Перед рассветом

Дерьма в жизни Персиваля всегда хватало, но в какой-то момент он начал задумываться, не проклял ли его кто-нибудь из бывших африканских коллег. В дуэли Гриндельвальду проиграл, в плену отсидел, сам освободиться не смог, должность потерял, с кровью и мясом выдрал себя из отчаяния и кое-как встал на ноги — чтобы тут же влюбиться в чужого омегу. Персиваль даже не мог бы сказать, что из перечисленного было хуже. Насчет дуэли оставалось лишь признать поражение и жить дальше. Так Персиваль и отвечал назойливым знакомым, умалчивая, впрочем, что взялся штудировать новые боевые заклинания, чего не делал, если покопаться в прошлом, со времен работы простым аврором. С пленом разобраться помог Омут Памяти. Слитые туда воспоминания померкли, растворились в молочных глубинах и перестали пропитывать его сны душным воздухом подземелья. Персиваль их не возвращал — пока. Он знал, что это признак слабой воли, но был достаточно честен с собой, чтобы не грызть себя за слабость. А еще понимал, что пройдет время, и он сумеет пересмотреть все со стороны. Пока же Омут Памяти был надежно заперт в фамильном особняке и временно забыт. Из всех воспоминаний о Нурменгарде Персиваль не расстался только с днем спасения. Больно и горько было осознавать, что пришли не за ним, что его давно вычеркнули из списка живых и даже тело не искали толком. Но все эти претензии стоило предъявлять Серафине и тем, кого Персиваль считал друзьями, — никак не своим спасителям. К ним Персиваль испытывал лишь глубокую благодарность. Они заметили его камеру случайно, протащили полубессознательного Персиваля через весь Нурменгард, вернули в безопасность. Не раз и не два Персиваль, открывая глаза в больничной палате, видел потом одно из их лиц. Оно казалось смутно знакомым даже в горячечном бреду, отпечаталось на обратной стороне век, и спроси кто Персиваля, сколько из увиденных им визитов его спасителя были реальны, он даже под Веритасерумом не смог бы отделить правду от галлюцинаций. Он бы даже усомнился, что к нему вообще кто-то приходил. Но, в очередной раз открыв глаза и поняв, что жар от сдерживающего проклятия наконец-то пропал и не борется больше с очищающими зельями, а разум достаточно ясен, чтобы не путать грезы и явь, Персиваль снова увидел то самое лицо. В этот раз ничто не помешало его разуму сопоставить воспоминания со знанием, и первыми словами Персиваля стало имя. — Мистер Скамандер. — Вы меня знаете? — удивился его спаситель, встрепенувшись. До этого он увлеченно что-то черкал, ссутулившись в жестком кресле для посетителей, но немедленно отложил свое занятие и подошел к Персивалю. — Как вы себя чувствуете? Кого-нибудь позвать? — Я помню, что вы меня спасли. И вы слишком похожи на Тесея Скамандера, чтобы не быть его младшим братом. — Персиваль с трудом приподнялся на дрожащих от слабости руках, и ему поспешили помочь. На другого Персиваль бы огрызнулся, однако у младшего Скамандера получилось столь ненавязчиво, почти естественно, что выговаривать ему не хотелось. Вместо этого Персиваль понадежнее устроился на заботливо взбитой подушке и наконец оглядел свою палату. Пыльно-зеленые стены, видимо, призванные успокаивать пациентов; кипенно-белое постельное белье и роба Персиваля; нежно-голубые занавески; светло-охряная мебель. От навязчивых пастельных тонов сводило зубы. Лишь младший Скамандер выделялся на этом фоне ярким пятном, полным жизни, в своем темно-синем пиджаке, насыщенно коричневых штанах из мягкой, потертой замши и с медно-рыжими волосами такого редкого оттенка, что в свете из окна порой казались золотыми. Почему-то именно свет, такой яркий, процеженный теплым ветром и тонким сатином занавесок, заставил сердце Персиваля трепыхнуться от догадки. — Какое сегодня число? Младший Скамандер посмотрел так понимающе, что мог бы и не отвечать. Но он сказал: — Двенадцатое июля тысяча девятьсот тридцать второго года. И Персиваль закрыл глаза.