ambrette 9

От него всегда ждали многого: в школе, в театре, на съемках. Семья, окружающие, любой другой человек, способный мало-мальски отличать запахи. Ване не повезло. Не повезло родиться в статусной семье и, возможно, еще больше не повезло оправдать ожидания отца заветным статусом альфы. У него не было широких плеч и конских всплесков гормонов в подростковом периоде. Не было и крышесносного желания власти. Ваня просто хотел жить, и чтобы от него отъебались, но признаться в этом часто боялся даже сам себе. Когда ему перевалило за двадцать, вопрос о продолжении рода начали ставить ребром. Объяснять, что от приторного запаха карамели его едва ли не вывернуло наизнанку во время первой попытки завязать с кем-то контакт, он не стал. Нет, Ваня не был излишне привередливым. Запахи людей ему и правда нравились, по крайней мере, те, что он ощущал в обычной жизни. Но его никто не предупредил, что они заметно обостряются, становясь десятикратно ярче, когда все переходит в горизонтальную плоскость. С тех пор Янковский искренне предпочитал бет и предпочитал высовывать, чтобы не нанести повреждений: тело все же у них не было приспособлено, чтобы с заветной легкостью и кайфом пережить распускание узла. Да и те же омеги в своей массе были согласны на подобное только в период течки. Ваню это все напрягало и расстраивало куда меньше, чем выученное желание быть лучшим во всем, избавиться от которого никак не выходило. — Еще дубль, — командует режиссер. У Янковского ходят желваки. Они вышли уже не второй десяток неудачно отыгранных сцен. В голове стоял норматив: не больше четырёх для одиночных сцен. Чаще всего он укладывался, либо выходил из лимита на один-два повтора. Сегодня же все шло откровенно не так. Еще один повтор. Вырубают софиты. Снято. Он все еще недоволен собой. — Необязательно делать все идеально, — тяжелая ладонь падает на плечо, принося за собой непонятное успокоение. Словно ему только что отпустили все грехи. Тихон чуть старше. Ваня уже какую неделю удивляется, что тот не пахнет ничем. Как и все беты — им так положено. Многие используют парфюм, но от запаха тела его отличить легко: тот всегда идет отдельным слоем, как что-то абсолютно чужеродное. Ваня с такой же легкостью мысленно отделяет от Жизневского запах сигарет и натыкается на абсолютную пустоту, чувствуя почти что разочарование. Он не может его ничем оправдать, поэтому просто немного поднимает голову немного вверх, смотрит в серо-голубые глаза и верит в свое право на ошибку, по крайней мере, в эту конкретную минуту. Они устраивают скромный алкотрип перед выходными. Скромный по меркам самого Вани: у него в руках две бутылки сидра, и больше он брать не будет, чтобы не выпасть из жизни и какого-никакого, но состояния потока. Тихон, кажется, с ним солидарен. Ну, почти: на свой рост и вес он хватает со стола три, поддерживая беседу, кажется, со всеми подряд. Ваня хотел бы быть таким. Хотел, но не стал. Он смотрит издалека, кутаясь в свой прохладный, слегка мшистый запах с нотками колючего перца, как в одеяло. Запахи — замечательный язык. Они не дают соврать. Так и сейчас, любой человек в округе понимает желание побыть в стороне. Только это и спасает от хватаний за руки и попыток утащить в гущу событий. У бет такого языка нет. Ваня не знает, что на уме у кучерявого и улыбающегося парня. Даже когда тот подходит и улыбается прицельно ему. — Колючка, — короткая характеристика, ломающая весь барьер. Тихон — как ребенок, который, идя в школу с утра, прыгает по лужам, разбивая корку льда. Аромат все такой же холодный, мшистый, но теперь, ломаясь с хрустом, он становится не просто коркой льда, скорее, соленой карамелью поверх зеленого яблока. Ваня смотрит почти влюбленно, не понимая, откуда взялось это ощущение. Говорят, так случается с истинными парами: достаточно один раз увидеть друг друга. Правда, они с Тихоном виделись изо дня в день. Правда, они не могли быть истинными: Тихон по-прежнему ничем не пах. Янковский утыкается ему в грудь, словно пытаясь переубедить себя в очевидном выводе. Вдыхает воздух глубоко через нос. Только алкогольно-вишневый привкус сидра и въевшийся под кожу табак. Огорчение почти не чувствуется: теплые ладони на собственных лопатках стирают его в пух и прах. Тонкая корка карамели плавится, стекает с фрукта, а сам плод кажется почти диким, лесным и несъедобным. Тихон спрашивает очевидное: — Устал? И, пожалуй, любому другому Янковский соврал бы. Свалил все на злость, придумал бы причины и обстоятельства, но с этим человеком он просто ставит недопитую бутылку на землю и кивает головой. Тихон говорит, что тоже, но по нему не видно, а отсутствие аромата не дает распознать ложь, не остается ничего, кроме как поверить. К трейлеру они идут вдвоем. Его отпускает почти сразу, как голова касается старенькой подушки. Тихон ложится на соседней кровати, едва умещая длинные ноги. Ваня смотрит как заколдованный на острые косточки коленей и кучерявые волоски, такие же упругие и пружинистые, как и на голове. Смотрит, видимо, слишком долго или слишком открыто, потому что Жизневский меняет положение, присаживаясь на край кровати: — Хочешь вместе полежать? — Янковскому почти не нравится быть открытой книгой рядом с ним. Словно выели все личное пространство. Так было всегда, но когда это происходит невзаимно, почти обидно. Отвечать не приходится. Его «Да» Жизневский без труда различает в теплом и мягком кедровом аромате посереди пластикового насквозь вагончика. Пересаживается на соседнюю койку, ненавязчиво заставляя вжаться в стену, и пальцами скребет по затылку, наивно-нежно и любяще. Улыбается и дышит. Ваня готов поклясться, что запах ему нравится. Это почти смущает. Ваня полностью безоружен. У него нет ни единого шанса скрыть, что ощущение мозолистых, почти трудовых пальцев на собственной коже ему нравится. Даже когда те забираются под одежду, а на виске огнем горит след поцелуя. — Сложно с этим жить? — весьма кстати вопрос. Ставки сделаны: пора вскрывать карты. — Обычно нет. — Выдыхает куда-то в шею. Желание почувствовать чужой аромат все еще теплится. Янковский понимает, что это инстинкт. Ему положено спать с людьми другого пола. Наверное, поэтому сейчас так сложно. Обычно беты как минимум используют парфюм — это упрощает жизнь. Когда мужские пальцы оказываются под резинкой трусов, он почти вздрагивает, готовый поклясться, что не заметил, как это произошло. Собственный аромат становится глубже и насыщенней, и это почти странно, учитывая, что он ни чем не скомпенсирован. Они словно в густом лесу посреди душного дня. Тихон ведет носом по шее, будто ему не приторно, будто не бьет по мозгам, будто нравится. Ваня его почти не понимает. Сам он пока не слышит далекие отголоски моря. Это Жизневский знает их слишком хорошо, чтобы не почувствовать. Ваня пахнет, как побережье балтийского моря во время отлива, когда затопленные много лет назад деревья показываются из-под воды, словно еще живые. Это место принято называть реликтовым лесом. Это место он нашел в человеке, живом. Жизневскому не нужно спрашивать — он знает, что на смену мягким холодным волнам придет терпкий перец, если совершить ошибку. Ване не нужно отвечать, по крайней мере, вслух. Тело говорит за него самостоятельно: запахом, покрасневшими слегка щеками и набухшим членом. Чужие руки ощущаются слишком правильно, даже когда стягивают белье вниз до коленей. Янковский неожиданно позволяет ему больше, чем остальным. Позволяет все: скользить пальцами между ягодиц, целовать, глубоко и долго, гладить по бедрам. В этих солёных волнах он сам словно становится абсолютно амфотерным, готовым отдать себя, будто не думал об этом с самого первого дня. Будто не гнал прочь эту мысль, понимая что «Не положено». Он и теперь гонит, когда Тихон жмется к спине, горячий до беспредела, когда просовывает руку под шеей и кладет на грудь. Ваня не знает, что у него в голове, но до сих пор пытается понять, вжимаясь носом в чужую кожу, откровенно и навязчиво. Целует, лижет, дышит, так и не находя ничего. Он стонет с придыханием, когда Тихон трётся собственным членом у него между бедер: непривычно-приятно. Стыдно. Ваня закрывает глаза, силясь хоть как-то придушить и успокоить этот котел эмоций, от непонятного счастья до страха. Эмоций, впитанных другим человеком, как губкой, вычитанных и понятных. Жизневскому приходится говорить словами и действиями — другого языка он не знает. Поэтому гладит по бедру долго и протяжно, прежде чем снова сомкнуть пальцы поверх налитой кровью головки: — Я не буду входить, — успокаивает. Дыхание выравнивается, и едкий перец становится едва заметным, пока вовсе не исчезает после пары движений рукой и скользких притирающихся толчков. Он не врет — даже не пытается проникнуть внутрь, только трется между ягодиц, говоря что-то нечленораздельное на ухо, и крепче сжимает руку. Голова идет кругом почти как от запаха карамели, только без тошноты. Янковский позволяет себе выгнуться навстречу, откровенно и пошло. Позволяет не думать и наслаждаться моментом. Хорошо настолько, что зубы невольно прихватывают загорелую кожу в собственническом жесте: метку он все равно не сможет оставить, зато сполна ощутит солоноватый привкус и пульсацию крови. Мозги отключаются настолько, что Ваня даже не замечает, когда чужие действия на грани безумства подталкивают его к краю. Не замечает, что начинает дышать ртом от слишком яркого и густого запаха. Только сжимается весь и хнычет, силясь сильнее притереться спиной, ощутить больше тактильного контакта, все прочувствовать. Мужские пальцы сильнее сжимают, аккурат в месте, где распускается узел, до жути тесно и правильно. Чужие движения становятся более резкими и рваными, а собственные зубы абсолютно неожиданно смыкаются уже на тонкой коже шеи, поверх редкой отросшей щетины, когда почти неразличимый легкий аромат ударяет в голову. Он вдыхает жадно, голодно, ощущая липкость между собственных бедер. Так, будто сейчас единственный шанс понять, различить и узнать. Единственный шанс прочувствовать. Аромата хватает на два глубоких вдоха, на пару секунд, не больше. Он исчезает, будто и не было вовсе, оставляя осадком странную помесь радости и досады. Ваня вжимается носом в яремную ямку почти до боли, неверяще, дышит глубоко, но теперь чувствует только запах покупных сигарет, и упорно отказывается верить, пытаясь вернуть его поцелуями и взглядом глаза в глаза, пока не замечает след от собственных зубов, проступивший глубоко под кожей, словно старое тату, которое нужно корректировать и перебивать. Ваня знает, что метка должна выглядеть иначе, а ещё, что на бете ее оставить нельзя. Ваня ничего не понимает и только широко раскрывает рот, чтобы обратно закрыть, собраться с мыслями и выдохнуть не то претензию, не то просто вопрос: — Ты пахнешь? В ответ он слышит только приглушенно хриплое: — Совсем иногда.