Холод

      Серые тучи затянули небо. Ветер волок тусклые коричневые листья по тропе, ведущей к лесу. Запах дождя приятно щекотал нос, пока гуляющий по полу сквозняк лизал голые ступни, отчего шли мурашки вдоль позвоночника. Серые клетчатые штаны колыхались, и Юри, содрогаясь всем телом, закрыл дверь балкона и зашёл в комнату. В ней не было теплее, скорее наоборот – всё вокруг пахло какой-то влагой, слякотью и морозом. Но Кацуки нравилось жить в таких условиях, очень даже.       Наверное.       Юри лёг на диван, на котором валялось огромное количество всевозможных подушек, пледов и стаканов от кофе. Юноша знал: ему надо прибраться, но сил ни моральных, ни физических на это не было.       Кацуки Юри точно устал.       Парень сцепил руки в замок и потянулся, лениво зевнув так, что в уголках глаз скопились слёзы. Он и сам не понял, было это от усталости, пусть он и проснулся пятнадцать минут назад, или просто от слишком сильного зевка, как это бывает иногда. Дождь громко забарабанил по окну, омывая своими горькими слезами прочные стёкла. Юри тоскливо поглядывал в окно. Он любил такую погоду, он любил осень. Ему всегда нравилась слякоть, всегда нравился промозглый холод и гуляющий вдоль улиц ветер.       Но Кацуки никогда не любил холод в душе.       Он прикрывает глаза, замученно проводя рукой по лицу, уже успевшему стать мокрым.       Мокрым от злых слёз.       Думая о прошлом, Юри каждый раз раздирал свою глубокую рану на душе. И игнорировать эти мысли было тяжело. Юри поступил как трус, бросив и сбежав от того, кого ценил больше всего в своей никчёмной жизни.       Солёная капля катится по исхудавшей щеке, и, оказавшись на подбородке, летит на шею. Кацуки глупо переворачивается на бок и притягивает колени к себе, утыкаясь промокшим лицом в искалеченные ноги.       Он зол.       Но не на Виктора, нет. Он зол лишь на себя. Что посмел отпустить его. Что попытался прогнать, и когда это не удалось, он трусливо сбежал. Сбежал, словно он боялся, что рушит жизнь Никифорова своим существованием. Виктор бросил спорт ради него, просто чтобы его тренировать, а он, чёртов эгоист, отрёкся от его помощи и сам ушёл из своей карьеры, пусть он и мечтал, надеялся, что получит Гран-При в следующий раз, что он обрадует, ни за что не разочарует своего чудесного тренера, и что они, как пятикратный чемпион ему и обещал, поженятся, стоит Юри лишь одержать победу.       Но все планы с треском провалились.       И сейчас Кацуки Юри, неясно на что надеющийся, никем не работает и целыми днями сидит дома, стаканами выпивая энергетики. Много энергетиков, что становится единственным смыслом жизни для юноши. Он потерял всё. Работу, карьеру, хобби и любимого человека, по своей же вине.       «Всё могло быть лучше, если бы не я», - думал парень, утирая ледяной трясущейся рукой бегущую мелкой струйкой слезу.       И так проходил каждый проклятый день Кацуки, бывшего чемпиона, бывшей надежды Японии.       Проливной дождь тарабанил по окну, ветер ломал тонкие веточки деревьев, которые тут же издавали жалобный хруст. Послышался чуть слышный стук. Кажется, Юри не понимал, то ли это капля усилившегося ливня громко шлёпнулась о стеклышко, то ли и впрямь кто-то пожаловал к парню, которого никто не трогал вот уже второй месяц. Вик-чана он предпочёл оставить в Японии, чтобы побыть одному, обдумать все свои действия и потом попытаться что-то изменить.       Но уже поздно.       Стук стал настойчивее. Через силу поднявшись, Юри вытер лицо и, сквозь ужасную головную боль, еле перебирая ногами и шаркая голыми ступнями по ледяному паркету, он посмотрел в глазок.       «Что?..»       Нежное коричневое пальто, платиновая челка, спадающая на глаза, и глаза, словно арктический лёд, их оттенок холодный, но взгляд от этого не становится безразличным.       «Мне мерещится. Мне мерещится. Мне мерещится…»       Кацуки резким движением поворачивает ключ в замочной скважине и нажимает на ручку.       В нос бьётся аромат терпкого зелёного чая и дождя. Виктор, мокрый, тут же обхватывает шею парня окоченевшими руками, тут же прижимает к себе, и Юри даже не успевает прикрыть входную дверь, из которой во всю шумел ливень и невероятной силы ветер.       «Мне мерещится. Мне мерещится. Мне мерещится…»       Глаза вновь щиплет, но уже от счастья, не от холода в душе. Прижимая к себе, мужчина тихо плакал, раскачиваясь из стороны в сторону. Виктор немного отстранился, всё ещё не выпуская из рук Юри, и посмотрел в глаза, отливающие оттенком сладкого кофе с шоколадной крошкой. Холодная рука тут же утирает текущую по щеке любимого слезу и касается сухими губами другой щеки. Кацуки смотрит в глаза, и Никифоров, сам не свой от невозможной тоски и облегчения, берёт руку юноши и оставляет на ней лёгкий поцелуй. Юри мелко дрожит, мурашки проходятся по коже, уже не от холода, а от душевного тепла.       Целуясь, пока сквозняк гуляет вдоль неубранных коридоров, Юри чувствовал тепло в своей совсем недавно обледеневшей из-за тоски и одиночества душе.