Глава 1. Сон и явь
7 января 2024 г., 17:52
Огонёк масленой лампы едва освещал безоконную спальню. Свет касался льняного навеса, очерчивал силуэт вазы и цветов, играл на прокрытой лепестками маске и складках скомканного одеяла. Но он был слишком слаб, чтобы выхватить лицо её бодрствующего обитателя.
Утонувшее во мраке, оно не двигалось — только глаза отражали зажжённый фитиль. Остекленевшие, они смотрели в стену, но не видели ни проступающей сквозь сумрак сцены игр и плясок, ни росписи из листьев и роз. Влажные, немигающие, они блестели как утренняя роса. Блестели и мокрые щёки, и вспотевший лоб, и дорожки от слюны и слизи на бледном лице. Они чесались, липли, стягивали кожу — но он не мог их почесать. Боги, как он мог сделать это, если он был мёртв?..
Он лежал с проломленным лбом у забрызганной кровью стены. О, сколько там было крови… Кровь заполнила его рот, когда зубы выбило и осколки маски впились в губы. Но в тот момент разум его помутился не от боли, не от удара — но от оглушительного, мокрого хруста в самой глубине дёсен. Жизнь утекала из него под смех и вопли его палачей — но он боялся не этого. В отчаянье и ужасе, с трудом сдерживая тошноту, он пытался выплюнуть ошмётки зубов, мяса и костей.
А теперь он оказался на мокрых от пота простынях и шерстяной перине. Нет, этого не могло быть. Он дрожал и корчился в агонии, он захлёбывался и не мог дышать, его израненные глаза затуманились багряными слезами… Хотя подождите — нет, он же потерял зрение? Что-то оборвалось в его черепе с очередным ударом!Он не мог ничего видеть — но что же он тогда делает в своей спальне?
Неужели здесь он будет ждать следующее воплощение? Вознесётся ли он к свету или опустится глубже во тьму? Тут так темно. Почему тут темно? Что он сделал не так?
Заплутавший в лихорадочных мыслях, потерянный и измученный, он чувствовал боль от сломанных костей и кровь на откушенном языке. Его сердце тяжело билось, мышцы ныли как после дыбы. Оторванный от мира, он ничего не слышал, ничего не понимал.
И когда дверь в спальню заскрипела он пронзительно и хрипло взвыл от ужаса.
Слуга вздрогнул и едва не захлопнул дверь обратно. Но скоро робко высунулся вновь, привлёкши почти бессмысленный взгляд. Простая белая маска прикрывала его лицо.
— Пожалуйста, простите за беспокойство, — юный голос звучал приглушённо, испуганно, — я пришёл проверить лампу, и не знал, что Ваша Светлость уже бодрствует…
Сердце человека заболело ещё мучительней. Зрение затуманилось, рассудок дрогнул и помутился, и оскаленные, размытые лица всплыли перед его взором. Сколько можно издеваться над ним? Сколько можно называть его этими ужасными словами?..
Призрак сна и память о смерти сплелись в растущий ком горечи и омерзения — что, если даже после конца ничего не изменится? Что, если он останется таким, и будет переживать это снова, и снова, и снова — в цикле хуже любого ада?..
Это было последней каплей в переполненный кубок.
— Не говори так обо мне! — Слуга отшатнулся от звука плачущего девичьего голоса. Несчастный приподнялся, притянул трясущиеся колени к груди и обнял их — Я же Шут. Я же просто Шут… Не надо… Пожалуйста… Просто так меня и зови. Прошу… Не надо… Н-не…
В горле встал горький, жгучий ком, и язык перестал слушаться. Но слов больше не было нужно — ошарашенный слуга смиренно кивнул в ответ.
— Я… Я проверю лампу.
Шут не поворачиваясь следил за ним, путая сон и реальность, боясь услышать хруст костей на каждом вдохе. То был лампадчик — юноша в длинных одеждах, что счищал копоть со стен и доливал масло в лампы. Когда он приблизился к огоньку на столе, Шут смог разглядеть его полностью. Медленно, тяжело, его разум просыпался — лицо перестало гореть, он провёл здоровым языком по ровному ряду зубов и заморгал, проверяя глаза и отгоняя дурман кошмара.
Он улавливал каждую деталь в незваном, но таком желанном госте — незнакомые руки, незнакомый силуэт. То был живой, дышащий и невредимый человек… Во дворце ничего не случилось, коридоры были тихи и безлюдны, чисты от копоти и дыма, и только этот слуга да охрана нарушали их покой.
Но раньше к нему приходил другой лампадчик… Что же случилось с ним? Может, он вернулся к родителям, в город или поселение? Может, у него теперь другая работа?
Нет. Нет, из дворца никто и никогда не уходит по собственному желанию.
— Мне позвать кого-нибудь помочь вам с одеянием?
Вопрос вырвал его из раздумий. Шут замотал головой и сжал колени.
— Н-не надо, — он вздрогнул от звука собственного голоса. Да что на него нашло?! Глубоко вздохнув, он вернул контроль и продолжил уже ставшим привычным за годы работы тоном, — Ах, увольте! Этому дураку никогда не нужно лишнего шума вокруг его персоны!
Он улыбнулся, наконец начав возвращаться из мира кошмара в явь. О, эта прекрасная явь!..
Но улыбка сошла у него с лица, когда в его голове промелькнула первая за это утро трезвая мысль.
«Надо рассказать об этом Королю. Это может быть знамением.»
Он не заметил, как лампадчик вышел за дверь — но когда она закрылась, сквозняк подхватил и унёс со стола горсть сморщенных лепестков. Шут обернулся — и ещё мокрые от слёз глаза дрогнули. Безжизненная белая личина смотрела на него в ответ.
Нарисованные ресницы, богатые узоры — что за ирония, они изображали розы в полном цвету! — румянец на щеках и блестящие, покрытые рубиново-бардовым губы… Шутовская маска стирала границы между обычным и возмутительным, роскошью и простотой, священным и порочным. Её широкая улыбка насмехалась над ним, и алый цвет на губах выглядел совсем как… как…
«Это может быть знамением. Очень, очень плохим знамением.»
⁕⁕⁕
Шут убирал волосы и облачался в замысловатые одежды только своими силами. Первые дни Король пытался предложить ему слуг: «Это позор, когда царь не может обеспечить самому дорогому придворному утреннего туалета! — говорил он, — Так что сделай милость и подумай о дарованных тебе красоте и роскоши!» Но Шут быстро научился справляться с богатым многослойным убранством сам. С раннего детства он чистил и поправлял сложные ритуальные наряды других, и было легко приноровится к работе на себе. Он знал, как обращаться с тканью и застёжками, с лентами и бисерной вышивкой. И Король в конце концов оставил его в покое, устав вставать, чтобы проверить, не выгнал ли он снова слуг и не преградил ли дверной проход прикроватным столом. Это было к лучшему. Он гордился своим умением, и прикосновение чужих рук — последнее, чего ему хотелось. Расплести косу, прочесать волосы, заколоть и подвязать их, чтобы они не падали на глаза… Он уже почти закончил. Останется только взять маску и колпак с тремя хвостами. Но перед этим надо будет надеть туфли. Ох, как долго он это откладывал… В смущении и ступоре он посмотрел на свои ноги. Один из пальцев покраснел на сгибе, и в самой форме ступней была неуловимая, непонятная на первый взгляд странность. Мизинец слишком сильно прижался к остальным пальцам, и они казались… вытянутыми? «Не важно. Это не играет роли.» Он опустил сначала одну, а затем и другую ногу в вышитые золотом и камнями туфли, и они скользнули внутрь по крутой обитой тканью подошве. Холодный шёлк успокоил ноющие суставы и кости, а деревянные каблуки стали будто продолжением ступни. «Шут должен быть лёгок как лань, и прыгать и кружится как проворный воробей. Вечно прыткий, вечно беззаботный. Вечно молодой.» Его решимость вновь дрогнула, но он отбросил этот назойливый, гадкий голосок в своей голове. Он даже не понял, почему вдруг стал таким несчастным и беспомощным — только заткнул его вместе с поднимающей голову памятью о сне. «Надо сказать Королю — не забыть сказать Королю!..» Но помнить и стараться забыть что-либо одновременно было непросто. Ему часто снились кошмары, какими бы ритуалами жрецы не пытались очистить его комнату от обосновавшегося в ней зла. Без снадобья, что дал ему Король, он не мог даже заснуть. Он привык к этому, к ранним подъёмам и к бессонным предутренним часам. Но то, что явилось ему сегодня преступило грань привычного ужаса. Шут потянулся за колпаком, напевая уличную мелодию, ища мотив, что мог бы взбодрить его, заставить сердце биться в такт. Но он не мог, и тяжёлый камень в его груди всё рос, и рос, и рос… Король только смеялся над жрецами. Он говорил, что видения Шута не более чем спектакль, который бурная фантазия разыгрывает под закрытыми веками. Что это обман, и нет в его комнате никаких бесов и злых духов. Шут верил. Особенно когда ни один ритуал не смог вернуть ему ночного покоя. Но теперь… Боль и холод обжигали его плоть, смех смешивался со звоном в ушах и гневными воплями, а кости хрустели как охапка мокрого хвороста. Камни под его телом, запах пыли и крови, и слёзы, и крики, и жалкое нелепое бульканье были столь настоящими. Столь осязаемыми. Его тело, его разум, его душа — всё сгорало в агонии и ужасе, всё подчинялось безжалостному неумолимому сну. Он подобрал маску. Громоздкая, тяжёлая, она холодила его пальцы, и тонкий гипс рта и глазниц так легко мог впиться внутрь… «Не удивительно ли, что в день смерти маленького несчастного шута зрители смеялись больше, чем в любое из его выступлений?» Умело и проворно он пропустил ленты маски через петли внутри убора, потом через пазы на самом краю лба, а потом снова через петли. Он любил порядок. Он любил соединять раздельное в целое. Когда он работал, колокольчики звучали тихо и мелодично, и в их звоне он слышал щебетание птиц и журчание бегущей воды. Убедившись, что прекрасный алебастровый лик легко приподнять и отодвинуть, он опустил колпак на голову, и маска скрыла его уставшее лицо.⁕⁕⁕
Жизнь придворного шута была хаотична и непредсказуема. Каждый день приносил новые испытания, каждый день нужно было по-новому развлекать Короля и придворных. Сулит ли судьба удачу или ему не повезёт встретится с недоброжелателями? Сможет ли он побыть в своей комнате или ему придётся до темна ходить по представлениям, пирам и карнавалам? Будет ли вечером на его теле больше ушибов, чем было утром?.. Стражники в конце коридора едва обратили на него внимание — они оперлись спиной на стену, руками на копья, и дремали по разные стороны резной двери. Лишь заслышав стук каблуков они зашевелились и подняли головы. День мог преподнести что угодно, но одно оставалось неизменным. Утро всегда начиналось одинаково. Каждый день он просыпался затемно, одевался, и шёл в Рассветный зал ждать своего господина. Он садился у дальней стены, в самом углу зала, и вскоре приходили слуги, что открывали ставни и проход на балкон и впускали первые, едва разгорающиеся лучи. Только тогда Шут пересаживался к центру и долго, иногда по нескольку часов, наблюдал, как восходит солнце и слушал, как шуршит листва и зовут друг друга птицы. Последние иногда прилетали на балкон и смешно купались в лужах. Это был его личный маленький ритуал, якорь гармонии и порядка в беспокойной жизни наглеца-Шута. И в эти минуты он пел под нос не пошлые трёхнотные мелодии, а протяжные иноязычные напевы. Глядя на то, как солнце прогоняет тьму и кошмары, как оно проходит цикл за циклом свой неизменный, вечный путь, Шут согревался даже в самые ветреные и ненастные зимы. Король спал до самого рассвета — как и большинство слуг и придворных, и ничто кроме тихого пения не нарушало тишины спящего дворца. Но сегодня войдя в Рассветный зал он оцепенел. Ставни главного окна были распахнуты. Беззвёздное небо за ним не дарило света, зияло как пасть чудовища — его холодное дыхание забиралось под одежду. Чудом не затухшая лампа освещала свитки с остатками стёртых чернил. В липкой луже у стены, много дальше, чем могла бы закатится, упав по случайности, лежала и чернильница. Тёмные, лоснящиеся как кровь брызги тянулись ей вослед. Посреди комнаты сгорбленная, тощая тень вперила взгляд в испорченный свиток. Худые жилистые руки опирались на стол, напряжённые, будто схватившихся за край обрыва. Седые волосы на сокрытом тьмой лице отросли и торчали, грязные и жёсткие, не сбритые, не ухоженные. Вышитый золотом и обитый мехом плащ плотно обернулся вокруг мёрзнущего, немощного тела. Рядом на скамье, едва отражающие свет, забытые, лежали позолоченная маска и тяжёлая, сверкающая драгоценными камнями корона. — В-ваше Величество?.. П-почему вы так рано встали? Король вздрогнул, но не поднял головы. Его испачканные ладони сжались в кулаки, и Шут замер, не в силах шевельнуться. — Рано? — хриплый голос отразился от стен, — Какая же ты всё-таки пустоголовая бестолочь… Раскрой глаза! Ты совсем не понимаешь что тут происходит?! Конечно, как он мог такое спросить. Всё — и разлитые чернила, и заваленный черновиками стол — кричало об одном. — Мой Король… Над чем… — Шут не мог оторвать взгляда от свитков, на него вдруг накатила тошнота. — Над чем вы работали всю ночь? Сам вид их, сама суть ввергали в смятение. Его Величество не написал ни единого угрожающего слова, а соскребённые записи тем более никогда не должны были заботить дурака-Шута. Но в бессоннице Короля, в хаосе, что его окружал, в его слепой решительности и… трепете, было что-то глубоко порочное, невыносимое и попирающее любую здравость. Что-то бредовое, лживое, зыбкое как дым — нечто, чего никогда не должно было случаться. Король медленно, тяжело выпрямился и его поглощённые мраком, блестящие как тёмный омут глаза вперились в него, словно мёртвые. И когда Шут увидел, как бессильно опущены его плечи, как слабы руки, и как на исхудалых щеках блестит столь знакомая влага, в его груди что-то надломилось. — О, боги, мой Король! Вы… Вы!.. Неужели болезнь настолько сокрушила его разум? — Ш-шут, я… Король попытался встать, но лишь скрёб руками по столу — ноги отказывались ему служить. — Мой Король! — Через миг Шут был рядом, в следующий он прижался к толстой ткани царского платья. Шут боялся дохнуть, и только свистящее дыхание Короля нарушало молчание. Но вдруг оно сбилось и всхлип сотряс его тело. Шут не ушёл, лишь чуть ослабил хватку, и осторожно прикоснулся к чужому тощему плечу. — Вы, должно быть, так замёрзли, даже в плаще… И не ели уже целую ночь, так долго — право, вам нельзя так себя мучить!.. Мне разбудить кухонную прислугу? Хотите, я снова надену одному чан на голову и ударю? Это точно их подымет. Король взвыл, и Шут вздрогнул, но не отпустил — причитая и шепча слова утешения, он провёл ладонью по безвольно опущенной руке, а потом ещё раз, и ещё… — Тише, тише, о мой Король… Всё будет хорошо, я здесь, я сделаю всё, что вы пожелаете… Пожалуйста, пожалуйста, слезами ведь ничему не поможешь! Давайте лучше я отведу вас в ваши покои и уложу спать, и обещаю, что буду за вами приглядывать! Вам сейчас очень нужен сон… Он осёкся — скрюченные пальцы схватили его воротник. Полный злобы, пронизывающий до костей взгляд царя Алагадды лишил дара речи, сковал как не могли сковать ни одни цепи. На распахнутых глазах Шута выступили слёзы — что, что он сделал не так?! Но внезапно вцепившаяся в него рука обмякла, и он нашёл в себе силы повернуть голову и встретится лицом к лицу со своим страхом… Когда он столкнулся взглядом с воспалёнными, потухшими глазами своего Короля, он вздрогнул, не веря. Этот взгляд… Он помнил — да, он помнил! — когда Король смотрел на него так. И эта память сладко и больно сжала его сердце. — Шут… Почему? Почему ты… Почему ты постоянно.? В тот миг он забыл о трепете. Он забыл о титулах, о гложущей тоске и отчаянье и заключил в объятия грозного, слабого, могущественного, беспомощного, умнейшего и похожего на дитя Царя Алагадды. Слёзы текли у него по лицу второй раз за утро — горе, боль, ужас и благодарность всем силам, что правят этим миром, смешались воедино. И Король больше не сдерживал рыдания. — Подумать только, я… Я хотел… Я так… Но всё впустую… Я чуть… Я чуть!.. — усилием воли он вернул себе дар речи, — Едва я… Едва я закончил вчера, так сразу отправился в узилище… И там… Там! Знакомая волна гнева потрясла Шута, и дыхание Короля стало столь быстрым, что от одного звука кружилась голова. — Я их всех ненавижу. Эти животные, эти твари!.. Как же они омерзительны! Приходят ко мне, смотрят на меня как на кусок мяса, глазеют как ободранные суки в ожидании мешка с требухой — это единственное что их заботит! Они сожрут меня. Растащат мои кости, разобьют мои портреты, скормят огню мои свитки… Моё богатство уйдёт в их грязные руки, и они будут сидеть на куче золота как черви в навозе, пока проклятые волки не придут по их душу и не сожрут их как они меня! И я больше так не мог… Я не мог этого выносить. Последние слова, тихие, как треск остывающих углей, оставили губы Короля неподвижно раскрытыми. Несколько гнетущих минут только дрожащие веки заставляли поверить, что царь Алагадды ещё жив, и Шут едва сдерживал тоскливый вопль. Он притаился и не размыкал рук, и молился, чтобы этот день не стал для царя и для него — ненавидимого народом и двором слуги — последним. Так они сидели, безмолвные и неподвижные, пока обмякшее в объятьях тело не двинулось вновь. Король обратил на Шута невидящий, пустой взгляд и протянул дрожащую руку к расписному лицу. Шут привычно замер, но непослушные пальцы не смогли подцепить край маски, в прикосновении к бездушному гипсу. Шут подавил всхлип. Король глядел будто через пелену — и в этом омертвелом взгляде не было ни боли, ни гнева, ни надежды. Вдруг глаза Короля дрогнули и сузились. Шута прошибла дрожь, Его Величество будто заглянул в самую его душу — и в глубине его глаз сверкнуло нечто, чего Шут не видел никогда. Этот отблеск был словно зажжённый фитиль, едва начавший пропитываться маслом. Как луна, что только вышла из-за туч. Как свет, вырвавшийся из раскрытого окна. Худые пальцы легли на расписную румяную щёку. Они дрожали. — М-мой Шут… Подумать только… Я чуть… Я же чуть не…- Его глаза светились разумом, впервые за долгие месяцы. Шут услышал тонкий, плачущий звук, и только секундой позже понял, что это всхлип покинул его собственное горло. О, небеса над головой, он не мог дышать!.. — Ты бы ведь… Они бы убили тебя! И я знал, знал, и всё равно… О, боги. Король провёл по маске, и Шут благодарил небеса, что все липкие мокрые слёзы остались сокрыты под ней, вдали от пальцев Его Величества. — Вам… Вам нужно встать. Идите в постель, а я отнесу манускрипты на место и попрошу приготовить вам завтрак. Шут вздрогнул, когда Король обхватил его щёку. — Ш-шут… Я не хотел. Неприятное, колкое чувство царапало Шута изнутри. Его Король бредил, спору нет, но события сна предстали у него перед глазами вновь. И ох, как же он хотел, чтобы рука на щеке перестала касаться голой кожи — беспокойство запустило когти в его грудь снова просто от этого ужасного, будящего худшие раны прикосновения… Но он прогнал эту мысль и растянул дрожащие губы в улыбке, чтобы его слова звучали мягко и смело. — Мой Король… Вы не сделали мне никакого зла! Просто вы очень устали. Сегодня господин Восва Кара пожелал поставить новую пьесу — возможно, вам стоит почтить его своим присутствием — это бы вас порадовало. А пока вам надо выспаться, а я… Король схватил его за плечо, и все слова исчезли у него с языка. — Нет! Я пойду с тобой! — Король потянулся к свиткам и накрыл их непослушной, негнущейся рукой, — Это мои записи и моя лаборатория! Шут не смог ответить сразу — в железной хватке Короля он оцепенел как олень в когтях леопарда. Но ему и не пришлось отвечать. — Ты будешь ждать меня за дверью — и чтоб в голове у тебя не было и мысли даже краем глаза глянуть мне во след! Ты понял? Шут кивнул, больше по привычке нежели осознанно. Когда пальцы на его руке разжались, он не отшатнулся — молча, осторожно он потянулся к истёртому пергаменту на краю стола. С его длинными руками было несложно добраться до всех опрокинутых, разобранных, смятых рукописей и их хранилищ. Король ничего не сказал, когда он начал один за другим сворачивать свитки и натягивать на каждый по узорчатому чехлу. Под очередным черновиком оказалась шкатулка — Шут вздрогнул, увидев знакомую ореховую крышку. Конечно, в ней не было ничего особенного, нет — она была не более чем очередным чехлом. Большая, длиной в две ладони — Король показывал ему её и всё содержимое много раз. Но что она делала здесь? — Заканчивай быстрее, Шут. Я не могу позвать слуг, пока всё это на виду… Голос Короля был смущённым, тихим. Но он вернул Шута на землю и Шут, наконец, вытащил шкатулку из-под тяжёлых завалов. Она была распечатана — неприятный сюрприз, в этом ужасном хаосе замок размером с персидский орех был подобен иголке в стоге сена. И если она распечатана, то это может значить… Он окинул взглядом стол. Из-под очередного свитка выглядывал глиняный край. Осторожно, боязно, он отодвинул пергамент… Там была табличка. Глиняная табличка на староалагаддском, с номером в углу и рисунком постороннего цвета. Кровавый отблеск и чёрные борозды блеснули в предутреннем свете. Он не хотел думать, не хотел знать об этой ужасной фигуре. Одно воспоминание о её существовании вызывало столь странное, навязчивое чувство в голове — будто что-то давило на затылок, точно тупой угол упирался в череп. Ох, зачем же это здесь, зачем же это.? — Не смотри и не думай слишком много, иначе мозги вытекут через рот. Говорят, эти твари ищут и пожирают тех, кто слаб духом точно отбившихся от отары овец… Шут перевернул отвратительную табличку — на обратной стороне не было иллюстраций, и он вздохнул с облегчением. Хватит с него на сегодня потусторонних ужасов. Не глядя, он нащупал шкатулку, приоткрыл крышку и, отвернувшись, опустил табличку в кромешный мрак. И вдруг он понял одну вещь, и по его спине пробежала дрожь. Кротко, пытаясь не выдать своего смятения, он подал голос. — Мой Король, прошу ответе — вы не помните, сколько из них вы вытащили?.. На несколько мгновений Его Величество затих. Он качнул головой и рассеянным взглядом прошёлся по раскинувшемуся нагромождению из палочек для письма, чехлов, ящиков и пергамента. — Думаю, ты их найдёшь… Похоже, у красно-зелёного чехла что-то лежит… Голос Короля звучал растерянно и смущённо. Шут проследил, куда упал его взгляд — и у него отлегло от души, когда он увидел поблескивающий в свете лампы медный замок, утопленный под складками свитка. — А ключ у меня, да. Он всегда у меня… — Король затих и замер, будто вспомнив что-то. Он нахмурился, — Проклятая охрана наверняка уснула — они не проверили нас ни разу! Надо будет заняться этим потом… Шут тряхнул головой, и бубенцы звякнули в тон просыпающимся за окном птицам. Комната начинала светлеть, и огонёк лампы на столе казался совсем мерклым. — Уверен, они просто не хотели нам мешать! Они ведь знают, что когда я с вами, вы не рады посетителям. Прошу, одарите их своей благосклонностью! Пожалуйста… Король посмотрел на него скорее недоумённо, чем надменно. Его зрачки двинулись в сторону и вверх, когда он задумался — Шут остолбенел от удивления. Невероятно. Уже больше полугода глаза Короля оставались остекленевшими, затуманенными — и вдруг к ним вернулась жизнь. Хвала всем высшим силам, у Шута не осталось больше слёз — иначе он бы расплакался и в третий раз. — Хорошо. Сегодня я благоволив. Но только ради моего преданнейшего из преданных дурака-паяца… Шут хихикнул сквозь сжимающую горло горько-сладкую боль. — Это лишь святой долг вашего скромного слуги, о мой Король! Ведь Шут должен быть точно фиалковый венок — веселить душу и предупреждать от безрассудств. Отличие лишь в том, что мне дарован срок гораздо больший, нежели время одного-единственного пира! Он ещё раз звякнул бубенцами, украдкой оценивая раскинувшийся беспорядок. Работы предстояло много. Король не скоро позовёт слуг на помощь — сперва Шуту предстояло проверить все вещи, найти таблички, и помочь Королю выбраться из-за стола, чтобы пересесть на мягкое сиденье в центре зала. А потом их ждало много, много ходьбы, и завтрак, и приёмы… Но при всей навалившейся суете занимающегося утра Шут не мог выкинуть из головы один вопрос. Зачем Королю понадобились маска и корона, если ни вчера вечером, ни сегодня утром Его Величеству не предстояло ни единой церемонии?..⁕⁕⁕
Старая, растрескавшаяся от сырости скамья казалось мягкой, как уютная перина, её изношенные подушки успокаивали ломоту в хребте и ногах. Когда-то Шуту было всё равно где, на чём, и в какой позе сидеть, но время шло, и его непомерный рост оказался тяжёлой ношей для многое переживших косточек. Однако у Шута не было ни малейшего понятия, почему столь удобное сиденье располагалось у столь гнусной, ужасной темницы… Когда Король говорил, что Шуту стоит подождать за дверью, он не думал, что Его Величество оставит его вне даже тюремного коридора! Минута за минутой, ожидание растягивалось, и тревога начинала брать верх над его измученным разумом. Король был столь слаб, столь потерян сегодня, и столь безобразно самонадеян в таких ужасных условиях! Что будет, если он споткнётся? Кто подхватит его, подверни он ногу или откажи у него глаз? Несчастный Король, тонкий, лишь на голову ниже своего слуги, казался хрупким, словно терракотовая статуэтка. Казалось, что если он упадёт, то лишь тонкая кожа удержит его сломанное тело обманчиво целым. Шут почти слышал треск костей, неуловимо похожий на хруст крошки под тяжёлой ногой… Он вздрогнул и открыл глаза — о шесть небес, когда он успел сомкнуть веки?! Его руки метнулись, проверяя сонное, усеянное никогда не случавшимися травмами тело. Ох, оно было цело! С ним всё хорошо, всё хорошо… «Это был сон. Ничего не значащий сон, наверно я просто перетрудился накануне… Там не было ничего, чего я ранее не видел, я зря так перепугался… Это правда просто фантазии. Просто фантазии…» Нет, его ноги никогда не смогли бы выгнутся под таким углом. Ну у какого живого человека они могли стать такими даже будучи сломанными?.. Он старался не вспоминать акты колесования, которых за свою долгую жизнь видел больше, чем в царском саду есть роз. Каждый раз он всеми силами старался не смотреть на это страшное зрелище, но его предательские уши слышали каждый крохотный звук, и иногда ему становилось настолько невыносимо, настолько чудовищно, что он должен был встретится со страхом лицом к лицу — чтобы успокоить заходящееся сердце, чтобы понять, что он не там, что он далеко, и такая участь никогда нигде не настигнет его. И однажды ему показалось, что ноги одного из терзаемых были изломаны точно так же, как и его в сегодняшнем сне… «Это была иллюзия. Я чересчур изнервничался, и мои глаза в который раз обманули меня, вот и всё! Это невозможно, это есть абсурд, этого просто не может быть!..» Шут смолк и навострил уши. Он притронулся к губам, но звук слетел не с них. Слишком мимолётный, чтобы разобрать и слишком резкий, чтобы быть сном, он растворился в тишине подземелья без эха и следа — но Шут слышал его, он знал, что тот, кто его издал, должен быть рядом! — Кто здесь?.. Обычно Шут не захотел бы ответа на свой вопрос. Но сейчас только другая живая душа могла отвлечь его от ночных ужасов, пробиравшихся в бодрствующее сознание. Он так хотел увидеть, услышать хоть кого-нибудь! Ему никто не ответил. Ни движения на тёмной лестнице, ни шагов, ни голоса. Шут тихо вздохнул, его плечи опустились под тяжестью вновь нахлынувших воспоминаний. — Если тут кто-нибудь есть… То приятного вам дня… Тишина тюрьмы внимала его словам. Послышался шорох и стук… Двери у скамьи распахнулись — Шут взвизгнул и подпрыгнул, и тут же пожалел об этом — тело заломило и задрожало в судороге, он едва сдержал болезненный вздох. Из-за дверей показалась стража, в поясах с медными монетами, и в коридоре зашаркали знакомые шаги. Шут повернул голову. И вздрогнул, когда пересёкся взглядом с вперившимися в него Королём. Он выглядел иссушенным, обескровленным, его глаза были пусты как закопчённое зеркало. Но заметив Шута, они загорелись, и тот вжался в спинку скамьи, кивнув. — С возвращением, Ваше Величество. Король не дрогнул, не двинулся с места. Медленно, словно в полудрёме, он наклонил голову и разомкнул слипшиеся губы: — Ты… Ты говорил про новую пьесу… Про что она? Шут словно окаменел, пригвождённый взглядом, и ему так не хотелось отвечать, а потом идти куда-то, и смеяться, и быть весёлым и дурашливым — ему хотелось только сесть и уснуть где-нибудь, где светло, и чтобы лучи солнца растерзали наконец остатки мучающего его кошмара… И… Ох небеса над головой, он не прочитал сегодня мантры! От этой мысли ему стало совсем тошно, он чувствовал, как под румяной маской его лицо побледнело как снег. — Это «Ликада Далосская», Ваше Величество. Король поморщился, словно от плесени на дне кубка. — Но это же… Неужели эти нобили с заплывшими жиром мозгами, эти ленивые, безыдейные псевдо-драматурги не могут придумать ничего нового, и ставят одно и то же сотни и сотни раз?! Он вздохнул раздражённо, и Шут поёжился — ведь понял намеренья Короля ещё задолго до того, как его мутный взгляд сосредоточился вновь. — Шут… Я хочу привнести немного задора в это скучное действо… Снова, это снова происходит!.. Ох, он не хотел, не хотел подобного делать, он знал, чем это обернётся. — Конечно, Ваше Величество! Можете на меня положиться — я устрою настоящий спектакль! Король кивнул, уголок его губ дрогнул в улыбке и обнажил зубы. Хромая, Его Величество покинул коридор темницы, и Шут остолбенел от неожиданности — в вязкой темноте дверного проёма, вжавшись боком в стену, стояла измождённая тонкая фигура. Он вперился в неё взглядом, но загадочный силуэт растаял, словно цветное пятно под закрытыми веками, а мерцание сердитых глаз обернулось лишь отблеском пролитого масла. Он помотал головой и зажмурился, отгоняя наваждение, лихорадочно ища любую другою заботу слишком буйному разуму. И он нашёл её — до начала представления оставалось несколько часов, а немилосердный голод ворочался в животе всё сильнее. Ох, он бы сейчас съел целых три лепёшки с мёдом! Ему нужно отвлечься от этих глупых кошмаров! Однако Шут не осмелился спросить Короля о трапезе. Его Величество соизволил уйти, и кто он такой чтобы задерживать самого царя — но только он встал со скамьи, как замер вновь. Его туфля наступила на что-то… Длинное и тёмное, скомканное и бугристое, оно лежало на холодном полу. Вдруг загремело железо и низкий, похожий на рычание скрип пронизал всё его существо. Его сердце заколотилось как бешеное, он положил руку на грудь, силясь успокоится. Ему нельзя было нервничать. Опасности не было, ведь это просто стража закрыла дверь на засовы и замок, и человек в позолоченном шлеме уже протягивал ключ Королю. Его Величество сжал его в дрожащих пальцах и повернулся к приходящему в себя Шуту. — Ну что же, — он запнулся, будто смущённый видом своего слуги, но его взгляд был болезненным, а голос опустился и огрубел, — Думаю, теперь всё кончено… Пора идти. И он двинулся, тяжело, будто по пояс в воде. Он прошёл мимо, и стража отправилась вперёд, чтобы ожидать его у лестницы, Шут же остался позади. Он опустил взгляд… Под его туфлёй лежало нечто плоское и чёрное, едва различимое в темноте подземелья. Похожее на ситец или на истёртую временем кожу, оно выглядело как бинт или обрывок платка — но Шут не знал откуда им взяться в узилище. Может, это очередной ингредиент из запасов Короля?.. Он хотел окликнуть Его Величество, но тот уже поднялся на первую ступеньку… О нет, нет — что если он упадёт?! — Мой Король! Испуганным оленем он ринулся с места, проскользнул вперёд стражи и взял Его Величество под руку, невзирая на раздражённое сопение. Нечто же, принятое Шутом за кусок змеиной кожи, осталось лежать в полумраке узилища. Раздавленное, оно сморщилось как сухой лист, и крошечные чешуйки — слишком мягкие для панциря, слишком грубые для настоящей кожи, усеяли пол, точно ячменная шелуха. В огне забытой лампы их прозрачные грани сверкали, словно крылышки засохших жуков. Мрак покинутого узилища прорезали только пробивающийся в крохотные окна свет и подходящий к концу фитиль. Но у лестницы блеснуло что-то ещё — незнакомое, постороннее. В совершенной тьме заплесневелого алькова мерцали два холодных огонька.⁕⁕⁕
Царская маска скрывала тусклый взгляд и слипающиеся веки, но не его гнилую сущность. Грозный, неукротимый царь Алагадды обратился старой, морщинистой мумией — уродливым скелетом в золотом гробу. Не в силах ни уснуть, ни проснуться, беспомощный и съедаемый агонией, он скорчился на троне серым призраком. Шея горела, и мягкий подголовник не мог облегчить ноющую, тупую боль в изношенных сухожилиях. Ноги онемели, его плечи были в огне, а пальцы в жалящем снегу — но хуже всего было телу. Дыра сожрала рёбра, лёгкие, сердце и печень, и теперь пыталась вытянуть желудок и проглотить его тоже, оставить только гложущую, голодную пустоту и стекающую по влажным краям желчь. И лицо, его лицо… Каким оно было до этой проклятой болезни? Краем сознания он замечал запах живых цветов, что украшали наспех подготовленный трон, в ушах звенело от гула зрителей. Их было немного, но он знал, что главное зрелище этого дня отнюдь не трижды пережёванная пошлая пьеса. Нет, нет, он чувствовал, он видел, он слышал это! Дыхание сбилось, горло сжалось с тихим, визгливым звуком. Он мучительно выгнулся — ком в его горле лопнул, приступ тошноты заставил его кашлять и трястись, но он с силой втянул воздух. От неосторожного вдоха у него заскрипели зубы. Его пальцы вцепились в подлокотники. Он кожей чувствовал их внимание. Оно зудело, оно марало и царапало как десятки липких мушиных лапок, а он был слишком слаб и ничтожен, чтобы сделать что-либо! Ох, они шепчутся о том, что он еле переставляет ноги, что меж его зубами появились уродливые кривые щели, что его руки хуже прутьев забора! Что у него изо рта течёт жёлтая слюна, что он похож на оживший труп! Что он хуже чем оживший труп! — Мой Король?.. Ох, они должны заткнуться!.. Они должны поплатиться!.. Но гнилой дуб бессилен против древоточцев, хромому волку не поймать и крохотной мыши, беззубый лев не укусит. Его глаза распахнулись. Беззубый лев. — Юпитер… Пересохшие губы разлепились с болью и по языку растёкся вкус крови — или это было лишь игрой его угасающего разума? — Мой Король? Что вы?.. Неужели он правда сделал это? — Мой Король, очнитесь! Вы не в себе! Он вздрогнул. Прикосновение было словно спасительная верёвка на дне затхлого колодца, и он схватился за неё. Глаза сфокусировались, и сквозь щели маски он различил знакомые длинные волосы и бело-красный лик. — Ш-шут? Но было в его пробуждении что-то ещё. Смутная, бесформенная мысль скребла череп изнутри — раздражающий, утомительно привычный зуд. Он снова что-то забыл, и потребность восполнить пробел гложила его как второй голод. Король прислушался к себе — его плечо странно гудело, но не от привычной ломоты, а от незнакомого, чересчур ощутимого касания… Нечто ударило его. Он нахмурился, его глаза блуждали в попытках найти недостающую деталь. И тут он заметил, что Шут прячет руки за спину… — Ты?.. Как ты… Ах ты ничтожный!.. Для того, кто забыл этот проклятый жезл ты слишком охотно им пользуешься! Шут отпрянул, прикрывая одной рукой грудь и горло, вторую же крепче прежнего держа за спиной. — Мой Король! Вы начали бормотать страшные вещи, и я испугался за вас и пытался разбудить, но вы не отвечали, и я не знал, что делать, я пытался вас трясти, но это не помогало и мне ничего не оставалось, простите, простите меня, я… — неугомонной сорокой трещал Шут. — Замолкни! Его слуга торопливо и нелепо отступил, потупив взгляд и уже не пряча орудие. Но стоило стихнуть стуку каблуков и звону, как монотонный гул зрителей замер, и нежное, робкое пение кифары омыло безмолвный зал. Король потерялся на мгновение, поражённый, онемевший. Всего на мгновение его тело и разум перестали принадлежать больному дряхлому старику. Нет, нет — это больше не было правдой — никогда и ни разу. Он днями и ночами мог писать о дальних землях и древних временах, о жарком солнце Междуречья, о хитрости и мастерстве египетских царей, о пыльных, не замощённых в те времена дорогах Алагадды, о кровавых расправах и пирах, которые обязательно заканчивались отравлением или отрубанием пальцев… Мог пить кубок за кубком крепкое фасосское вино и вкушать блюда из лично убитой дичи, мог объяснять музыкантам новые задумки — а его прекрасный Шут всегда был бы рядом, не дальше вытянутой руки, готовый выслушать его невероятные истории… Первое, что он увидел, очнувшись — неподвижного, бессмысленно глядящего в пустоту Шута. Он выглядел напряжённым, но умиротворённым, забывшимся. Интересно, что предстало пред его взором? Мечтал ли слуга о том же, о чём его покровитель?.. — Видимо, пьеса будет по эллинскому образцу… Надеюсь, однако, Ликаду не будет играть ряженый муж, иначе вообразить действо смехотворней будет тяжко… Шут отмер и перевёл взгляд на своего владыку. Глаза за маской уже не были распахнуты как прежде, но ещё светились угрюмым блеском. И он только заметил — в бисерной вышивке на шутовском воротнике застряло несколько крошек. Шуту бессовестно везло, ведь никто не удивлялся тому, что царский паяц мог трапезничать на ходу. Королю же подобной привилегии не полагалось. Шут поклонился под едва уловимое бряцанье. — Однако, претворить невозможное в жизнь — моя работа, мой Король!.. И позвольте мне её выполнить. Король фыркнул в замешательстве и удивлении. Он совсем потерял нить разговора. — Да, иди. Твори что хочешь, главное — расшевели этих напыщенных пустословов! Он махнул рукой. Шут поклонился ещё раз, но голос его был хриплым и надтреснутым. — Сию минуту. Можете на меня положиться… Юркой куницей Шут скрылся с глаз — Король слишком пригрелся и устал чтобы проводить его взглядом. Он дрогнул, когда подле его трона возникла пара стражей — он даже не слышал их шаги… Нехотя он посмотрел на сцену. Актёры, только распевающиеся, изображающие снаряжающихся в плаванье купцов, вгоняли в уныние. Но холст с фоном был красив и ярко раскрашенные декорации — скамьи, вёсла и внушительные холщовые мешки, весьма впечатляли. Чем больше в постановке внимания к деталям, тем больше их можно будет перевернуть с ног на голову. Его глаза слипались. Кого он обманывал — это было ужасно! Ужасная пьеса, ужасные реплики, ужасный звук зала!.. С чего он решил, что посещение этого безвкусия принесёт ему хоть что-то? Почему думал, что может сделать вид, будто ничего не произошло? Что всё как раньше?! Щёки щипало от влаги, голова болела. И ох, кто-нибудь, просто заткните эту суку, кого они взяли на главную роль?! Он не соизволил посмотреть. Его веки не разомкнулись, голова упала на грудь. Гори же всё ярким пламенем. И эта пьеса, и Ликада, и невесть как сооружённый театр, и Шут!.. Хотя нет, нет — Шут единственный, кто у него остался. Единственный, кто был с ним всё это проклятое время. Его дни на исходе. Так они и пройдут — бессмысленно и бестолково. И он ничего не может поделать с этим. Он был обречён с самого начала. Он и его бредовые попытки обвести мироздание вокруг пальца. Просто жалкая блоха, барахтающаяся в воске. Вот его истинная сущность. Его знания были фальшивкой. Его прошлое было фальшивкой. И даже он сам… Даже он сам… Даже он… — …Не желаете выпить? Король поморщился, крепче прижав лоб к холодному дереву. Он хотел устроиться удобней, но его костлявые руки были не мягче твёрдого стола и золотой маски. Сон не шёл. И всё болело. — Почтенный сэр? Уж не собираетесь ли проспать всю пьесу?.. Усилием воли он заставил себя поднять голову. Первое, что он увидел — руки блекло-алого цвета, начищающие прозрачный сосуд, похожий на кубок без ножки. И что за странный наряд носил этот человек — никогда в жизни он не видел таких рукавов… Чем выше он поднимал взгляд, тем причудливей становилось зрелище. Плечи незнакомца укрывала странная туника без рукавов, плотно сидящая и толстая, с бляшками вдоль груди. Из-под неё выступал воротник — пышный, неровный, точно собранные в линию рыбьи плавники или лепестки роз. Король хмуро посмотрел пришельцу в глаза. Чёрная глазница узорчатой маски заискивающе смотрела в ответ. — С пробуждением! Я спросил, не желает ли благородный сэр чего-нибудь выпить? Попытки разобрать черты незнакомца распаляли мигрень. Тонко вылепленная гроздь винограда прикрывала половину его лица, свисая из плоского керамического рога. Странная конструкция закручивалась, переплеталась в одно, и лишь правая половина лика выглядела не тронутой иллюзией, и яркие резные листья обнажали худую щёку и сощуренный глаз. Ни один мастер в Алагадде сделал бы подобное носимым! Царская маска была тяжёлой, но эта выглядела нелепо громоздкой — и вдобавок хрупкой как глина! — Ты… Да как ты смеешь?! Человек не ответил, но отложил измусоленный платок и будто бы невзначай глянул на чистую как горные воды чашу… Король отпрянул, когда быстрая рука поставила её на стол. Незнакомец же, вильнув бёдрами, отвернулся и шагнул к полкам, заполненным странными сосудами и неведомым светом. Король не знал на что смотреть — на странную чашу высотой с ладонь, гранёную, со стенками светлее хрусталя, или на спину незнакомца — из-под подола верхней короткой туники торчали края нижней — три ажурных хвоста, наполовину из крашенного льна, но с просветами, затянутыми чем-то прозрачным и переливающимся, точно крылья звонкого сверчка. Будто слыша его мысли, человек издал цокающий звук. — Что же вам налить? Душистое, и крепкое, и изысканное, что бы прогрело ваши хрусткие косточки… Ох, я знаю! — Он взял что-то со светящихся полок, — Конечно, любителю нужно начинать с классики! Он развернулся, и — Король мог поклясться! — подмигнул. В руках он держал сосуд с узким горлышком, ярко-багряная жидкость плескалась за тёмным стеклом. Король недоверчиво наклонил голову. — С каких это пор трактирщики решают за посетителей, что им пить?.. Плечи незнакомца расправились в защитном жесте. — Ох, как грубо с вашей стороны, почтенный сэр! Я не трактирщик, а бармен с поистине многолетним опытом! Извольте не путать скульптора с гончаром, сэр! Голова раскалывалась. Король опёрся на стол в попытках не упасть, но казалось, сиденье качается на волнах и кренится под жуткими углами. — Ты несёшь бред. Я в жизни не слышал таких слов! Это пустой звук! И во имя всех богов, почему ты называешь меня этим нелепым именем на «с»?! Я — царь благословлённой звёздами земли, шестой наследник династии… Его прервали звук выскакивающей пробки и пристальный снисходительный взгляд. Человек смотрел на него несколько долгих, тянущихся вечность мгновений. Потом опустил взгляд и покачал головой. — Ох, так вот как всё обстоит… — незнакомец задумчиво изучал хрустальную гравировку бутыли, проводя пальцем по глубоким бороздам, — Давно у меня не было столь старых гостей. Простите, господин царь, но будь вы хоть императором, по титулу к вам я обращаться не буду. К головокружению добавилось стиснутое гневом горло. — Д-да как т-ты… Бармен посмотрел на Короля с омерзительной, позорной жалостью. — Интересно, зачем вы только ей понадобились, — в несколько шагов он очутился рядом. Его ловкая рука подвинула чашу прочь от вцепившихся в стол ладоней, — Желали ли вы увидеть что-то, чего не стоило видеть? Написали ли запретный сюжет, не зная о последствиях? Совершили ли нечто столь страшное, что запах пролитой крови привлёк столь ужасную мурену? Он наклонил сосуд, и алая, густая жидкость наполнила чашу. От её вида у Короля вновь перехватило дыхание, но дело было не в ярости или страхе. То был иной порыв, столь знакомый и забытый, что сознание Короля забилось в смятении. Бармен продолжал, задумчиво пошевелив полупустой стакан. Столько диковинных слов, но откуда Король знал их значение?.. — В любом случае, это не моё дело. Пейте, царь. И да не встанут маска и статус на пути, ведь карнавал уравняет всех. Благородный или нищий, чистый или порочный, добрый или бессердечный, тут не бывает разницы, — Бармен заглянул в багровую атласную гладь, — Ведь в конце пути мы все видели одно и то же… Он подал стакан Королю. — Пейте, благородный сэр. Обычно такие напитки подаются по-другому, но не думаю, что у нас есть на это время, да и форма этой чаши вполне удержит аромат. Он не помнил, как поднёс вино к губам или как стакан ударился о рот маски. Всё, что он знал — так это то, что вина, которые он пробовал до этого были безвкусной солёной кислятиной не слаще желудочного сока. Ох, он никогда не пил ничего подобного!.. Когда он отольнул от нектара и вкус роз и земли растаял у него на языке, силы наполнили его. Тепло расползлось от желудка к рукам, к пальцам, развязало тугие болезненные узлы в плечах и шее. Ноги стали лёгкими и крепкими, с головы словно сняли тяжёлые скобы. Он вздохнул, и смех слетел с треснувших от непривычного растяжения губ. — Восхитительнейше! Он пьяно огляделся. Вокруг простиралась абсолютная тьма, но то был не обычный земной мрак. Мгла клубилась как беспокойные облака пыли, и слой за слоем сквозь неё проступали едва различимые цвета. Всевозможные оттенки золота, дрожащие красные, мелькающие полосы чёрного и белого отходили и смешивались, бурлили и накатывали, словно ленивые волны. Всё на что ни падал взгляд было неправильных, слишком ярких цветов. Но это было нормально. Он любил контрастные образы и невозможные формы. Бармен — с рубиновой кожей, в алых одеждах, с полками багряного цвета за спиной, улыбнулся ему неподвижной маской, заложив руки за спину. — Рад, что вам понравилось. Это первоклассный напиток исключительной рецептуры — мой покровитель многое смыслит в винах!.. Король неспешно играл с пустым стаканом. — Что ж, передай ему моё восхищение. Этот нектар достоин олимпийцев! Ты часом не прислужник Диониса? — Король толкнул стакан из одной руки в другую, улыбаясь обретённой ловкости, и заглянул Бармену в глаза. — Или какой-нибудь мерзости, что выдаёт себя за него? Пришелец застыл. Секунду назад его одежды колыхались от движения, грудь вздымалась, но миг — и ловкий Бармен превратился в заледенелую статую. В фальшивом глазу плескался трепет. — На самом деле истина амбивалентна. — О, ему потребовались все силы чтобы вернуть голосу озорной тон! — И вы близки к ней настолько же, насколько она далека от вас! Выдаёт ли мой господин себя за какого-то бога, или это вы выдаёте его за то, что пожелаете? Король пригнулся над стойкой. Теперь на лице незнакомца отражались не трепет, не недоумение. В бездушной черноте глубокого провала вспыхнул животный ужас. — П-почему у вас такой странный взгляд?.. — Мышцы на его шее дрогнули, голова двинулась словно у животного в силке, и Король ухмыльнулся, наблюдая каких усилий стоит наглому вторженцу каждое крохотное движение. — Вы жуткий, жуткий старик — какую чёртову скверну вы читали этими глазами?! Он отпрянул от стойки, отступил вглубь рабочего уголка, что стал глубоким как пересохший колодец. Бармен скорчился на самом его дне, глядя загнанным зверем и схватившись за полки. — Прочь! Уйдите прочь из моего бара! Комната сжалась, поверхность ушла испод локтей. Король вцепился в сиденье и с криком поджал ноги — под ним не было никакого пола! С каждой секундой его тело становилось всё невесомей и неуправляемей. Задыхаясь, он отвернулся от пропасти, но терзаемые ветром одежды не перестали биться, корона грозилась слететь с головы. Искажённые декорации потеряли форму, слились в тошнотворную рябь, словно растворённые в гигантском желудке. Глаза расширились и задрожали, не в силах оторваться — потолок прогнулся, словно испорченный холст, цепи, золотые прутья и верёвки свисали длинными нитями. Тьма булькала, вздыхала и свистела, медленно пожирая последние пряди цвета. Раздались звон и шорох, останки материи заколыхались и растаяли, потолок падал всё ниже — безобразный, изуродованный, чёрный как бездна. Грянули грохот и треск, и Король зажмурился, не в силах закричать от забравшей голос паники. Когда он открыл глаза, его зрение стесняла маска — та самая, что во сне казалось невесомой заменой лицу. Он двинул головой, и застонал — шея невыносимо затекла и растянутые мышцы пылали как обожжённые. Вместо жёсткого стула под ним был обитый тканью трон. Театр шумел. Зрители перешёптывались, слышалось возмущённое ворчание, ругань и смех. Музыка не играла — он проснулся в антракт? Но тогда где же Шут?.. На краю балкона один из стражей перегнулся через перила, вглядываясь в сцену внизу. Король оглянулся на второго. Тот следил за входом на балкон, его пальцы сжимали меч. Никакой это был не антракт. — Что за вакханалия тут творится?.. Стражник повернулся, его лицо не дрогнуло, но тонкий как нить рот и хмурые глаза заставили Короля сжать пальцы. — Всё в порядке, Ваше Величество, просто обвалились декорации. Но если это дело рук злоумышленника, то наглец отправится на корм воронам следующим же утром!.. Король ухмыльнулся и ослабил хватку, он бы захихикал, не будь столь истощён кошмаром. — Наверно это снова мой непутёвый Шут… Я позабочусь об этом, не нужно лишнего шума. В разговор вмешался третий, звучный молодой голос. — Но Ваше Величество, Его Светлость тоже пострадал! Король похолодел, тёмный удушающий жар вновь схватил его за горло. Он должен был увидеть сцену. Сейчас же. — Прочь с дороги! Едва не упав, он кинулся к перилам. Сзади раздалось испуганное «Ваше Величество!», молодой же страж едва успел отпрянуть — с яростью больного зверя Король оттолкнул его и впился в полированное дерево мёртвой хваткой. На сцене творился хаос, но он сразу выцепил вспышку знакомой ткани. Шут был там! Прихрамывая, он шёл к краю подмостка — лента его пояса волочились по полу, но остальной наряд почти не помялся в суматохе. Шут поднял взгляд на царское место, встретился с взглядом Королём и тут же потупился. Как пристыженная собака, он захромал быстрее, спешно слезая со сцены прямо к трусливо сторонящимся музыкантам. Но что-то отвлекло Короля от потешного зрелища. В глубине сцены, над опрокинутым реквизитом и скомканной тканью, возвышалась фигура — и сердце замерло в его опустевшей груди. В лёгком, невесомом силуэте он различил длинные, пышные как нежные цветы рукава абсолютно чужеродного покроя.⁕⁕⁕
За годы работы Шут усвоил лучше родного языка, что секрет лучшего перфоманса кроется в неожиданности — хотя, признаться, он не говорил на персидском уже много лет… Он потерял былую прыткость, но помнил старые трюки — сначала поприветствовать оживившуюся публику, чтобы в следующий миг затаиться и спрятаться, пока пьеса сама не повернёт в нужное русло. И если музыканты затихли, то тихий присвист задаст нужный тон, а когда героиня провожает мужа ничто не мешает прокрасться и стянуть штаны с человека в толпе. Никто не ожидает, что кто-то столь высокий, в бубенцах и с каблуками может незаметно возникнуть за спиной! Прячась за холстом, он прислушивался — после того, во что он превратил выход Ликады, актёры были начеку. Их удивлённые, почти напуганные лица стоили и того, чтобы его оттолкнули, и ломоты в руке. И человек в тунике с рыжим узором мог не сомневаться — он запомнил его, и собирается вернуть ему это с лихвой… Он похолодел, ощутив улыбку на губах. «Ох, что это я… Не снова, нет, это яд, яд, яд!» Усилие — и все мысли в его голове затихли, кроме одной, повторяемой снова и снова, шести священных слогов, взывающих к чистоте и разуму. Шут зажмурился, и суетливый, звенящий и поющий мир перестал существовать. Когда сердце освободилось от скверны, он выдохнул. Так было лучше. Он выстоит и завершит свою работу — стойко и беспристрастно. Он выглянул из-за края, равнодушно и расчётливо окидывая взглядом изменившуюся сцену. Скоро к Ликаде должен был прибежать юноша с вестями о надвигающейся гибели. Он скажет, что его родная деревня разграблена, и что по их душу пришли враги из-за моря, и скоро тут не останется никого живого. И в тот момент отважная Ликада должна была… Она должна… Шут застыл, недвижим и тих. Что-то было не так. Склизкое, липкое чувство заворочалось у него в груди. Холод щекотал затылок, внутри всё напряглось — и он узнал этот трепет. Близ него кто-то был. Медленно, не выдавая испуга, он отшагнул от холста и повернул голову — но ни на площадке за занавесом, ни в дальнем закутке сцены не было ни души. Только декорации и полотна, раскрашенные и яркие, лежали у стен. Вдруг что-то будто зашевелилось у него на спине. Будто муравьи бегали по обнажённой коже, будто паук свалился за шиворот. Шут обернулся. В двух шагах от него влажно блестело два враждебных глаза. Он отшатнулся, но запнулся обо что-то мягкое — тень метнулась и исчезла во тьме. Взгляд незнакомца не дрогнул, не оторвался от Шута, непреклонный и тяжёлый как у статуи. Но стоило сделать ещё шаг, как голова незнакомца наклонилась, и губы поджались в омерзении. Впервые за много лет Шут видел кого-то выше себя — и стройный пришелец навис над ним словно над сжавшейся гусеницей. — Простите, я… — он осёкся, когда веки незнакомца сомкнулись и разлепились, плавно, словно у ящерицы или лягушки. Зрачки не двинулись, как будто видели Шута даже сквозь плотную кожу. — Я не заметил вас, тут так темно… Шут не был уверен кто пред ним — незнакомец носил штаны и краем глаза он заметил высокие каблуки — казалось, это был мужчина. Но лицо человека было округлым, и даже обострившиеся в презрении черты хранили небывалую, безукоризненную мягкость. Белая как кость кожа будто никогда не видела солнца, длинные чёрные волосы лежали под ободом из меди и ткани. Нет, такого персонажа никогда не было ни в «Ликаде», ни в любой другой пьесе!.. — Ты. — ледяное, сочащаяся ядом слово звучало словно удар. Голову заволокло туманом. Дыхание сбилось, тело стало лёгким как кукла, пол закачался под ногами. Он отступил ещё, хотел было выскочить на сцену — но ноги не слушались, и он так устал, и так не хотел поднимать шум… Сколько можно бежать? Сколько его будут преследовать эти жуткие несчастья? Почему бы просто не покончить с этим? Измученное сознание помутилось, и Шут позволил себе провалиться в одурманивающее, тошнотворное чувство, что зрело в нём весь этот сумасшедший день. Он был на грани, когда Король напугал его в Рассветном Зале. Блуждал неприкаянным духом в сумраке темницы, покинутый и осиротелый. Отпустил своё я чтобы искоренить зло, когда позволил себе слишком многое сейчас, на сцене. И когда пылающий ненавистью пришелец в абсурдно сложном, прозрачном как дым наряде шагнул навстречу, земля наконец ушла у него испод ног. Время остановилось. Помутившийся разум равнодушно наблюдал за телом, звуки музыки и речи звучали словно далеко внизу — будто стоя на вершине, он слышал каждое слово. Он улавливал каждую деталь, словно мир вокруг превратился в барельеф. Но как его персонаж, он был безволен. Руки тянулись к незнакомцу, скрюченные в немой мольбе, и убийце следовало бы нанести удар — но его накрытые странно симметричным платком плечи не двинулись, рук не было видно за спиной. Когда невероятно, неестественно высокий каблук коснулся пола, стук заглушил музыку и голоса. Непроницаемое лицо поравнялась с его, золотая сердцевина мака на ободе отразила луч, сверкнув будто настоящая звезда. — Так вот какой ты есть. Малодушный, никлый и бесцветный, что бездарная страница. — Чёрные, густые ресницы незнакомца трепетали как крылья осы, — Что мне в тебе, убогий шут?.. Тонкие пальцы толкнули его в лоб, и лишь по их отдалению он понял, что отступил. Незнакомец посмотрел в сторону, не опустив протянутой в предостережении руки. Его взгляд устремился наверх. Шут вяло изучил стан незнакомца. Его разбитый рассудок наконец смог понять, что за человек перед ним. Почему у него такие тонкие пальцы и столь женственное лицо, и откуда взялся этот мелодичный, высокий голос, похожий на шуршание и звон цепей. — Вы евнух?.. Неужели он это сказал? Когда он это сказал?.. Человек бросил на него испепеляющий, убийственный взгляд. От нового тычка Шут едва не упал, в глазах потемнело — холод и пульсирующий жар растеклись по лбу. Незнакомец знал куда ударить, а его лёгкая рука была сильна, как копыта обманчиво хрупкой лани. — Молчи — иль эти дерзкие слова стальной иглой застрянут в твоём горле! Шут нашёл себя держащимся за маску, но боль была словно чужая, далёкая, как незначащая фантазия. Он лишком поздно заметил, как открылся его рот, и лишь звук собственного голоса пробудил стыд и страх на задворках дремлющего разума. — Я тоже… Глаза незнакомца блеснули пронзительно и странно, губы растянулись в нечитаемом пустом выражении. Пару мучительно бесконечных мгновений он смотрел на Шута в упор. А потом тряхнул пышными волосами и фыркнул, задрав нос. — Наглец. Шут проследил, куда падал взгляд незнакомца, но не увидел ничего, кроме пустого холста. Однако, там за тканью и краской скрывались верхние ряды зала, предназначенные лишь для самых высоких чинов. Лениво колотящееся сердце не тронули ни страх, ни удивление — происходящее было столь абсурдным и нелепым, что Шут сомневался, бодрствует ли он, или спит в полумраке закулисья. Да, конечно. Это сон. Глупый сон, не более — даже боль притворная, вымышленная — испаряется как вода на раскалённом камне. О семь небес, его сейчас стошнит от восторга!.. Шут подпрыгнул от резкого удара — незнакомец топнул ногой и испустил дрожащий вздох. — Он спит? Как смеет он проспать мой выход?! Развалина, ничтожный гнусный червь — как смеет он бросать в безвестности меня, как блеклого, пустого лицедея?! Но то не страшно — скоро я возьму всё то, что мне по праву причиталось — все взгляды, страхи, всё ко мне стечётся — вином и кровью из священного килика. А потом он увидел, как по протянутой руке незнакомца ползёт чёрный комок. Ноги едва удержали его. Ладонь незнакомца подхватила сгусток тьмы — тот запищал, изогнулся, и из-под мокрой шерсти показались розовые лапы. Длинный хвост заметался как хлыст, крыса забилась, чёрные глаза уставились на Шута. Тот не мог выдавить ни слова. Медленно, борясь с ступором, он поднял взгляд. Незнакомец улыбался — еле заметно, криво — словно глиняная маска пыталась растянуть застывшую гримасу. Глубокий шрам на нижней губе разделил его рот надвое. — Боишься, шут? Шорохи и цокот когтей раздавались во тьме. Нет, это ему мерещилось — крысы боялись людей и шума, они не могли выползти посреди представления! Пожалуйста, пусть он проснётся, пожалуйста — это уже не смешно!.. Ухмылка незнакомца потускнела, словно занесённый пылью след. — Но ты боишься не того… Подхваченный перфомансом, не видишь замысла за ним, и глупой куклой отдаёшься кукловоду. Ты туп, ты жалок. Его Величество желает развлеченья — но старые пути скучны и пресны, и новую тропу мне начертал Он проложить. Шут похолодел. Крыса исчезла из рук незнакомца. Но когда тот успел её бросить? И где она сейчас?.. На сцене закричали. — Крыса! Меня укусила крыса! Что за проклятый театр — крысы забираются даже под платье! Смех зала оглушил его. Он схватился за голову — о великий Манджушри, как же он ненавидел их всех. Почему они не оставят его в покое?! Он хотел выровнять дыхание, но что-то тяжёлое забралось на туфлю… Тихое шуршание тьмы прорвал истошный визг. Шут отшатнулся — вот они, они должны бросится на него! Но всё стихло. Он всматривался в темноту, но не видел ни души. Крыса на его ноге не отпустила ни когда он отступил, ни когда бережно попытался её стряхнуть. Челюсти и лапки впились в ткань, будто сведённые спазмом, усы дрожали и блестящие как капли глаза уставились в пустоту. — Что ты, бедная? Что с тобой?.. — Она была больна. Точно больна, и если она укусит, он умрёт! — Отпусти меня, прошу, отпусти… Бледное лицо возникло на границе видимости, холод тяжёлых серёг коснулся обнажённого уха. — То не болезнь. То воды залили подвал, созданий сумрака заставив поступиться. Челюсти на его ноге разжались. Крыса двинулась, поползла, но упала как подкошенная. Тяжело скребя лапами, она пыталась оттащить себя обратно во тьму. Вдруг быстрые тени выпрыгнули из мрака и проскользнули под холстом на сцену. Раздались писк и визги. — В веках известно, что в животном царстве твари из нор всех ниже и отвратней, живут в грязи и множатся как черви — нельзя ступить на землю, не услышав их копошенья под своей подошвой. Животные ринулись единым полчищем, забиваясь в углы, поджимая лапы и тяжело дыша, напрыгивая на стены и крича будто сгорали заживо. Они пронеслись мимо, кинулись под холст — ропот на сцене сменился воплями и музыка оборвалась на гулкой, скрежещущей ноте. Рокот и голоса волной прокатились по залу — но Шут слышал это смутно, расплывчато, будто голова его была под водой. Он не мог дышать, не мог освободиться. На границе сна и отчаянного, иступлённого бодрствования его омыло далёкое эхо, и он не знал, звучит ли оно наяву или это лишь отблеск его надломленного воображения. — Но зверь и человек одну основу делят. Озлобленность, трусливость и коварство созданий нор роднят со всеми теми, кто прячется и лижет высшим пятки, мечтая их вино насытить ядом. Плебей и нобиль — прячут все под маской желание сорвать на спутнике обиды, одежду с тела, плоть с костей. Для них любовь — пристрастье к вкусу мяса, и нет спасенья тем, кто служит им. В глазах темнело. Непослушные, налившиеся свинцом ноги несли его к холсту — и он был так близко, и было бы так легко продраться сквозь него на свободу… на публику. Слёзы обожгли его щёки. Онемение таяло, трескалось как лёд, на который он наступил когда-то давно ранним утром в Македонии, хрусткий и звонкий на высохших лужах. Голос незнакомца звучал как он. Жалящий, колкий. Наполненный тьмой. — Презренный шут. В животном алчном мире ты ниже крыс, мышей и их еды. Ты бесталанный, неумелый клоун, что может лишь надеется на милость — судьбы, господ и полоумных нищих толп. Ты мне противен. Ты издёвка, глумливая насмешка надо мной! Сгинь с глаз долой, не жги моё нутро. Есть миллион дорог, но почему же тобою преграждён мой долгий путь?.. Незнакомец возвышался над ним, словно жрец над бессловесным, испуганным зверем. Словно разъярённый царь над провинившемся гонцом. И он уподобился крысам. Он кинулся прочь.
