ambrette 9

— Красивый, — нежный шепот куда-то на ухо. Ваня еще не проснулся толком, а уже чувствует, как родные пальцы скребут по лбу, откидывая челку и подставляя солнцу его лицо. Они жили вместе уже неделю. Ну, как жили: у Янковского в Питере были дела, а Тихон услужливо предложил арендовать спальное место у него. Оплату брал поцелуями и совершенно не терпел задержек, подставляя щетинистую щеку тотчас, как звенел будильник. Сопротивляться у Янковского не было ни сил, ни желания. Слишком уж было хорошо вместе. Когда после окончания проекта они разъехались по разным городам, у него была почти ломка. Ваня это понял, только обнаружив себя нюхающим букет в цветочном. Легкий аромат засел у него на подкорке, и теперь в этой разлуке казалось ужасно отыскать его. Впрочем, ни цветочный магазин, ни продуктовый ему не помогли. Пары секунд было слишком мало. Хотелось еще. Это наркоманское «хотелось» отчасти и привело его в Питер. Вынудило расставлять ноги в стороны, сосать и делать еще тысячу похабных вещей, только бы заставить феромоны всколыхнуться. Янковский сорвал джекпот дважды за эту неделю. Последний — как раз вчера, ему даже показалось, что запах продержался чуть дольше, чем непосредственно в момент оргазма. Впрочем, сейчас он об этом не думал, лениво поворачивая голову, чтобы ткнуться губами в щеку в качестве арендной платы, а после широко распахнуть глаза и повести носом вниз, со щеки к шее и по ключице. Аромат был едва уловимым, но не исчезал как во все предыдущие разы. Ваня вдыхал раз за разом, боясь упустить момент, что-то сказав. Вдыхал жадно, чувствуя поволоку свежей травы, такую, словно у него под ладонями не мужчина, а одна-единственная молодая травинка. — Тиш? — голос неуверенный, словно боится спугнуть. Он ведет по коже медленно, одновременно кончиком носа и руками, припадает губами к плоской мужской груди. — М-м-м? — звучит с ленивым непониманием, будто Жизневский не замечает ровным счётом никаких изменений. А Ваня готов поклясться, что, когда он обводит языком сосок и наминает рукой еще вялый член, аромат становится на толику ярче и слаще. Но стоит чуть отдалиться, исчезает совсем, сидит очень близко к коже. — А ты, когда узи делал, что тебе врач говорил? — не то чтобы это было важно, но все же: беты не пахнут, таковы правила этого мира. По крайней мере, так говорилось в учебниках биологии. У них нет ни течек, ни детородных органов, ни запаха. Ваня всегда думал, что либо ничего, либо все. — Ничего особенного, — Тихон жмет плечами и все еще лениво и глубоко вдыхает носом, ощущая реакцию чужого организма. — Детей ты со мной не заделаешь, но если очень хочешь, можешь попробовать, — доходит наконец-то до него. Ваня воспринимает это как разрешение, аккуратно забираясь наверх и седлая чужие бедра. Рядом с Тихоном он выглядит почти несуразно маленьким. Даже собственная ладонь на загорелой груди смотрится странным белесым пятном. Но, несмотря на рост и размах плеч, Ваня теперь не мог сказать, что природа чего-то напутала: альфой, в традиционном понятии, Тихон не был и быть бы не мог. Он слишком звонко смеялся, слишком часто улыбался, был слишком добрым и слишком хорошим — ему не нужна была сила, власть и голос, чтобы управлять людьми. Он очаровывал их и без этого. Ваня ложится сверху почти плашмя, утыкаясь носом в шею, без остановки гладит руками по раскаленной золотистой коже, словно пытаясь согреться. Тонкая горчинка листвы, не смолянистая, сухая, оседает в легких вместе с запахом свежих ягод белой брусники: никакой тяжеловесной карамели, никакого сандала, ни нотки кедровой коры. Аромат абсолютно легкий, прилипший к коже, будто размазанный тонким слоем. Ваня щиплет его на пробу за бок, щекотно и резко, заставляя усмехнуться, обнажить белые зубы с красивой тонкой щербинкой, хохотнуть. Ваня слышит этот смех не только ушами — носом тоже слышит в усилившейся кислинке аромата, и не может сдержать ответной улыбки. Он испытывает откровенное счастье от возможности так считывать чужие эмоции, целует в шею, спускаясь понемногу ниже до солнечного сплетения, и липнет щекой к груди. — Правда можно? — Тихон кивает головой, кажется, даже не дослушав до конца, словно он мысли читал — а может быть, так и было? Разводит ноги чуть шире, спинывает одеяло с кровати и, абсолютно голый поверх скомканных простыней, смотрится родным практически до боли в сердце. Жизневский его не торопит и не смущается, только следит взглядом, будто пишет все манипуляции на камеру: вот Ваня проводит рукой по голени, распрямляя кудрявые волоски. Те, впрочем, тут же скручиваются обратно в тугие пружинки. Вот садится у Тихона между ног, наклоняется, словно молится богу, целуя низ живота, и смотрит еще раз с вопросом. Вот облизывает свои пальцы — Ваня радуется тому, что недавно сходил на маникюр и не сделает больно. Радуется молча, но Тихон улыбается в ответ, закидывает голову назад на подушку и закрывает глаза, останавливая съемку. Жизневский милосердно решает его не смущать. Вначале входит туго, от этого слюна только больше скапливается во рту, заставляя почувствовать себя едва ли не похотливым животным. Ваня дышит ртом, не желая ощущать, как взбушевались собственные гормоны от такой картинки. Гладит свободной рукой длинные ноги, едва ли дотягиваясь до середины голени, и очень радуется, слыша тихий стон в ответ на свои действия. Почти сразу следом брови у Вани начинают ползти вверх: трение исчезает чуть ли не полностью, а по пальцам парой мутных капель стекает смазка. Чему верить, он уже и сам не знает, инстинктивно припадая к чужой коже и вдыхая носом. Аромат все еще легкий, но становится заметно более сливочным, как ягоды, замоченные в молоке. Ваня чувствует себя настоящим безумцем, утыкаясь носом в чужой живот и прихватывая зубами кожу. — Колобок-колобок, я тебя съем, — слышится хриплый смех со стороны подушки. — Ты вставлять будешь, или так подрочим? За шуткой слышится не то просьба, не то требование, а у Вани каша такая в голове, что Тихон мог бы просить сейчас хоть пароли от банковских карт. Он и сам не знает, что им движет в конкретный момент: животный инстинкт или реально существующее чувство по отношению к этому человеку. Не знает, но послушно закидывает длинные ноги себе на плечи, покрывая поцелуями свод стопы. Направляет член рукой и двигает бёдрами, входя в податливое и мягкое отверстие. — Вау, — выдыхает как-то обреченно. Будто только что попробовал самый вкусный в мире торт, и теперь его не удивить ни одним гастрономическим изыском. Смотрит глаза в глаза, с удивлением рассекречивая на чужом улыбающемся лице легкое смущение. Ваня уверен: ради такой улыбки могут аплодировать залы, страны — заканчивать войны, и ракеты — взлетать в небо, но видит ее лишь он один, влюбленно закусывая губу и наклоняясь ближе, чтобы запечатлеть это событие в памяти поцелуем. Тихон с завидной легкостью сцепляет ноги крестом за спиной у Вани, жмурится от удовольствия, словно не сексом занимается, а лежит на полуденном солнце, и мычит что-то невнятное, обхватывая свой член рукой. А еще пахнет. Пахнет умопомрачительно, и вместе с тем умопомрачительно мало, так что надышаться не выходит никак: ни уткнувшись в ключицу, ни куснув за плечо или в шею. Это похоже на чувство голода, которое Ваня в другое время упорно старается заглушить жвачкой со вкусом лесных ягод, плавно толкаясь внутрь и выходя почти до конца. Ему одновременно слишком много и катастрофически мало. И это ощущение, острое и яркое, толкает куда-то за грань, выливаясь в странные комплименты и весьма однозначные «Люблю». Тихон ему верит, он точно слышит по запаху, по мокрому лесу после дождя, густым озоновым тучам, теплым, согретым вечерним солнцем. Слышит каждое «Люблю» и каждое «Навсегда». — Вань, Ванечка, я тоже, — теряется между стонами, прикосновениями кожи к коже, запахами и толчками. Ваня обязательно найдёт эти слова позже, пригреет у сердца и спрячет за грудной клеткой. А сейчас, сейчас он просто пытается толкнуться глубже, вдохнуть больше, так, чтобы осело, чтобы запомнилось, раз и навсегда.