Нарисуй меня как Мону Лизу

Чимин купался в лучах славы. Like Crazy гремело в чатах, одногруппники пересылали видео, лайки сыпались как снег. Он упивался вниманием, но мысли цеплялись за Чонгука — тот взгляд на фестивале, который успел уловить: тёмный, почти дикий, выжигал его изнутри. «Он видел, и ему не наплевать», — думал Чимин, теребя цепочку на шее. Это злило и манило одновременно. Чонгук тонул в ярости. Чимин был везде: в сплетнях студентов, в его голове, в каждом углу дома. Он избегал омегу, но это не спасало. Ночами он рисовал его в мастерской — чёрные волосы, дерзкая улыбка — и рвал эскизы, проклиная себя. Когда злость захлёстывала, он спускался в подвал и молотил грушу, пока костяшки не начинали кровоточить, а пот не заливал глаза. Но Чимин не исчезал. Утро началось с сообщения Соджуна: «Ребята, вечером дегустация блюд для свадьбы. 18:00, не опаздывайте». Чимин, сидя на кухне с кофе, закатил глаза. Чонгук вошёл хмурый, в чёрной футболке, обтягивающей плечи. Он бросил взгляд на Чимина и молча потянулся за тостом. — Снова в подвал сбежишь? — бросил Чимин, поправляя чёрные волосы с ядовитой ухмылкой. — Или уже привык, что я повсюду? Чонгук сжал челюсть, жар пробежал по телу. — Не выдумывай, — огрызнулся он, отводя взгляд. — Занимайся своими танцульками. Чимин хмыкнул, но внутри всё кипело. Он хотел пробить эту броню, но Чонгук, как всегда, отмахнулся. Позже позвонил Соджун: «Мы с Хёном застряли на работе. Съездите в ресторан вдвоём, выберите блюда». Чонгук стиснул телефон, проворчав: «Без меня никак что-ли?» Но, поймав насмешливый взгляд Чимина «Ну же, братишка, не подведи», буркнул: «Ладно, чёрт с вами». В ресторане — тёплом, с деревянными столами и мерцанием свечей — они сидели напротив. Чимин, в белой рубашке с расстёгнутой пуговицей и узких джинсах, выглядел слишком ярко. Чонгук, в чёрной рубашке с закатанными рукавами, хмурился, ковыряя лосось. Чимин, доедая тирамису, зачерпнул крем пальцем и, глядя на Чонгука, протянул руку. — Попробуй, — промурлыкал он, глаза его блестели. — Сладкое, но тебе понравится. Чонгук, ненавидящий десерты, замер. Его взгляд впился в Чимина, потом в палец, блестящий от крема. — Чего ты добиваешься, омега? — прищурив глаза, он внимательно смотрел на Чимина. — Ничего такого, просто хочу, что бы ты попробовал это, — невинно хлопая глазами ответил Чимин. — Ладно. Медленно, не отрывая глаз от омеги, он наклонился и облизал палец, задев языком кожу. Чимин вздрогнул, щёки вспыхнули, но он ответил дерзкой ухмылкой. — Ну как? — спросил он, голос дрожал от провокации. — Терпимо, — хрипло бросил Чонгук, уголок губ дёрнулся. Официант-омега, ставя счёт, улыбнулся: — Вы такая милая пара. Давно вместе? Чонгук напрягся, скулы заострились. — Мы не пара, — рявкнул он. — Он… мой брат. Чимин подавил смешок, но сердце сжалось. «Брат, да?» Он скомкал салфетку, скрывая дрожь в пальцах. Дома Чонгук спустился в тренировочную комнату выпустить пар, натянул перчатки и начал лупить грушу. Удары гремели, футболка промокла, пот стекал по спине. Он бил, чтобы выгнать Чимина из головы — его губы, взгляд, вкус крема. Но омега только ярче вспыхивал в мыслях. Дверь скрипнула. Чимин стоял на пороге в той же белой рубашке, расстёгнутой до груди. Его глаза скользили по Чонгуку — по напряжённым мышцам, мокрым волосам, сбитым костяшкам. Запах альфы — тяжёлый, звериный — ударил в нос, и Чимин почувствовал, как жар захлёстывает тело. Этот Чонгук — яростный, необузданный — сводил его с ума. — Опять грушу лупишь, братишка? — бросил он, шагнув ближе, голос сочился ядом. — Из-за меня, да? Чонгук замер, грудь вздымалась. Его взгляд — тёмный, дикий — впился в Чимина. — Уйди, — прорычал он, сжимая кулаки. — Не до тебя. Чимин прищурился, его губы изогнулись в опасной улыбке. — Врёшь. Ты весь вечер пялился. Моё выступление тебя зацепило, признай! Чонгук сорвался. Он рванул к Чимину, прижав его к стене. Их лица были так близко, что дыхание смешалось. Жар омеги обжигал. — Ты… — выдохнул он, голос хриплый. — Ты лезешь повсюду… Провоцируешь меня… Он поцеловал Чимина — грубо, жадно, впиваясь в губы. Чимин замер, но через секунду ответил, прижимаясь ближе, пальцы впились в талию Чонгука. Поцелуй был яростным, почти отчаянным, но Чонгук резко отстранился, задыхаясь. — Это неправильно, — прорычал он, отступая. — Мы не должны… Чимин, с пылающими щеками, влепил ему звонкую пощёчину. Его глаза полыхали злостью и болью. — Это ты начал, псих! — выкрикнул он, голос срывался. — Не смей винить меня! Он развернулся и выбежал, хлопнув дверью. В комнате он рухнул на кровать, сердце колотилось, губы горели. «Он хотел меня, но остановился», — думал он, сжимая подушку, разрываясь между злостью и желанием. Чонгук ударил грушу с такой силой, что цепь загремела. «Неправильно, неправильно», — повторял он, но вкус губ Чимина и жар его тела жгли сильнее, чем сбитые костяшки.

***

Особняк Тэхёна взрывался хаосом. Техно долбило так, что стены дрожали, басы били в рёбра, а стробоскопы разрезали воздух алыми и синими вспышками. Толпа — студенты, тусовщики, несколько альф с цепкими глазами — колыхалась в танце, пропахшая виски, потом и сладкими духами. Воздух был густым, липким, от него горела кожа. В центре этого урагана сиял Чимин. Он ворвался на вечеринку как пламя: белая с принтом футболка липла к торсу, кожаные брюки блестели под светом, цепочка на шее звякала с каждым шагом. Его танец на фестивале всё ещё гремел в чатах, и Чимин упивался вниманием — улыбался, кидал взгляды, ловил восторженные возгласы. Но всё это было дымовой завесой. Его глаза искали одного — Чонгука. Он чувствовал его, как магнит, даже сквозь толпу.Чимин протолкался к бару, где Тэхён в расстёгнутой рубашке разливал коктейли с ленивой ухмылкой. — О, король сцены! — он протянул Чимину стакан с синей, пузырящейся жидкостью. — Снова всех порвёшь? — Уже, — хмыкнул Чимин, хватая коктейль. Холод стекла остудил ладонь, но внутри он пылал. Он сделал глоток, ликёр обжёг горло, и бросил взгляд через толпу.Чонгук стоял в углу, у стены, где тени почти прятали его. Чёрная рубашка, рукава закатаны, татуировки проступали в полумраке. Рядом — Сокджин, в белой рубашке, с бокалом вина, лениво оглядывающий толпу. Чонгук держал бутылку пива, но не пил — пальцы сдирали этикетку, будто он сдерживал бурю. Его глаза, тёмные как смоль, впились в Чимина. В них горела злость, смешанная с чем-то голодным, что он ненавидел в себе. Чимин почувствовал, как жар пробежал по спине, а пульс заколотился. «Он смотрит. И не может остановиться», — подумал Чимин, губы изогнулись в ядовитой ухмылке. После ресторана, после поцелуя в подвале, после слова «брат», что жгло, как кислота, Чимин хотел одного — заставить Чонгука сорваться. И он знал, как это сделать. Сокджин, заметив, куда прикован взгляд Чонгука, хмыкнул и наклонился ближе к нему. — Чонгук, — протянул он, голос сочился насмешкой, — если бы я не знал, что ты на него слюни пускаешь, я бы точно с ним замутил. Смотри, как двигается. Он кивнул на Чимина, который как раз шагнул на танцпол. Чонгук напрягся, челюсть сжалась, а пальцы стиснули бутылку так, что стекло скрипнуло. Слова Сокджина ударили как хлыст, — не потому, что тот был серьёзен, а потому, что попал в точку. Чонгук ненавидел, что это так очевидно. «Я не… Это не так», — подумал он, но жар в груди говорил обратное. Чимин, будто почувствовав их взгляды, начал танцевать. Музыка сменилась на что-то медленное, вязкое, с тяжёлыми битами. Его движения были хищными, как на Like Crazy: бёдра качались, руки скользили по шее, цепочка сверкала, а чёрные волосы падали на глаза. Толпа взорвалась — кто-то присвистнул, кто-то крикнул: «Чимин, давай!» — но он смотрел только на Чонгука. Их взгляды встретились, и Чимин, не отрываясь, провёл языком по нижней губе, чуть прикусив её. — Вот же мелкий засранец, — пробормотал Сокджин, усмехнувшись, но его голос потонул в гуле. Чонгук не ответил — его взгляд был прикован к омеге, а в голове билась мысль: «Он делает это специально». Жар захлёстывал, инстинкт, который он годами душил, рвался наружу. Чимин был слишком — слишком ярким, слишком близким, слишком его. Чимин, уловив, как Чонгук напрягся, решил жать сильнее. Он заметил альфу неподалёку — высокого, с проколотой губой и наглой ухмылкой. Тот пялился, не скрываясь. Чимин шагнул к нему, начав танцевать ближе, чем нужно. Его рука скользнула по плечу альфы, бёдра почти касались его, а смех — звонкий, пьяный — разнёсся над толпой. Но каждый взгляд он бросал Чонгуку, проверяя реакцию. И она была: Чонгук оттолкнулся от стены, его глаза полыхнули яростью, а бутылка в руке качнулась, разлив пиво по пальцам. «Попался», — подумал Чимин, сердце колотилось от азарта и адреналина. Он отстранился от альфы, будто невзначай, и пошёл к Чонгуку, слегка покачиваясь от коктейля. Остановился в шаге, наклонился так близко, что запах Чонгука — тяжёлый, альфийский, с ноткой морского бриза и гнева — ударил в нос. Жар в омеге вспыхнул, колени дрогнули. — Что, братишка, — протянул он, голос был пьяный, но острый, как лезвие, — злишься? Или тебе нравится? Его пальцы скользнули по груди Чонгука, задев острый сосок, выпирающий через ткань рубашки. Чонгук схватил его за запястье — хватка была жёсткой, обжигающей. Его голос, низкий, почти звериный, прорезал шум. — Хватит, — прорычал он, глаза почернели. — Ты зарываешься. Чимин рассмеялся — резко, с вызовом, — но внутри всё горело. Он вырвал руку, но Чонгук, не выдержав, схватил его за локоть и потащил к выходу, игнорируя взгляды и возмущенные возгласы толпы. Такси уже ждало, и Чимин, всё ещё хмыкая, рухнул на сиденье, но его глаза, пьяные и дерзкие, не отпускали Чонгука. Такси мчалось по ночному городу, мигающие огни Сеула размазывались за окнами, как акварель. Чимин, всё ещё пьяный от коктейля и собственного азарта, откинулся на сиденье, слегка покачиваясь. Его щёки горели, чёрные волосы прилипли ко лбу, а губы то и дело изгибались в дерзкой ухмылке. Он бросал взгляды на Чонгука, который сидел рядом, напряжённый, как натянутая струна. Альфа смотрел в окно, челюсть его была крепко сжата, пальцы стиснуты в кулак на колене. Запах его гнева — терпкий, с ноткой кожи и чего-то дикого — заполнял салон, мешаясь со сладковатым ароматом Чимина. Омега чувствовал, как этот коктейль кружит голову сильнее, чем ликёр. — Что, братишка, молчишь? — протянул Чимин, голос звучал хрипло, с насмешкой. Он наклонился ближе, почти касаясь плечом Чонгука, и его цепочка звякнула. — Не выдержал моего танца? Чонгук не ответил, только бросил на него короткий тёмный взгляд, от которого у Чимина мурашки побежали по спине. Но вместо того, чтобы продолжить дразнить, Чимин вдруг зевнул — алкоголь и адреналин начали отступать, оставляя после себя тяжёлую усталость. Его веки отяжелели, голова скользнула на плечо Чонгука, и через пару минут он уже посапывал, уткнувшись носом в его рубашку. Чонгук замер. Тепло Чимина, его мягкие волосы, щекочущие шею, и этот проклятый запах омеги — сладкий, с ноткой ванили и чего-то, что будило в нём звериные инстинкты — всё это било по нервам. Он стиснул зубы, стараясь не шевелиться, чтобы не разбудить его. «Просто довези его до дома, идиот», — мысленно приказал он себе, но сердце колотилось, а в голове крутился тот момент, когда Чимин танцевал с тем альфой, смеялся, касался его. Чонгук до сих пор хотел разбить тому лицо. Когда такси остановилось у их дома, Чонгук аккуратно поднял Чимина на руки — тот что-то пробормотал во сне, уткнувшись ближе, и альфа выругался про себя. Донести его до комнаты было пыткой: Чимин был лёгким, но его тепло, дыхание, запах — всё это сводило с ума. Чонгук пинком открыл дверь, дошёл до кровати и осторожно опустил омегу на простыни. Он уже собирался уйти, когда Чимин вдруг открыл глаза — мутные, но с той же искрой, что и на вечеринке. — Чонгук, — хрипло выдохнул он, хватая его за запястье. Прежде чем альфа успел среагировать, Чимин рывком потянул его вниз, и Чонгук, не ожидавший этого, рухнул на кровать. В следующую секунду Чимин перекатился, оседлав его бёдра, и прижал к матрасу. Его руки упёрлись в грудь Чонгука, цепочка свисала, касаясь кожи, а глаза горели вызовом. — Почему ты так со мной поступаешь? — прошептал Чимин, наклоняясь так близко, что его губы почти касались уха Чонгука. Его голос был низким, дрожащим от эмоций. — То целуешь меня, то отталкиваешь, называешь братом, хотя мы никакие не братья. А потом, как лунатик, приходишь ко мне ночью, шепчешь всякие пошлости, трогаешь меня… А утром делаешь вид, что ничего не было. Чонгук замер, его глаза расширились. «Лунатизм? Снова?» — мысль ударила, как молния. В пубертате он ходил во сне, бормотал чушь, но чтобы это вернулось теперь? И чтобы он… к Чимину? Его разум паниковал, но тело реагировало иначе: жар омеги, его вес на бёдрах, запах, голос — всё это било по инстинктам. Он чувствовал, как кровь приливает, как напрягаются мышцы, как хочется схватить Чимина, прижать, заставить замолчать. — Признайся уже, — продолжал Чимин, его губы скользнули ближе, почти касаясь шеи Чонгука. — Я же чувствую твоё возбуждение, альфа. Я тебе нравлюсь. Как омега. И ты хочешь меня. Последнее слово он выдохнул с такой интонацией, что Чонгук зарычал, хватая его за талию, чтобы оттолкнуть. Но пальцы замерли, впиваясь в кожу сквозь тонкую футболку. Он чувствовал, как Чимин дрожит — от алкоголя, от жара, от их близости. — Ты пьян, — прорычал Чонгук, голос хрипел от напряжения. — Не неси чушь. Но в голове крутилось: «Неужели это правда? Лунатизм? Или он врёт, чтобы меня достать?» Он вспомнил, как иногда просыпался с чувством, будто что-то упустил, с обрывками странных снов, где Чимин был слишком близко. А теперь этот мелкий засранец сидел на нём, дразнил, и Чонгук чувствовал, как контроль ускользал. Чимин хмыкнул, но его веки снова начали слипаться. Он качнулся вперёд, уткнувшись лбом в плечо Чонгука, и пробормотал что-то невнятное, прежде чем окончательно вырубиться. Альфа выдохнул, с трудом сдерживая желание зарычать. Он аккуратно сдвинул Чимина на кровать, накрыл одеялом и, не глядя на него, вылетел из комнаты. Чонгук врубил холодный душ, надеясь, что вода смоет этот проклятый жар. Но не помогало. Образ Чимина — его бёдра, прижимающиеся к нему, дерзкая ухмылка, шепот про «твоё возбуждение» — въелся в мозг, как яд. Его тело горело, кожа полыхала под струями воды, а внизу всё напряглось до боли. «Чёрт, Чимин, что ты со мной делаешь?» — прорычал он мысленно, упираясь ладонью в кафель. Он пытался думать о лунатизме, о том, правда ли он ходил к нему ночью, но мысли путались, тоня в запахе омеги, который, казалось, всё ещё висел в воздухе. Его рука сама скользнула вниз, пальцы сжались, и он выругался, сдаваясь. Каждый рывок был полон злости — на Чимина, на себя, на этот грёбаный инстинкт, который он не мог задушить. Когда всё закончилось, он тяжело дышал, вода стекала по татуировкам, но облегчение не пришло. Только мысль: «Завтра он снова будет дразнить, и я опять сорвусь».