Душа разлагается

— Твою мать! — вскрикнул Шотландия. Франция вздрогнул и отдернул руку. Они лежали на кровати втроем, причем Англия и Шотландия недвусмысленно зажимали между собой Францию. В ногах у них (благо, кровать была широкой и длинной) спал новорожденный ребенок Британии, выглядящий вполне живым и здоровым. Сейчас Франция попытался выбраться из коварной ловушки, в которую его зажали, и нечаянно заехал Шотландии локтем в бок под одеялом. Но не настолько сильно, чтобы была подобная резкая реакция. Франция резко откинул верх одеяла и вперился взглядом в бок Шотландии, который тот попытался прикрыть. — Что за черт? — вырвалось у него. На боку у Шотландии переливалась насыщенным фиолетовым гематома. По всему его голому телу, если вглядеться внимательно, можно было заметить несколько синяков и кровоподтеков. Из-за Франции выглянул Англия. Француз спиной почувствовал, как он стрельнул взглядом по чужим «травмам», нахмурился, и наверняка даже скуксился. В следующее мгновение через Францию перелезли, пнув его пяткой в живот, а потом и вовсе столкнули с кровати на пол со словами: «марш за аптечкой!» Франция Англию понимал, честно. Если бы с Британией было что-то подобное, как с Шотландией сейчас, он сам бы тоже не стал церемониться. Но в живот-то зачем?! И тем не менее, он послушно пошел за аптечкой, которая и так не была убрана Францией далеко — на случай, если у Британии после родов вдруг будут серьезные проблемы. Хотя помощь Франции должна была их нивелировать. Видимо, с организмом у Британии проблем еще больше, чем Франция думал изначально. Ведь воплощения просто так на части не распадаются, даже если «в стране неспокойно», они существа довольно крепкие. Он не просто так предлагал помощь, когда Британия только еще решался подписать этот треклятый договор с Америкой. Знал же, или по меньшей мере предполагал, что после многочисленных почти-изнасилований у Британии должны быть проблемы с деторождением. Только не думал, что его безобидная в контексте их отношений просьба за помощь будет воспринята в штыки. Франция ведь в самом деле соскучился по этому холодному, буквально ледяному существу. Британия всегда поражал его, заставлял стремиться быть лучше или по меньшей мере на равных, чтобы вызвать хоть секундный отблеск впечатления и уважения в чужих глазах. Британия был удивительным. Но Франция видел, что британец отстранен от него. Всегда был. И даже когда Франция брал его в первый раз, так отчаянно страстно и нежно, заглядывал в бездонные глаза, признавался в стыдных и невозможных для воплощений чувствах, он не видел взаимности. Британия все проявления чувств Франции игнорировал. Целуешь руку — отдергивает, обнимаешь — отстраняется, специально оставишь для него завтрак на столе, придешь вечером — нетронут. Сначала было больно. Очень. По этой причине они так часто ругались, находя самые смешные поводы, но не проговаривая основную и самую главную причину вслух. Франция уходил. Но потом не выдерживал и возвращался обратно. Его будто тянуло магнитом, в груди сильно сдавливало, но он летел, как мотылек на свет, зная, что — опалит, обожгёт, он больше не сможет летать. Все равно возвращался, как наркоман за новой дозой, только бы увидеть, услышать, почувствовать. Каждый раз Британия заново доказывал, что, наоборот, не чувствует абсолютно ничего. Он легко мог пойти на Францию войной и выиграть, если имел для этого какую-то причину, выходящую за рамки их «отношений». Так же легко, как устроить массовый геноцид в любой стране мира. Не ради крови, нет. Таким Британия никогда не страдал. Но вот ради денег или значимых ресурсов — пожалуйста. Но в этом новом времени Британия терял влияние. Пусть он оставался одной из самых развитых и значимых стран мира, он становился зависимым от других стран — от Америки, от России и от Китая. Франция и не заметил, как всю Европу практически за несколько десятилетий загнали в промышленную ловушку зависимости. У них обоих нету даже своей армии. Вся армия ушла вместе с НАТО в американские резервы. И только поэтому Франция Америку еще не убил. Большая часть Европы чувствует эту ловушку. Чувствует, как медленно, но верно затягивается петля на шее. Но поделать ничего нельзя. И ЕС медленно превращается в филиал США на Евразии. Уже превратился. — Быстрее, — недовольный голос Англии вывел Францию из печальной задумчивости. Француз быстро схватил аптечку и вернулся в спальню. Англия смазывал травянистой мазью раны на теле Шотландии практически любовно, а Франция не понимал. Не понимал примерно ничего — почему Британия распался, почему не на четыре части и что с Шотландией. Но ему, похоже, объяснять не собирались. — Что с ним? — не выдержал Франция. Англия недовольно глянул на него, потом отвернулся и поцеловал своего Шотландию прямо под очередной гематомой. Шотландия легонечко поморщился, но ничего не сказал. — А ты не понимаешь, дорогой наш Франция? — Англия оставил еще несколько поцелуев на чужой коже, прижимаясь к ней бледными тонкими и наверняка мягкими губами, — Шотландцы бунтуют. Снова. Лондон отправил силовые структуры разобраться. — Но ведь?.. — Но ведь что? — Шотландия прикрыл глаза. Его голос звучал непривычно устало, что разительно отличалось от обычной игривости. — Но вы ведь любите друг друга? — в вопросе Франции читалось недоумение. Он всегда думал, что во взаимной любви сливавшихся воплощений не стоит и сомневаться. Сам он на такое вряд ли бы решился. Только вот если бы согласился Британия… — Конечно, — Англия улыбнулся довольно. Шотландия лежал с закрытыми глазами и дышал ровно, но явно слушал, потому что ресницы его дрожали, — Но ты забываешь, что он был колонией. Моей колонией. Ей, по сути, и остается. Шотландия дернулся, но глаз не открыл. — Ты хотел дать ему свободу? — с какой-то неясной надеждой спросил Франция, уже заранее зная, что разочаруется. — Нет. Никогда, — Англия провел рукой по чужим рыжим кудрям, — Это глупость, про «отпусти, и если любит — вернется». Так не бывает. — А как бывает? — Франция не знает, зачем продолжает этот ставший бессмысленным диалог. Внутри него с ответом Англии сломалась какая-то детская вера, которую он смог пронести сквозь века. Вера в любовь. — Оглянись вокруг, и увидишь, — слова Англии засели в подкорке мозга Франции и отпечатались там, кажется, очень надолго. — Не бывает ничего взаимного, Франция, — говорит ровно Шотландия, не открывая глаз, потом жмется к Англии, а тот гладит его по спине, — Кто-то всегда чувствует больше, а кто-то может не чувствовать ничего. Франции под ребрами стрельнуло. Да, понял он, Шотландия абсолютно прав. И как вообще Британия может чувствовать что-то, если одна его часть в течении многих лет удерживала насильственно другую? И при этом они еще и сливаться могут. Франция не понимает, как у них это при таких отношения получается. — И что, тебе никогда не хотелось сбежать? — выпаливает Франция не подумав. Шотландия распахивает глаза, смотрит серьезно. — Хотелось. И сейчас хочется, — Шотландия снова опустил веки, Англия поцеловал его в лоб, и кисти их рук переплелись. Франция осторожно покосился на Англию, пытаясь заметить хоть какую-то реакцию на произнесенное, но тот был абсолютно спокоен. — Не смотри так. Мы слишком долго были вместе. Думаешь, я не могу чувствовать его эмоции? — Англия усмехнулся. — Думаю, ты вообще не можешь чувствовать, — буркнул Франция. — Надо же, какой обидчивый, — хмыкнул Англия. Шотландия улыбнулся согласно, не размыкая век, — Это тебе надо быть вынашивающим, а не Британии. — Не жалей, не зная, — сказал Шотландия Франции, чуть передвинулся и уложил голову на колени Англии. Тот принялся снова перебирать его рыжие волосы, — Я всем доволен. Не удерживай он меня, давно бы ушел. — И не вернулся бы? — не поверил Франция. Он закусил губу и кулаки сжал так, что ногти впились в ладонь. Ну не должно быть так! — Не вернулся. Я гордый, — Шотландия перевернулся на бок и уткнулся носом Англии в живот. Англия улыбнулся, погладил его по спине. У Франции в глазах рябило от того, какие они были тактильные. — Но не должно же быть так! — возмутился он на своем французском уже вслух, но эти двое его прекрасно поняли. — А как должно быть, Франция? Как у тебя с Британией? — Англия ехидно оскалился и откинулся на подушки. Шотландия подполз к нему ближе, и они сцепились, будто даже и не могли рассоединиться хоть на секунду. — Да хотя бы и так! У нас все добровольно! — Франция не знал, почему у него так щемило в груди, и внутри все протестовало против того, что было между Англией и Шотландией. Неправильно — так ему казалось. — Добровольно? И много ты от него добился добровольностью? — проговорил Шотландия и зевнул сладко, — Он столько нагулял, не перечесть. И будто хотел, будто шило в жопе было, будто тебя ему было недостаточно. — Что ты хочешь этим сказать? — пыл Франции остудило мгновенно. И зачем он вообще полез в чужие отношения, если и со своими не в ладах? — Ты правда думаешь, что он хотел тебе изменять? Даже если это нельзя было назвать изменой, ведь вы не состояли в отношениях, неважно. Ему настолько были нужны эти колонии? Он настолько хотел трахаться? Или не мог защитить себя от посягательств? — Англия поднял брови и скептично посмотрел на Францию. — Ну и? — Франция не догонял мысль. Правда, — Скажи нормально, а не шарадами. — Господи, почему ты такой тупой? — Шотландия потянулся и уткнулся Англии в грудь, тот обнял его крепче, поглаживая руками по спине, забираясь пальцами в кудряшки волос и массируя голову, отчего Шотландия стал вздыхать и легонечко постанывать, — Как думаешь, куда делись все родители колоний? — Э-э, умерли? — Все? Сами по себе? — Англия хмыкнул. Заносчивость его и Шотландии уже начинала Францию планомерно бесить, — Первый, и правда, умер сам. Но остальные… Остальных убил Британия. При детях — ему было все равно. Своими собственным руками. Франция стоял, шокированный, и не знал, что сказать. Но от него ничего и не ждали. — Потому что не хотел, чтобы по Земле ходило существо, которое касалось его, и при этом не было тобой, — Шотландия вогнал Францию в еще больший ступор, — Но ты сначала не решался сделать первый шаг, а потом не смог удержать. И не лучше бы было, если бы ты принудил его тогда? Заставил остаться с собой, приковал бы цепями? — Нет, — Франция, наконец, очнулся, — Во-первых, я не знал точно, испытывает ли он ко мне что-нибудь. Я не хотел… — Да это же было видно невооруженным глазом, — Англия закатил глаза, — Дурак ты. Слепой дурак. Он так к тебе метался, так краснел, вздыхал. Да фотографию твою во внутреннем кармашке пиджака носил! — Бред, — мотнул Франция головой. — Как знаешь, — вздохнул Шотландия. Он отвернулся от Франции совсем и перестал обращать на него внимание. Вместо этого потянулся к Англии губами, и они поцеловались. Нежно, совсем не пошло, не размыкая губ, а только лишь ими соприкасаясь. Они магнитились, притягивались, как разные полюса магнита, давно ставшие одним целым. — Ладно, — Франция их обоих не понимал, но решил не зацикливаться. Внутри свербела назойливая мысль, что они правы, но Франция поспешил ее отбросить и обдумать потом, — Когда вы сольетесь обратно? — Без понятия, — Шотландия оторвался от чужих губ, зевнул, и примагнитился к ним снова. Они смотрели глаза в глаза как-то неестественно завороженно, а Франция терялся, смущался от их близости, хотя думал, что давно уже потерял эту способность. — В пределах нескольких часов, — ответил Англия, — Если ситуация останется стабильной, и не будет никаких новых… Неожиданностей, вроде второй вспышки восстания или восстания на других территориях Британии. — Ирландия хотел, — вспомнил Шотландия, — Но что-то пошло не так. — Все потому, что не стоило ему рассказывать об этом тебе, — улыбка Англии стала ледяной. Франция сглотнул. Если вот это — Британия по отдельности, то как он слившись не взрывается? — Кажется, пора, — заметил Шотландия, когда прошло около получаса, — Я чувствую, Ингленд. Соединимся? — Да, Скотти, — Англия внезапно прижал Шотландию к кровати и дохнул ему в затылок. Франция, сидевший до этого в кресле, держащий в руках нового ребенка Британии и читавший от скуки книгу, заинтересованно посмотрел на них. Соединение ему видеть доводилось редко, почти никогда, — Ты наказан. Сегодня я сверху. — Как скажешь, — Шотландия послушно прогнулся в спине, перевернувшись на живот. Франция заметил искру довольства в его глазах, но Шотландия умело ее замаскировал. Англия властно огладил его обнаженные бока руками, спустился ими ниже, раздвинул чужие ноги в стороны, проверил растянутость, и, не медля, вошел. Шотландия стонал тихо, сладко, душевыворачивающе. У Франции внутри все сжималось, когда он слышал. Но смотреть было еще невыносимей — каждое движение бедер навстречу друг другу, каждое касание, каждый поцелуй — все говорило о взаимной бесконечной привязанности, верности, чувстве и зависимости. Франция смотрел, как они любились, и у него горели щеки. И как только он мог сомневаться в любви между ними? Впрочем, эта мысль быстро выветрилась у него из головы, потому что на постели образовался спящий и абсолютно голый Британия.

***

Зазвонил телефон. Британия дотянулся рукой до мобильника, лежащего на прикроватной тумбочке и, не глядя, ответил. — Да? — малыш был симпатичным и до боли похожим на Америку. Сейчас он возился рядом с Британией на кровати и смешно агукал. Британия иногда поглаживал его по крохотной головке, даже не подозревая, что подобным, практически идентичным жестом Англия недавно гладил по голове Шотландию. — Британия? — голос у Америки был спокоен, но Британия с удивлением смог различить в нем нотки радости, — Здравствуй. Как себя чувствуешь? — Нормально, — Британия удивился вопросу. США довольно давно не спрашивал его об этом, — А что? — Ничего. Мне больше не нужен ребенок, — ровно сказали на той стороне провода. — Что? — улыбка медленно сползла с лица Британии, — Скажи, что ты шутишь. — А это разве похоже на шутку? — голос Америки стал слегка раздраженным, — Повторяю: мне больше не нужен ребенок. Необходимость в нем отпала. — А… Да. Ладно, — смог выдавить Британия, и отключился. Упал на постель, с каким-то первобытным ужасом посмотрел на малыша с цветными безумными глазами. «И куда его теперь?» — мелькнула паническая мысль. Ребенок потянул к Британии свои маленькие ручки, Британия отшатнулся. Он не сможет вырастить его. Ему просто не хватит сил. Британия уже слышал тихий шепот Шотландии в голове, это значило — еще чуть-чуть, и он опять распадется. В этот раз, скорее всего, навсегда. Выбора не оставалось особо. Либо жив будет Британия, либо ребенок, которого он не назвал даже никак — думал, что это Америка должен назвать свой собственный штат. Или у штата уже должно было быть название? На секунду Британия зацепился за эту мысль, но потом выбросил ее из головы. Хотя, наверное, не стоило. Полдня Британия ходил по дому, как не в себе, с пустым взглядом. Кровать он старательно обходил и на лежащего в ней малыша не смотрел. Тот был на удивление спокойный и тихий — играл себе с одеялом, ползал потихонечку. Не хотелось ничего абсолютно. Британия с каждой секундой все больше чувствовал, как его покидают силы, подпитывая маленькое новорожденное существо. Он промаялся так еще несколько часов, потом, решившись, сходил на кухню. Руки дрожали, когда Британия выдвинул ящик и достал оттуда нож. Столовое серебро призывно блестело, холодило ладонь. Он знает, что должен сделать, но почему то медлит, боится даже идти в комнату. Он должен это сделать. Должен. Но почему тогда каждый раз становится так больно только лишь при мысли? «Сильная самка». «Будь у меня такой ребенок, я бы задушил его в колыбели!» Британия пошел в комнату, медленно ступая по деревянному полу. Половицы не скрипели, и именно это почему-то казалось неестественным, хотя половицы у Британии дома не скрипели отродясь. Ребенок все так же игрался на кровати. Его безумные глаза казались по-детски невинными, даже ангельскими. Вот если бы только Британия не помнил точно такие же глаза, принадлежащие самому дьяволу… Слишком хорошо врезалось в память, как малыш, абсолютно идентичный этому, лежал в луже крови и радостно хихикал. Британия подошел ближе к кровати. «Есть только Америка». Британия сглотнул. По телу пробежались мурашки, дрожь пробрала, казалось, до самого сердца. Может, не стоит? Может, еще есть хоть крошечный шанс, что выживут они оба? «Решил обзавестись семьей, mon chéri?» Он занес нож. Малыш сидел, ничего не опасаясь, смотрел прямо на Британию и улыбался. Рука дрогнула. Британия выронил нож и заплакал. Слезы потекли теплыми струйками по щекам, их их было много, очень много. Что это с ним? Никогда в жизни никого жалко не было, а тут вдруг? — Как же… Как я могу?.. — всхлипнул он, подхватил ребенка на руки и прижал к груди, обнимая. Черт. Как он мог? Зазвонил телефон, и Британия вздрогнул, дернулся. Малыш на его руках завозился. — Да? — поднял трубку он. Голос был севший, но Британия не хотел что-то с этим делать. Не хотел, главным образом, делать вид, что все в порядке, ведь это не так. — Привет, Британия. Спишь? — раздался на том конце провода непривычно тихий голос Франции. — Нет. А что? — Британия насторожился. Франция никогда просто так не звонил. К тому же, была середина дня, а еще звонок болезненно напомнил об Америке. — Да ничего, — Франция вздохнул, наверняка прикрывая рукой микрофон, но Британия все равно услышал, — Ты занят чем-нибудь? Не против, если я приеду? — Не… Не занят, — выдавил Британия еле слышно. Он не понимал, что происходит, мысли застыли в вязком вареве пустоты, истончились и исчезли. Тошнило. — Отлично. Тогда жди, — заявил настойчивый голос Франции, и в трубке послышались гудки. Британия отбросил телефон в сторону и упал на кровать, прижимая к себе малыша. — Я тебя никому в обиду больше не дам, — зашептал он в бреду, покрывая беспорядочными поцелуями маленькую головку. Он хотел спрятать от всех взрослых проблем хотя бы эту кроху, хотя бы его сохранить и спасти, и пускай он никогда не станет полноценной страной, пускай останется безымянным, Британия никому и никогда не позволит его убить. Ребенок беззубо улыбнулся, неясным светом сверкнули его безумные гетерохромные глаза, и Британия потерял сознание, безвольным телом развалившись на кровати. Очень надолго. Почти навсегда. Отразился неестественным эхом от стен детский смех.

***

— А… Да. Ладно. В трубке послышались гудки. Америка с облегчением убрал телефон от уха и выключил его. Вроде, все прошло не так плохо. Британия не стал скандалить, не затребовал себе огромную моральную компенсацию, и даже не расплакался. Значит, все хорошо. В любом случае, Америке сейчас некогда об этом думать. В больнице пахнет медикаментами, их химозный запах всегда нервировал США. Ему казалось, он настолько неестественный, что почти живой, и иногда можно было вообразить, что этот запах забирался ему под кожу, и там медленно, словно лезвием разрезались, лопались сначала капилляры, потом сосуды покрупнее, потом главные вены и артерии, а потом уже и сердце. И все только от запаха. Но Америка стоически терпел на протяжении нескольких лет. Послушно приходил в палату, стены которой стали уже если не родными, то точно привычными. Он приносил лекарства, разные таблетки в практически одинаковых упаковках, сидел возле кровати на шатком стуле, всматривался в чужое бледное безжизненное лицо. Иногда даже мандарины таскал, надеясь, что вот он придет, и кому-то эти мандарины в самом деле пригодятся. Думал, представлял, что — вот, войдет в палату сегодня, а на него смотрят снова синие глаза с белой неровной звездочкой в правом. И мандарины будут есть. Будут просить США их почистить, будут откусывать, не разделяя на дольки, разбрызгивая по больничной простыне липкий кисло-сладкий сок и размазывать его по лицу. Представлял, что скажут, глупо улыбаясь — «спасибо, США», и не придется после больницы заезжать в детский приют или отдавать мандарины другим больным, которые, в отличии от, уже выздоровели. Техас в коме три года. И два первых года подряд США упорно таскал ему мандарины. В последний год… Перестал. Думал — все. Даже попросил Британию о новом воплощении для штата. Но… Всего день назад Техас очнулся. Америка корил себя, что не застал лично этот момент, но примчался сразу же, как ему позвонили. И не мог думать ни о чем другом, о Британии вот только сейчас вспомнил. Но тут же забыл, как только выключил телефон. Техас мог говорить только тихим шепотом — голосовые связки атрофировались, пришли в негодность за несколько лет, но должны были быстро восстановиться — Техас воплощение, все-таки. США испытывал такое огромное облегчение от того, что он очнулся. Казалось, несколько лет подряд он ходил будто с камнем на плечах. И сейчас этот камень упал, осталась только легкость. — Как же я рад, что ты очнулся, — произносит Америка, целуя до сих пор бледного Техаса в висок. Тот награждает США неосознанным взглядом и неловко улыбается. Будто тень себя прошлого. Но Америке все равно, если Техас продолжит так же легонечко сжимать его руку в ответ, позволять обнимать себя, целовать осторожно в уголок губ, и только эту малость. Америка никогда не думал, что так сильно привяжется ни к кому-нибудь, кроме Британии, а к собственному штату. Техас был похож на него самого, и вместе с тем — разительно отличался, все у него было шиворот-навыворот, как у отражения. Тогда, до комы, он умел смеяться так ярко, что США, невольно, смеялся в ответ, хотя думал, что давно разучился. С Техасом болезненная неправильная привязанность к Британии начинала ослабевать, Америка забывал, что он зависим, что он сумасшедший и ненормальный, забывал о… — Лучше бы ты не рождался, — Франция смотрит не злобно — пронизывающе. И говорит искренне, — Британии не было бы так плохо. — Все в порядке? — Техас пытается его успокоить даже сейчас, после трехгодичной комы. Америка кивает быстро, но Техас ему, конечно, не верит, — Аме. США мотает головой. Сейчас проблемы Техаса важнее.