Тысяча и ещё один

      Когда я проснулся и упал в этот мир, я не был собой. Едва теплящийся огонёк сознания, запертый внутри опухшего почерневшего трупа. Жалкая хрупкая жизнь, что вдохнул в меня чужой дух.       На изломанных ногах, шатаясь и заваливаясь, я шёл на зов. Внутри меня сухожилия натягивались как кукольные нити — и мышцы не слушались, а уши не слышали, и кровавые слёзы текли из-под распухших век — если в этом отвратительном и убогом месиве можно было различить хоть черту.       Ноги несли меня во дворец, но я не знал, что собираюсь там найти. Я не знал, и я барахтался в вязком океане беспамятства как муха в нектаре. Медлительная. Мерзкая.       Бьющаяся то ли в агонии, то ли в блаженстве, которое иначе ей было бы никогда не познать.       Усилием воли я вызвал из глубин медленно расцветающего сознания первые образы. Стена с осколками близ неё. Чаша с кровью и хлеб в моей руке. Запах горелой плоти. Кровь от порезов на груди, на боках, на ногах — размазанная, и следы пальцев отпечатались на моём животе…       Но тело не отзывалось. Я не мог вспомнить, каково чувствовать боль. Я знал, что меня должно стошнить, но язык и горло не дрогнули. Моё сердце не забилось, и кровь не отлила от лица. Моё тело, мои чувства — были мертвы.       Они сгнили и разложение сожрало их вместе с прокисшим жиром и разжиженной кожей.       Тогда я понял, как ненавижу, как презираю этот холодный, бесчувственный кусок склизкого мяса, что стал моим вместилищем!..       Ко мне вернулся слух, и я услышал, как что-то скребётся и извивается в моём рту. Оно облепило остатки языка — но когда я напряг его оно отступило, подобно выдавленному из сот мёду.       Его было… много. И оно было не едино, то были полчища живых хаотичных существ — и я растревожил их. Хлюпанье заполнило моё сознание, они панически корчились и сжимались, выползали и вываливались, и плоть моего языка вдруг содрогнулась против моей воли и вздулась, распираемая изнутри…       И тогда я узнал, что голос ко мне пока ещё не вернулся.