и раздражающе-мигающий светильник на кухне. Почти незаметные уколы мурашек по спине и ногам бегут вереницами, а руки дрожат, пока ещё едва заметно, но ближе к ночи станет хуже. К ночи всё становится хуже. Челябинск трясёт, и если Екатеринбурга нет рядом, он забивается в угол, под стол, на холодный ламинат. Он вздувается пузырями зелёно-голубоватого цвета, как плесень под раковиной, и на ощупь холодно-тревожащий, неприятный, липковатый. Если Уралов не приходит, руки не вылезают из карманов чёрной пыльной толстовки, как змеи, свернувшиеся в клубок. Дыхание учащается, и головокружительная пляска пульса и давления начинает наматывать круги вокруг Юры ещё быстрее. Синяки под глазами не так видно, если вся твоя кожа уже стала цветом пепла обгоревших на фильтре серостно-губительных сигарет. Пергамент — молочно-желтоватый, под прикосновениями шереховато-нежный, но грубый. Как ветки деревьев после зимы, которые так же расчерчивают голубовато-сизое единое нечто, называемое небом, как тонкие, яркие напросвет как гематомы после удара, вены Татищева, которые он безжалостно исколол и изрезал. С мастерством талантливого художника выводил канцелярским ножом простые, но болезненно-глупые рисунки. И так со ста лет. Но Костя всегда приходит.

И в лучах искусственного света Раны застывают как желе.

Сейчас, как и каждый из этих бесконечных, стянувшихся в тугой комок жевательной резинки со вкусом мяты, серо-скучных и надоедливо-приевшихся, как сигареты и гречка каждый день на завтрак, дней Уралов бережно льёт на порезы Юры перекись и гладит спутанно-взлохмаченные, но мягкие смолянистые волосы. Скованно-дрожащие, как от сквозняка, плечи укутывает руками и, осторожно-робко, вкрадчиво гладит старые шрамы на рёбрах и животе. Понимает, что слов сейчас не нужно. Слова будут потом, ночью и наутро. Тягучие, как жидкая каша из льда и снега с грязью на улице, яростно-отчаянно сетующие, полные упрёка государству, тяжелопроизносимые, громоздко-вычурные, но не лицемерные, спокойные и обнадёживающие. «Всё будет хорошо, Юр.» То время, покуда Челябинск кромсал себя вдоль и поперек, безжалостно и равнодушно, было тихим кошмаром, почти безвыходным душевным суицидом, — медленно, через повешение или удушье. Косте приходилось по кусочкам буквально собирать Татищева, размазанного по стене облезлой ванны кроваво-плачущим месивом. Швы Екатеринбург накладывать не умел. Пришлось научиться. Теперь розоватые рубцы огрубевшей зажившей кожи напоминают об этих 4 месяцах ужаса постоянно и злорадно. Улыбки, вырезанные наспех дрожащим лезвием заржавевшего кухонного ножа, топорщатся из-под рукавов длинной футболки, почти полностью скрывающей обнажённое, лунным сиянием посеребрённое бледное тело. Глупые слова и полоски на руках — это память и своеобразный талисман Юры. Изодранные в мясо колени и плечо со свежей царапиной от гвоздя, торчащего из косяка двери, застывают бурой противной шелушащейся коркой и блестят в свете единственной старой лампочки в ванной. Жёлто-голубой оттенок, как в больнице, в глазах белеет эмалированное судно ванны, и раковина с протекающим краном капает ледяной водой на мозг, как на сумасшедшего в психиатрической.

Ляжем как продукты в холодильник И, обнявшись, вместе там уснём.

Скомканно-рваный вдох и стон на выдохе, когда Уралов пробирается кистями под футболку, а кажется, что под кожу, мягколапым большим котом обнимая тонкие кости. Знает, Челябинск любит так: по-осеннему тепло и холодно одновременно, мурашками лёгких невесомо обнадёживающих прозрачных, как тот газ, что именуют воздухом где-то то в Европе, но не здесь, не в зачерствевше-серой асфальтной России, слов на ухо. Татищев ютит ноги на холодном сверкающе-алюминиевом кухонном столе и плачет масляными сернисто-черно-склизкими разводами отходов производства в плечо-шею-губы Костины, ласково-жёсткие и отдающие тепла больше, чем Юра может принять, вопреки всем задачам по физике. Екатеринбург залезает туда же, на столешницу, к кроваво-разорванным краям старых и новых ранок, стайкам изморозно-блескучих слёз и впалым щекам, что так давно не улыбались искренно, просто, без меланхоличной задумчивости. Запах больницы и страха, неуловимо постоянного, но слабого, как вскрик на морозе трескучем в тёмно-утреннем дворе, сутках бесконечных, как хруст холодных затёкших пальцев, смешавшийся с румяно-алым, как заря русская заречная, оттиском на щеках. Узором морозным, бесконечно выводимым по коже костлявый рукой неизбежности и тоски. Тоже русской. Воющей. Запах затхлых городских сквозняков, в смеси с металлическим и кровью, засохшей на руках. Вроде и холодно, но пальцы Челябинска перебирают Костины разноцветные пряди, плетут косички из коротких волос и дышат странным сигаретно-одиноким уютом. Кафель мутновато-белесый глядит бликами в потолок и беседует сам с собой. Всё в квартире замкнуто в себе, обмоталось подобием пледа и дышит в форточку на кухне ядовито-никотиновым. Сияние стен и пола в болезненной чистоте на Юриной коже, расслабиться заставляет и с головой окунает в сон, будто утопить в затхлом омуте фантазий хочет. Уралов обнимает, ненавязчиво и спокойно, засыпая под гомон снежных вихрей и слякотной стужи за окном. Целует чужие ключицы и подворачивает руку под тёмную макушку, чтобы Юре было удобно. «Спи спокойно.У нас всё ещё случится…»

Люди больше не услышат Наши юные смешные голоса. Теперь их слышат только небеса.

И может быть не случится, не повезёт, не будет так, как всегда получается в дешёво-ванильных сладковато-солёных слёзных американских фильмах со вкусом озябше-кофейным и рождественским, что крутят на одном единственном канале дни напролёт каждую зиму. Может быть не случится счастья, спокойно-умиротворённой жизни, чтобы каждый день был похож на предыдущие, как отражение в зеркальном лабиринте. И может быть лет через двести не будет на карте почти в центре России таких двух маленьких пятнышек: Екатеринбурга и Челябинска, забудутся потоками людей бесконечных названия улиц, и круглосуточные магазины будут пылиться в ожидании покупателя. Потеряются в мусоре времени и заброшенных спальных районах два одиноких существа, так похожих на людей, растворятся каплями слякоти на бетоне площадей и асфальте шоссейных дорог в никуда. Исчезнут леса, всё вокруг изменится — не узнать, только заводы останутся курить свои вечные трубки над свинцово-задумчивым небесным морем грязной холодящей воды. Потом будет всё равно, а сейчас Косте и Юре и так нормально, в маленькой двушке обшарпанно-тусклой и такой одинаковой у миллионов людей на постсоветском грустном пространстве, отчаянно скандирующих каждый по своим углам: «раньше было лучше!». И так хорошо, в скопах сквозняков и хлористой тёмной воды из крана, лёгком меланхолично-забытом всеми вокруг на этой планете состоянии психики, как песни Ланы Дель Рэй. Татищеву не так плохо, как бывает иногда, а значит до 03:47 прожить точно получится.

Люди никогда не вспомнят Наши звонкие смешные имена Теперь их помнит только тишина.