Рядом

Когда никого нет рядом, Аня зовет его Тёмочкой. Призывно-резкое «Артем», до сих пор непривычное «Командир» и неправильное, обжигающее жгучим стыдом «Черный» остаются за плотно закрытой дверью купе. Здесь, под мерный стук колес и завывание за окном ветра, она снимает с его натруженных плеч автомат и патронташ. Расстегивает броник и куртку, лезет теплыми мозолистыми руками под просоленную майку, оголяет испещренные старыми и новыми шрамами грудь и живот. В ее взгляде Артем никогда не видит страха или, хуже того, отвращения. И это странно, потому что отметины на его бледной коже, совсем не похожи на «украшение любого мужчины». Стесанный когда-то, а теперь неровными буграми поросшая кожа на животе, углубление в палец глубиной около ребер, отпечаток уродливой челюсти на плече… И везде, куда только глаз хватает, аккуратные черточки-точечки швов. Артем не стесняется этих отметин, но и совершенно точно не гордится ими. Был бы человеком умным — так бы не подставился, был бы совсем дураком — не выкарабкался бы. А так… Аня расстегивает ремень, стягивает с забитых ног обветшавшие уже штаны, легкими касаниями ласкает бедра, оглаживает коленки и икры. Артему почему-то всегда щекотно в эти моменты. И неловко тоже. С момента «Того самого» возвращения прошло уже больше семи месяцев. Раны затянулись, организм кое-как восстановился, а счетчик Гейгера, прислоненный к черепушке, уже не выщелкивал яростную дробь. Все это, конечно, не без длительной реабилитации, множества повторных переливаний и бесконечных капельниц-уколов от Кати. …где она их только добывала, спрашивается?.. Все вернулось на круги своя, в общем. Кроме, наверное, самого Артема. И Ани, конечно. Бережно сложив амуницию на верхнюю полку, она принимается за тазик с чистой теплой водой и тряпку. Обтирает его, как маленького — бережно и нежно. Ерошит отросшие волосы на затылке, походя целует в лоб и щеки. Она никогда не дает ему самому помыться — прячет тряпку за спиной и смотрит укоризненно, почти обиженно: — Прекрати все на себя валить. Дай мне о тебе позаботиться. Дыхание у нее на вкус сладкое, ягодное. Видно достала из личных запасов баночку джема и на пару с Катей за чаем распробовала. Артему до сих пор иногда снится могильный смрад, источаемый полуистлевшим телом. И голос, пусть не укоряющий, но печальный и отчаянный. Голос, проникающий прямо в мозг, заставляющий опустить руки, повалиться на холодный каменный пол НИИ и захлебнуться в панике и рыданиях. «Ты не успел» — шепчет пространство. За спиной рычит слепая тварь. Перед глазами разломанный, убитый бомбами город. А в руках — пусто. Он понимает, что проиграл. Что не смог сберечь самого важного в его жизни человека. Аня мертва. И Мельник наверняка тоже. А с ним и Кирилл, и Князь, и Катя, и Идиот и вся остальная Спарта. И в Москву они никогда больше не вернуться и не спасут ее жителей. Красные, Нацисты, Ганзейцы, те несчастные, что кое-как выживают на заброшенных станциях — они все умрут. И все из-за него. Из-за Артема. …перед глазами проносится Красная площадь. И хриплое, тяжёлое дыхание Павла. «Он выживет» — говорит Маленький Черный. Артем хочет верить ему. Хочет, чтобы Морозов, — каким бы ублюдком он не был, — жил. Но. Какова вероятность, что одинокий, спящий, беззащитный человек, находящийся в эпицентре бури, около гнезда кровожадных мутантов (которые наверняка сбегутся отведать свежей мертвячинки) выживет? Артем не слышал о Морозове ничего с тех самых пор, как ушел с Площади. И он не тешит себя надеждой на лучшее. Кровь растекается по полу, Артем не успел, не смог, не… После этих снов он просыпается с саднящим горлом, кровоточащими губами и мокрыми щеками. Аня, после «первой» их совместной ночи, когда его наконец-то отцепили от трубок, рассказала, что он кричит и плачет во сне. Зовет её, Мельника, и маму. Еще Сухого и какого-то Пашу. И дерется еще. Артему, конечно, стыдно. Не раз и не два он уходил на ночь в ходовую часть, ютится на составленных в ряд стульях. И все равно ему было, что мужики смеялись и переглядывались. Мол, «на диван выгоняет женушка». Пусть себе смеются. Уж лучше так, чем он Аню во сне придушит с перепуга. Правда прятаться долго не получилось. От себя долго не побегаешь, да и от бдительных глаз снайперши в подсобках не укроешься. Аня не просила его вернуться в кровать — сама приносила тюфяк, подушку и одеяло. Укладывалась, притираясь как можно ближе, грея замерзшие пальцы у него подмышками. И целовала. Нежно, в самый кончик носа, а потом в лоб и обе щеки. Артему тогда ничего не оставалось, кроме как притиснуть ее к себе покрепче, зажмуриться до белых точек перед глазами и попытаться заснуть. Анна тоже плакала по ночам. И задыхалась. (Кашляла, как кашлял Павел в его снах.) Звала его и Мельника. Просила не умирать, не уходить, не оставлять ее одну. Тоже звала маму. Царапала короткими ногтями шею и грудь. Артем ее никогда не будил — знал как страшно это, как неправильно, из голого насилия вдруг перенестись в спокойную атмосферу уюта и комфорта. Он просто брал ее на руки, как иногда Катерина брала свою дочку, и укачивал, напевая что-то старое, въевшееся в подкорку. Про ложку, снег и медведей, что живут на далеком небосводе. Или про синее море, Ассоль и неземную любовь. И Аня успокаивалась, обмякала, утыкалась носом в шею и спала сладко-сладко, убаюкивая своим дыханием самого Артема. А утром они вставали как ни в чем не бывало. Он шел на дежурство, она на помощь к Кате или к Ермаку в подсобку. Дни шли один за другим, им приходилось ехать через разваленные деревни и станции, встречать невообразимых тварей и удивительных людей. Новые религии, старые политические партии, законы, анархия, любовь, ненависть… Послевоенная Россия не переставала удивлять своим многообразием. Спарта ширилась, количество вагонов в составе росло — все больше людей жаждало вместе с ними обжить то самое чистое место, воссоздать ту самую утерянную цивилизацию. Найти дом, в котором можно будет без страха растить детей. Теперь командиром Артема называло больше сорока человек. Дело Мельника росло и процветало. И пусть до спокойной жизни было еще далеко, а ужасы прошедшей дороги продолжали мучить подсознание. Они были друг у друга.