Душа разлагается

Британия едва дышал, Америке это хорошо было видно, даже несмотря на то, что близко к чужой кровати Франция его не подпускал. — Я тебе уши-то надеру! Чуть не угробил его! — картаво рычал Франция на Америку. Но США отчетливо уловил, что в глазах его плескался страх. Искренний, больной, даже слегка сумасшедший страх потерять кого-то родного. И Америка молчал. Не огрызался, не хамил, не оправдывался, молчал. Крохотный ребенок жался к Британии, сладко посапывая, и до того был на самого Америку похож, что становилось тепло внутри, а еще ужасно стыдно — как он мог от этого существа отказаться? Оно такое милое, домашнее, близкое. Америка бы хотел потрогать его, этого ребенка (он даже не знает имени, и от этого вина душит только сильнее), погладить по крохотной головке и спинке, может даже на руках подержать. Только кто ему позволит? Франция крутился вокруг Британии, травками какими-то поил, менял на голове полотенце. Но Британия в себя все не приходил. — А он… очнется? — тихо поинтересовался Америка, надеясь, что его не услышат, пытаясь больше успокоить свою совесть. Но у Франции слух был хороший. Он нахмурился, подоткнул Британии одеяло, Америка уже подумал, что ему не ответят, заранее этого пугаясь, когда Франция сказал: — Не знаю. Он хочет умереть, — Франция провел по синеволосой макушке рукой, вздохнул тяжко, — И может, у него получится. — Почему? — моргнул США, наблюдая за вздымающейся и опускающейся грудью спящего отца. Ему странно было думать, что существо, не важно, какое, главное, не человек, хочет умереть. Взаправду. Не понарошку. Людям-то это свойственно, воплощениям — нет. Совсем нет. — Да из-за тебя! — внезапно взорвался Франция, развернувшись к США и залепив ему с размаху мощную пощечину. Америка матернулся, схватился за щеку. — За что?! — возмутился он. Своей вины он, взаправду, не понимал. Но он и не знал всего. Франция попытался взять себя в руки. Получилось плохо. — За все хорошее! Это все из-за тебя! Из-за тебя он умирает! — Америка с удивлением заметил, что Франция почти плакал. Это совсем не было на него похоже. Америка промолчал, хмуря брови. Не мог же он и в самом деле… Быть причиной всего этого? Он никогда не хотел вредить Британии. Подчинить, сделать зависимым — да. Но только не вредить. На это у него стояло строгое табу. Неужели было что-то, о чем он не знал? Не могла же обычная беременность настолько навредить — это стандартная для вынашивающих процедура. Франция бросил на него холодный взгляд и отвернулся. А Америка вдруг отчетливо вспомнил, как Франция относился к нему в детстве — так же холодно, как этот взгляд сейчас. Не ругался, нет. Но иногда смотрел именно так, и от этого взгляда внутри все покрывалось ледяной пленкой, сковывало. Казалось даже иногда, что Франция его ненавидел. Но Америка все равно считал его своим, и поэтому, только лишь поэтому, президент Франции во всем советуется с президентом Соединенных Штатов. Франция набирает по памяти номер. Америка прекрасно знает, кому он собирается звонить. Канада, по сравнению с Америкой, да и со всеми детьми Британии и Франции (как общими, так и нет) был любимчиком обоих родителей. Поначалу США даже завидовал ему, и только потом пришло понимание — тот, кто не испытывал в своей жизни никаких трудностей, не станет личностью. Тот же, кто испытает их слишком много — сломается. Нужен идеальный баланс. Который был во время взросления Америки упущен. Слишком жестким родителем был Британия, слишком равнодушным — Франция, чтобы в конце концов Америка не стал использовать грязные методы против них обоих. — Канадочка, милый… — защебетал Франция в трубку, и США скривился, — Да-да-да, я тоже тебя люблю. Франция всегда разговаривал с Канадой слащаво и приторно. Сюсюкался с ним постоянно, баловал, чуть ли не в задницу целовал. Тот таким и вырос — мямлей, не способным ни на какие твердые политические действия. Несмотря на это, Америка был несколько к нему привязан. Да и в брате он не сомневался — когда хочет, Канада может быть жестким, даже Америку он иногда этим пугал, но у Канады все равно недостаточно силы воли, чтобы постоянно быть таким. И только поэтому Америка так быстро подчинил его. — Приедешь? Спасибо, зайка. Целую, — выдохнул Франция в трубку. Америка уловил его отчаянную скованность, некую появившуюся надежду. Канада, конечно, мог толкового посоветовать, и у Америки тоже на него надежда была, но даже если Канада не сможет ничего сделать, можно было попросить Швейцарию, ВОЗ, Китай, да хоть бы и СССР в самый крайний случай. Америка переживаний Франции решительно не понимал. Страны не умирают просто так. Для этого нужна минимум революция и существо, способное эту страну убить. Но страшно было от осознания того, что Британия хотел умереть. Если он хотел искренне, у него вполне могло получиться. И тогда видеть его Америке только на похоронах. Но об этом отчаянно не хотелось думать — внутри больно дергало при мысли, что когда-нибудь… Когда-нибудь, возможно, Америка будет присутствовать там. — Скажи, Франция, — внезапно даже для себя спросил Америка, — Ты любишь его? — А твое какое дело? — огрызнулся Француз, продолжая стоять к США спиной. Америка не обижался — такая поза высший знак доверия. Франция мог спокойно повернуться к нему спиной даже после того, что США самолично, по собственной инициативе с ним сделал, и это было глупо. Глупо, но так приятно становилось внутри, что Америка даже передумал пользоваться чужой слабостью. Почти. — Я люблю его, — легко сказал Америка, и Франция развернулся к нему резко. В глазах его сверкал гнев. — Не смей его трогать, ублюдок! — о, Америка прекрасно помнил, как Франция умеет шипеть, переходя со слащавого тона, каким только что говорил с «Канадочкой» на это самое шипение, часто адресованное самому Америке. — А что ты мне сделаешь? Побьешь? Не смеши, — ехидно фыркнул Америка, и сразу же перешел на похожее шипение, чему у стервы-Франции прекрасно за долгие годы научился, — Я имею на него столько же прав, сколько и ты. У меня теперь тоже есть от него ребенок. Так что закрой свой рот и не отсвечивай, пока я позволяю тебе с ним видеться. Прихлопну, как муху, — Америка оскалился. В угрозах он прекрасно поднаторел. Впрочем, и раньше был не промах. Франция от его слов не растерялся совсем. — Если ты прихлопнешь меня, то Британия — тебя. И ему будет все равно, на сколько сантиметров твоя писька больше, — Франция гордо отвернул голову. — Настолько уверен в его привязанности? — растягивая гласные, медленно проговорил США, — А я бы на твоем месте даже не думал о таком. — Это почему же? — Франция практически вернул себе самообладание. Америка прекрасно понимал, что его срыв — лишь следствие переживаний за Британию, не более. Обычно импульсивный Франция, все же, никогда не был так груб, — Что ты, практически мальчишка, можешь знать о наших отношениях? — Многое. Например то, что он много раз отвергал тебя, — Америка увидел, как лицо Франции тут же обратилось в ледяную маску. В самой глубине зрачка блеснуло, и США понял — сейчас разревется. На нервной почве. Надо было спасать ситуацию. То, что сказал США, было уже вполне очевидным перебором, а Франция и так излишне… Хрупкий. Ох уж эти европейцы, такие чувствительные. Америка никогда их не понимал. — Отвергал, — попугаем повторил Франция, и по его щеке скатилась хрустальная слезинка. Слишком сказались на нем переживания за Британию. Америке стало, право слово, неловко. — Прости, — осторожно, практически шепотом выдавил он. Терпко ощущалось послевкусие этого слова на языке — слишком редко он извинялся хоть перед кем-нибудь. Последний раз — перед Техасом, который не мог его слышать. Франция будто от морока очнулся. — Ничего, — дрожащим голосом выдавил он, вытирая слезу тыльной стороной ладони. Его глаза покраснели, выдавая недавнюю слабость. Америка вдруг словил себя на мысли, что Франция был слишком слабым по меркам его самого и Британии. Нет, на мировой арене он — один из лидеров, но слишком уж чувствителен. Послышался звук ключа, проворачиваемого в замочной скважине. А вот и Канада пожаловал. — Le papa, почему ты плачешь? Этот бездушный злюка Америка тебя обидел? — Канада вошел в комнату. Голос его был мягким, практически бархатным, успокаивающим. Он пожал руку США и упрятал Францию в собственные огромные (даже больше, чем у Америки) объятья, поглаживая по волосам. Франция уткнулся ему в широкую грудь и замер так, успокаиваясь. — Все в порядке, милый, — вздохнул Франция. — Точно? — переспросил Канада, просверлив в Америке дырку глазами. В том, что виноват именно он, Канада нисколько не сомневался. США виновато оскалился ему в ответ на взгляд. — Точно, — Франция шмыгнул носом, и Америка кожей почувствовал, как хочется дорогому братцу убить его самого прямо сейчас. Неловко получилось, — Можешь осмотреть Британию? Пожалуйста? — Да, конечно, — Канада отстранился от Франции и подошел к Британии. Так называемый «осмотр» занял около получаса. При этом Канада не использовал никаких специальных приборов, не мерял пульс и не слушал сердце. Сколько раз не наблюдал США за этим занятием, а всегда удивлялся. Было странно, что Канада способен на такое необычное, ничем не объяснимое чудо. Канада мог нажать на особую точку на теле, и Британия сам переворачивался на живот. Мог заставить издавать какие-то странные звуки, даже на прикасаясь, и при всем этом еще делать какие-то странные выводы. — Это хорошо, что вы вечером меня позвали. Сегодня как раз полнолуние, — вздохнул Канада, наконец закончив «шаманить», как это называл Америка про себя. — Что с ним? Ты сможешь помочь? — обеспокоенно спросил Франция. — Не помочь, а лишь дать рекомендации, — наставительно заметил Канада. — Ну и? — не выдержал США. Он и сам, честно говоря, нервничал не хуже Франции, — В чем причина-то? И что делать? — Все просто, — Канада улыбнулся холодно, отстраненно, и Франция с Америкой синхронно подумали, что он похож на Британию гораздо больше, чем казалось раньше, — У Британии мертвая, разлагающаяся душа. И он почти может ее контролировать. Почти, — тут Канада горько усмехнулся, но голос его не сменился ни на йоту, — Сколько он других стран подчинил, сколько мародёрствовал, не перечесть. И тем не менее, одна из самых цивилизованных стран. А ты, дорогой братец… Сколько бомбил стран после Второй Мировой? — Канада теперь растягивал губы кисло, в глазу у него блеснуло что-то острое, нечеловеческое, — Уже четырнадцать, и это только по официальным данным. Какое ты имеешь право называть агрессорами Китай и Россию? Но дело не в этом. — Так говоришь, будто тебе не плевать, — фыркнул Франция, — Все не может быть честно, и эти манипуляции… Как будто ты бы не согласился набить карманы, как только бы представилась такая возможность. — Да, мне плевать, тут ты, папенька, прав, — Канада согласно склонил голову на бок, оттягивая вверх краешек губ, потом достал из кармана помятую пачку сигарет, чиркнул зажигалкой и закурил прямо в комнате. Пока он пускал дымные кольца, воцарилась тишина, — Повторяюсь, дело не в этом. А в том, что ты, братец, выкидыш Британии. Все самое худшее, что в нем было, самые отвратные люди — это все ты. Все бандиты, разбойники да и местные племена. Не очень хорошее сочетание, не правда ли? — Кто бы говорил, глупый кролик, — усмехнулся США. — Как бы ты сам себя не обманул, хитрый лис, — ответил Канада ему в тон. Франция покачал головой. У Канады с Америкой личные счеты, и он это прекрасно понимал. Америка давным-давно загнал брата в промышленную ловушку, привязал к себе цепями, много надежнее, чем цепи материальные. Как безоговорочно и твердо привязывал к себе все, что считал своим. Начиная от Британии и заканчивая целой планетой. Оставалось надеяться, что планета еще не готова отдавать себя на попечение тирана с мозгом ребенка, у которого чувство морали перевернуто, вывернуто наизнанку. Впрочем, Франция утрировал. И в Америке были хорошие стороны. Франция же не виноват, что он их не видел. Возможно, этому мешала жуткая ревность к Британии, но где-то внутри Франция отчетливо осознавал, что это не совсем так. В промышленную ловушку попала и вся нынешняя Европа, пусть никто не согласится с ним сейчас в официальных источниках. СМИ во всех мало-мальски индустриально развитых странах раздвигают ноги и ложатся под правительство, те же, кто не согласен, и вдруг решит напомнить правительству о их ошибках, о двухзначной инфляции со своей работы уходят мгновенно, и исключительно вперед ногами. В Европе, как и в Америке, с этим церемониться не будут. Франция не знал, но предполагал, что в Азии ничуть не лучше. Исключение — только Африка, но она лежит под Европой и Америкой практически полностью (китайцы и русские в последнее время тоже там мельтешат подозрительно часто). Африканские страны — вассалы, практически рабы, и обречены на такое существование, потому что просто не успевают идти вперед, за промышленным развитием. Сколько раз их бомбила Америка только лишь из-за находящихся там ресурсов, таких, как нефть, например? И после этого США имеет право называть хоть кого-то агрессорами? Впрочем, Франция прекрасно отдавал себе отчет, что везде политики весьма и весьма лицемерны. Но исключительно в США это достигло самого пика. Правда, там люди живут хорошо. Точнее, так принято считать. На самом же деле все это наносное, бездушное — красивый глянец, и не более. Там полно своих проблем, есть только бедные и богатые, практически отсутствует средний класс, а чем меньше среднего класса, тем хуже уровень жизни в стране. Американцы всегда казались Франции какими-то бездушными, возможно лишь потому, что он и так был о них невысокого мнения благодаря воплощению этих самых американцев. На самом деле, американцы вообще очень добрые — они по-доброму разбомбили Ирак и Сирию, в которых было черное золото под скромным названием «нефть». Франция улыбнулся довольно и чуть пакостно, вспомнив одну шуточку про то, что Америку ненавидит большая часть мира, если учесть, что Америку ненавидит Китай. — Le papa, ты знаешь, что делать? — Франция тряхнул головой и, моргнув, вперился взглядом в Канаду. Тот улыбался своей обычной вежливой улыбкой, но на дне его алых глаз Франция отчетливо смог разглядеть беспокойство. Британия все же был ему дорог. — К сожалению, я уже сделал все, что в моих силах, — выдохнул тихо Франция в ответ. Под ребрами болезненно кольнуло, — Британия так и не очнулся. Но он же не умрет? Ему еще рано, — успокаивал себя Франция, до конца толком и не понимая, когда будет поздно. — Он скоро должен очнуться, — заявил Канада туманно, так и не соизволив объяснить, с чего он так в этом уверен, — Америка должен уйти, от его присутствия Британии хуже. И забрать с собой ребенка на подпитку, чтобы малыш не паразитировал. Понял? Техас умеет обращаться с детьми, он тебе поможет. Все равно ты от него ни на шаг не отойдешь, — это уже было обращено к США. — Окей, — Америка, нехотя, кивнул. — А ты, le papa, когда Британия очнется, не должен отходить от него ни на шаг, — с чего вдруг обычно мямлящий Канада вдруг стал обладать лидерскими качествами, Франция не понял. Наверное, его молодой муж так на него влияет. И, надо сказать, в лучшую сторону, — По крайней мере, не дальше кухни. Я сбегаю в супермаркет и принесу вам обоим еды, через несколько дней еще раз. Вы оба сидите тут минимум месяц, я проверю. С ООН договоримся. — Но зачем? — недоумевал Франция, — Какой в этом смысл? — Ты положительно на него влияешь. У вас хорошая совместимость, так что он восстановится быстрее. К тому же, ты единственный, с кем он спал добровольно, а так же единственный, кто поддерживал его во время беременности. Одной беременности, — в голосе Канады звучало неприкрытое обвинение. — Во время остальных он мне не давался. Честно говоря, о многих я узнавал только когда он выводил в свет очередного ребенка, — Франция поморщился. Ему очень не хотелось вспоминать их многочисленные измены и ссоры. Он помнил, как сходил с ума тогда, осознавая, что прекрасного тела его Британии касался кто-то чужой, отвратительный, совсем не знающий, что с его Британи нельзя грубо — только нежно, осторожно, красиво. и хотя первый их раз был на голой земле посреди Северной Америки, у Франции отпечаталось в мозгу невероятно отчетливо, как он старался делать Британии хорошо, как тот лежал под Францией, как стонал сумасводяще, глаза закатывал. — А какую конкретно беременность ты его поддерживал? — внезапно изумленно спросил США, и тут Франция понял, что они с Канадой крупно налажали. Канада ехидно ему улыбнулся, мол, разбирайся сам, как хочешь, в конце концов, это дело ваше. — Перед рождением Канады, — Франция сглотнул. Америка подозревающе прищурился сквозь свои темные очки. — Но вынашивающий же зависим во время беременности от отца ребенка, он не мог тебя выгнать, — медленно протянул Америка. — Ээ, да, — Британия его убьет, как только очнется. Америка не должен был ничего узнать, особенно таким образом и без участия в этом Британии. Франция честно не знал, почему Британия скрывал от Америки факт его зачатия, но подозревал, что причины были весьма весомые и сугубо личные. — Скажи уже ему, — фыркнул Канада снисходительно. — Ты мне не родной! — выпалил Франция Америке в лицо. У того очки от изумления на нос съехали, открывая изумленные сумасшедшие, как любил их называть Британия, глаза. Выглядела ситуация немного комично — Америка возвышался над Францией на полторы головы, руки его были скрещены на груди, очки, как уже упоминалось, съехали, а Француз стоял под ним, как многоэтажки под Эйфелевой Башней — недостаточно высокий, да и у США было такое лицо обиженного ребенка-суперзлодея, что жуть брала. — Ну, я уже догадался, — и его «деревенский» американский акцент прорезал привычный ровный английский, — только когда вы сказать собирались? Перед смертью?! — Перед смертью он не успел, как видишь, — прокомментировал Канада, покосившись на Британию. — Типун тебе на язык! — рассердился Франция, — Я не знаю, почему Британия не хотел говорить об этом! Наверное, потому, что во время зачатия тебя его изнасиловали! — О-па, а вот этого и я не знал, — пробормотал Канада сам себе, тогда как Америка начал покрываться красными пятнами. — Какого черта? — ругнулся США растерянно. Франция понял, что если Британия очнется, от самого Франции и мокрого места не останется, — Почему ты не предотвратил этого? — Он мне не отчитывался, — отвернулся раздосадовано Франция, — И сейчас не отчитывается. А тогда вообще практически в одиночку на новый континент поплыл. Эта фраза, видимо, смогла остудить пыл Америки. Они все помолчали немного. Канада закурил уже третью по счету сигарету, но никто не спешил его останавливать — сигаретный дым воплощениям не вредил никак, так уж у них была устроена физиология. Так что больному Британии ничего не грозило. — Так я пойду? — Америка осторожно поднял собственного ребенка на руки и с умилением погладил его по крохотной головке. Франция посверлил взглядом движение его ладони. Возможно, Америка не так плох, как Франция о нем думал. — Иди-иди, — пробормотал Канада, сам же Франция только устало кивнул. Когда за Америкой захлопнулась дверь, они помолчали еще некоторое время, потом Франция тихо произнес: — И откуда ты все знаешь? — Франция прекрасно понимал, что ему ответят, но все равно спрашивал. Не мог не спросить. — Луна подсказала, — хмыкнул Канада, пуская дымное колечко в воздух. — Да ты бредишь, — фыркнул Франция, зная, что сын ему еще ни разу не соврал за всю свою жизнь. — Может, и так. Еду на ближайшие несколько дней я принес. Пора откланяться, — Канада потушил окурок о руку, даже не поморщившись. Потом вышел из комнаты и из квартиры. Опять захлопнулась дверь. Франция тяжело вздохнул, посмотрел на лежащего без сознания бледного Британию, помялся немного и улегся рядом, приобняв его, ощутимо тощего и исхудавшего. Канада сказал, что это должно помочь, и у Франции не было причин ему не верить. Британия чувствовал тошноту. Голова кружилась, было невыносимо жарко и душно. Было тяжело дышать, что-то пережимало Британии шею. Он попытался открыть глаза, но с первой попытки это ему не удалось. Веки были тяжелыми, неподъемными, и только он пытался приоткрыть хотя бы один глаз, как там жгло то ли от обезвоживания, то ли от недосыпа. Он попытался скинуть с себя то, что мешало ему дышать, и внезапно рядом завозились. — Ну чего ты? — проворковал до боли знакомый голос, — Опять кошмар? Британия дернулся изо всех сил. Франция лежит с ним в одной кровати? Какого черта происходит?! Между тем, Франция пододвинулся к нему ближе, несмотря на вполне ощутимый протест со стороны Британии. — Ну же, не брыкайся. Я просто хочу помочь, — Франция успокаивающе гладил его по талии. Да что он себе позволяет?! — Отвали, придурок! — вырвалось у Британии хрипло. Франция замер. Они пролежали так бесконечное, как показалось Британии, количество времени. Франция не шевелился, только дышал тяжело, отрывисто. А Британия, почему-то, больше не пытался отодвинуться или предпринять хоть что-то, по его мнению, логичное. — Мне же опять снится, что ты очнулся? — спустя длительные минуты ожидания пробормотал Франция, — Это же не может быть правдой, верно? Ты в коме уже три гребаных месяца, Британи. Пока Британия с удивлением, переходящим в шок осознавал только что сказанное, Франция прижался к нему ближе, обнял. Еще больше его могло шокировать только то, что Франция тихо, со срывающимся заиканием всхлипнул ему в макушку. После этого Британия не выдержал сюрреалистичности ситуации и перевернулся лицом к Франции. Вгляделся в чужие распахнутые в неверии глаза. — Как долго я спал, — Британия вздохнул, — Что случилось такого за эти три месяца, что ты печешься обо мне, как курица-наседка, да еще и плачешь? Под глазами у всегда безупречного Франции залегли глубокие тени. На улице уже, видимо, рассветало, потому что Британия хорошо мог это видеть. Он не выносил отчетливых, въедающихся под кожу следов чужой слабости, непереносимой зависимости, которой Франция страдал. Британия не чувствовал за это вины, только легкое сожаление — он всегда был слишком черств, чтобы ответить взаимностью. Он прекрасно осознавал, что изводил этим их обоих, но ничего не мог поделать с собою. И вот теперь, утром после странной «комы», очнувшись, он осознал одну простую истину — Франция просто не сможет уйти. Он никогда не уходил, сколько бы они не ссорились, всегда поддерживал, предостерегал, заботился, до невыносимости и боли в груди приторно спрашивал о самочувствии. И сейчас не ушел. Слишком привязался к Британии. И последний об этом невыносимо жалел. Хотя бы потому, что не был уверен, что сам бы смог отпустить. Франция растерялся. Он отстранился неловко, сполз с кровати, не обращая на странный взгляд Британии никакого внимания. — Пойду, приготовлю тебе завтрак, — пробормотал он и метнулся было в сторону кухни, как оклик Британии его остановил. — Стой. Подожди! — Ох, милый! Тебе нельзя вставать так резко! — Франция метнулся обратно, но сделал только хуже — они оба свалились обратно на кровать. Британия выдохнул, ощущая, как тело француза придавило его руку. Слабость прошлась по всему телу, но снова спать не хотелось. Кто знает, может в следующий раз он вообще не проснется? — Франция, — прохрипел Британия. Голосовые связки слушались не очень хорошо, и он с запозданием ощутил, как обожгло наждачкой в горле. — Что? — Франция с руки Британии слез и сел на кровати. Его длинные волосы растрепались, а у корней прилично отросло непокрашенное, привычного светло-русого цвета. Примерно столько волос и могло отрасти за три месяца. Франция совсем не следил за собой. — Ты придурок, — заметил Британия шепотом. Не хотелось вновь проверять горло на прочность, — И вообще, знаешь что?! Мне твоя забота к черту не сдалась! Британия, сам не зная почему, внезапно рассердился. Но его угрозы не возымели должного эффекта. Возможно, потому, чтобы были произнесены шепотом, а возможно, потому, что Франция в них не вслушивался. — Конечно, мой милый Британи, — сладенько пропел он в ответ, — Но ты сейчас полежишь в кроватке, а я принесу тебе покушать. Давай, будь хорошим мальчиком. Франция радостно чмокнул его в макушку, потом осторожно — в краешек губ, как всегда любил делать, и умчал, наконец, на кухню. А Британия остался на кровати без сил. — Ну давай! Не упрямься! — Франция пытался покормить Британию с ложечки, и это было до того стыдно, что Британия всячески этому действу препятствовал — отворачивался, даже плевался, когда французу удавалось всунуть ложку с кашей ему в рот. Сам Британия поесть, к собственному смущению и стыду, не мог — руки дрожали. Тело и разум Британии не поддавались его контролю. Даже внутренний переводчик сбоил и упорно переводил на родной английский злополучное французское «mon chéri», хотя за долгие годы приучился не переводить как надоевшее до скрежета в зубах, делающее невыносимо больно «mon chéri», так и мелькающее иногда «mon ami», что дословно переводилось, как «мой друг», но означало почему-то все равно «любовник». Каверзы наислащавейшего французского, не иначе. — Тебе нужно поесть, — настойчиво заявил Франция, когда Британия в очередной раз отвернулся, — Иначе ты не сможешь держать ложку сам еще очень долго. Этот аргумент почти убедил Британию, но собственная гордость была важнее. До чего же дошли их отношения с Францией, что он Британию с ложечки кормит! — Значит, будем по-плохому, — вздохнул Франция на очередные отнекивания и «кривляния», — Ведешь себя, как маленький! И не успел Британия что-нибудь ответить, как Франция в мгновение ока запихнул себе в рот полную ложку каши, прижался к губами не успевшего оттолкнуть его Британии (да и вряд ли хватило бы сил), и протолкнул кашу к нему в рот, массируя горло и заставляя проглотить. Когда он отстранился, Британия закашлялся. А Франция уже зачерпнул следующую ложку, и как бы Британия не пытался этого унижения избежать, губы Франции все равно его настигали. А после последней ложки француз, в конец обнаглев, целовал его еще целых несколько минут, сплетаясь своим языком с языком Британии, настойчиво двигая губами. И Британия никак не мог найти в себе сил, чтобы выразить хоть каплю протеста. — Вот, и стоило так вредничать? — с улыбкой проворковал Франция, наконец отстранившись. Он вообще вел себя как-то безумно по-дурацки, но Британия решил не зацикливаться на этом. Слишком многое изменилось с тех пор, как они жили вместе в прошлый раз. Это было очень давно, хотя по меркам стран — ну совершенно не срок. Он ощутил, пожалуй, впервые, свою собственную болезненную зависимость от Франции. И пусть он не собирался ее признавать, она все равно была. Плавала где-то на задворках сознания, свербела в мозгу, маячила, заставляя смириться, даже проникнуться. Но он не скажет об этом вслух. Он почти готов… Почти. Какое мерзкое и отвратительное слово. Но оно идеально описывало Британию всего. Почти. У него единый народ, он сам даже не человек, а только лишь… Почти. Франция смятения Британии будто бы и не заметил, только глянул так — остро-нежно, с беспокойством. И Британия все лишние мысли затолкал себе внутрь. Может, когда-нибудь они и прорвутся наружу, но не сегодня. Сегодня Британия счастлив. Почти.

***

Франция прижимался к нему сзади и что-то нежно шептал на своем сладком французском, от которого внутри все тихо трепетало. Британия зевнул и притерся к Франции спиной и задницей, отлично чувствуя, как твердо было в нижнем белье у последнего. — Прямо с утра? Даже ворчать не будешь? — Франция запустил руку под одеяло, провел ладонью по груди и талии, притеревшись в ответ. — Буду, — хмыкнул Британия, подставляясь под ласковые прикосновения. У Франции была однодневная щетина, и шею кололо поцелуями, но это было даже приятно. Особенно, когда Франция стал проходиться не только губами, но и языком, и не только у шеи, но и ниже. — Какой же ты красивый, — зашептали ему томно, — Вылизал бы всего. С ума сводишь. С каждым словом этого чокнутого (ну нельзя же быть нормальным и нести такое) у Британии внутри что-то срасталось и заживало. Правда, еще не до конца, а только почти… Но все же. Рассветало, и луна бледнела. Как хорошо, что она исчезала под утро, а то Франция окончательно сгорел бы со стыда. Франция стянул с Британии миленькую пижаму с принтом плюшевых мишек, а с себя — самые обычные трусы, прижался обнаженным телом, и Британия сладко выдохнул в ответ. Как же внутри все скручивалось от удовольствия только лишь когда Британия выдыхал так, подставлялся под ласковые прикосновения, прогибался, подчинялся, шел навстречу. Он спустя целые полгода после того, как очнулся, стал таким мягким, практически домашним. Из движений его исчезали напряжение и дерганость, а изо взгляда — какая-то старая затаенная боль. И Франция радовался таким переменам, правда. Но только это было как-то слишком… Подозрительно. Страшно было поверить, что все вот так просто. Но сейчас Франции было не до тяжелых раздумий. Он ласково обвел руками половинки бедер Британии, подставленные доверчиво. Сполз по кровати немного вниз, раздвинул руками мягкие окружности и поцеловал в самую сердцевину, окантованную нежно-розовым. Британия под ним дернулся, как от электрического разряда и простонал протяжно что-то не вполне приличное. Франция разгладил языком розовые складочки, пролез внутрь пальцами, проверяя растянутость, потом пододвинулся, поднялся на локтях и резко толкнулся, срывая с чужих губ очередной стон. Он заласкивал его, проходясь руками по всему телу, целуя в загривок и толкаясь — глубоко, с оттяжкой. Британия при каждом его движении тихо поскуливал, двигался бедрами в ответ, и в ответ на нежность шептал ласково что-то свое, невыносимо прекрасное, западающее в самую душу. Им было почти… слишком хорошо вместе. И Франция старался, чтобы так и оставалось.