Нарисуй меня как Мону Лизу

Утро свадьбы началось с гула моторов — шофёр вёз семью к роскошному ресторану на побережье, где уже суетились организаторы. Здание возвышалось над береговой линией: стеклянные стены открывали вид на волны, терраса была украшена белоснежными шатрами, а внутри просторного зала сверкали хрустальные люстры. Столы ломились от угощений, от цветов — бордовые пионы и белые лилии, а воздух пропитался солью, шампанским и тонкими нотами дорогих духов. Гостей собралось около пятидесяти: в основном бизнес-партнёры Чон Хёна в строгих костюмах, несколько близких друзей семьи Чон и пара дальних родственников — родни у семьи Пак не было. Соджун, жених-омега, сиял в своём наряде. Белый брючный костюм, усыпанный стразами, переливался в свете люстр, а длинный прозрачный шлейф из фатина струился от плеч, добавляя образу воздушности. На шее сверкало колье с крупными кристаллами, а в руках он держал букет из тёмно-бордовых пионов, чей глубокий цвет контрастировал с его светлой кожей. Чимин стоял рядом, помогая отцу поправить шлейф, и мягко улыбался. — Пап, ты как из сказки, — сказал он, отступая, чтобы полюбоваться. Его собственный цветочный запах, тёплый и сладкий, смешивался с ароматом пионов, и Соджун благодарно сжал его руку. Чон Хён, жених-альфа, выглядел под стать. Его белый костюм, тоже расшитый стразами, подчёркивал широкие плечи и строгую осанку. Белая рубашка с аккуратным галстуком дополнялась брошью на лацкане, а бутоньерка из бордовых пионов гармонировала с букетом Соджуна. Он отдавал последние указания персоналу, его голос звучал уверенно, но в глазах мелькала редкая нежность, когда он смотрел на Соджуна. Чимин был неотразим. Его брючный костюм выделялся изяществом: пиджак молочного цвета с золотой вышивкой сиял мягким светом, спина оставалась открытой, но тонкая золотая цепочка соединяла края, слегка покачиваясь при движении. Чёрные брюки с лёгким клёшем удлиняли ноги, а волосы были уложены в элегантную причёску — локоны переплетались с заколкой в виде веточек и мелких цветов, что добавляло ему изящного очарования. Он поправил пиджак, чувствуя, как ткань скользит по коже, и бросил взгляд в зал. Чонгук стоял у окна, глядя на море за стеклом. Его классический чёрный костюм с галстуком выглядел строго и просто на фоне ярких нарядов остальных, но подчёркивал его фигуру — широкие плечи, узкую талию. Татуировки на руках были скрыты рукавами, а тёмные волосы слегка растрепались от ветра, что пробивался сквозь приоткрытую дверь террасы. Он казался отстранённым, но пальцы нервно теребили край рукава — свадьба и присутствие Чимина где-то рядом явно его напрягали. Церемония прошла безупречно: Соджун и Хён обменялись клятвами под звуки струнного квартета, гости аплодировали, а Чимин, сидя в первом ряду, поймал себя на том, что ищет Чонгука. Альфа стоял позади Хёна, скрестив руки, и смотрел в сторону, но на миг их взгляды пересеклись — тёмные, острые глаза Чонгука встретили его, и омега почувствовал лёгкий укол в груди. Вечер наполнился музыкой и гулом голосов. После тостов и первого танца Соджуна с Хёном — шлейф омеги красиво кружился в движении, а стразы сверкали, как звёзды — один из друзей семьи Чон, пожилой бета в строгом смокинге, громко предложил традицию: танец детей друг с другом. Соджун засмеялся, махнув рукой в сторону Чимина и Чонгука. — Давайте, мальчики, не подведите нас! — сказал он, подмигнув сыну. Чимин поднялся, поправил пиджак — золотая цепочка на спине тихо звякнула — и шагнул к Чонгуку с лукавой улыбкой, протягивая руку. — Ну что, братишка, не испорти праздник, — произнёс он, понизив голос, но с явным намёком в тоне. Чонгук сжал челюсть, бросив взгляд на Хёна, чьи глаза ясно говорили: «Не спорь». Альфа выдохнул через нос и нехотя взял руку Чимина. Гости захлопали, музыка сменилась на медленную — скрипка и пианино сплелись в плавный ритм. Их пальцы соприкоснулись, и Чимин шагнул ближе, положив руку на плечо альфы. Чонгук напрягся, его ладонь легла на талию омеги — прямо на открытую кожу под золотой цепочкой. Пальцы альфы дрогнули от тепла тела Чимина, и он невольно сжал их чуть сильнее, ощущая мягкость и лёгкую дрожь под кожей. Они начали двигаться, и цветочный запах Чимина, усиленный теплом и близостью, ударил Чонгуку в голову, как волна. Его морской шлейф смешался с ним, создавая густую, почти осязаемую смесь. Чимин смотрел ему в глаза, уголки губ чуть изогнулись, а золотая вышивка на пиджаке поблёскивала в свете люстр. Их шаги были неловкими — Чонгук явно не привык к танцам — но напряжение между ними делало каждое движение заряженным. Рука альфы на талии Чимина казалась горячей, почти обжигающей, и омега невольно затаил дыхание, чувствуя, как пальцы слегка скользят по коже. — Почему я сегодня только узнал, что у тебя есть тату на спине? — Если бы ты чаще поднимал на меня глаза, братишка, то увидел бы их. Через некоторое время… — Ты мог бы хоть улыбнуться, — шепнул Чимин, наклоняясь чуть ближе, так, что его дыхание коснулось шеи альфы. Заколка в волосах блеснула, и цветочный аромат стал ещё ярче. — Заткнись, — буркнул Чонгук, но голос дрогнул, а рука на талии сжалась сильнее, почти до боли. Запах Чимина кружил голову, сердце колотилось в груди, и ему показалось, что он задыхается — не от тесноты зала, а от этого проклятого цветочного дурмана. Когда мелодия затихла, Чонгук резко отпустил его, выдохнул, будто сдерживал дыхание весь танец, и отступил назад. Гости захлопали, но внимание переключилось на Соджуна — тот, смеясь, объявил, что пора бросать букет. Он встал в центре зала, шлейф фатина красиво лёг на пол, и, подмигнув гостям, с размаху бросил тёмно-бордовые пионы через плечо. Чимин, всё ещё стоя рядом с Чонгуком, не успел отойти — букет полетел прямо к нему. Он инстинктивно вытянул руки и поймал его, крепко прижав к груди. Пионы пахли терпко, их лепестки чуть смялись от удара, а гости засмеялись и зааплодировали. Чимин поднял взгляд на Чонгука, который смотрел на него с непроницаемым лицом, но в его глазах мелькнуло что-то — раздражение, удивление или что-то ещё? Альфа сжал кулаки, выдохнул через нос и, не сказав ни слова, развернулся. Он прошёл через толпу гостей, спустился на террасу и направился к перилам, где шум моря заглушал гул праздника. Чимин смотрел ему вслед, сжимая букет в руках. Сердце всё ещё стучало от танца, а теперь ещё и от этого неожиданного момента. Бордовые пионы казались тяжёлыми, их аромат смешивался с его собственным, и он заметил, как несколько гостей переглянулись с улыбками. Он бросил взгляд на Соджуна — тот увлечённо смеялся с Хёном, шлейф фатина лежал на полу, как облако, — и, не раздумывая, двинулся к террасе.

***

Волны шумели за стеклянными стенами ресторана, их звук пробивался сквозь приоткрытые двери террасы. Чонгук стоял у перил, ветер трепал его чёрный костюм, а руки были сжаты в кулаки. Его грудь поднималась неровно, морской запах вокруг него стал резким, почти яростным. Чимин подошёл тихо, босые ноги ступали по прохладному полу террасы — он снял туфли где-то в зале. Пиджак с открытой спиной развевался на ветру, золотая цепочка поблёскивала, а волосы с заколкой слегка растрепались от влажного воздуха. В руках он всё ещё держал букет пионов, прижимая его к груди. — Ты чего сбежал? — спросил он, остановившись в паре шагов позади. Голос был мягким, но с лёгкой насмешкой. Чонгук не обернулся сразу. Он стиснул зубы, глядя на море за перилами. — Мне надо было… отойти, — бросил он коротко, голос низкий и напряжённый. Чимин шагнул ближе, скрестив руки поверх букета. — Отойти? От танца? Или от меня? — он прищурился, изучая его профиль. — Ты весь вечер как на иголках, Чонгук. Что с тобой? Альфа резко повернулся, тёмные глаза сверкнули в свете луны, что отражалась в стекле. Морской запах ударил в нос, смешиваясь с цветочным шлейфом Чимина и терпким ароматом пионов, и воздух между ними загудел. — Ты, — выплюнул он, шагнув к нему. — Ты лезешь ко мне, везде этот твой запах, эти твои подколы… и теперь ещё этот дурацкий букет. Я не железный, Чимин. Омега замер, сердце пропустило удар. Он ждал грубости, но не такой откровенности. Его губы дрогнули, но он быстро взял себя в руки и улыбнулся — мягко, почти нежно, глядя на альфу поверх бордовых лепестков. — А ты думал, я просто так буду молчать и бегать от тебя? — спросил он, понизив голос. — Ты мне тоже под кожу лезешь, знаешь? Чонгук сжал кулаки сильнее, но не отступил. Его взгляд скользнул по лицу Чимина — от глаз к губам, задержавшись на букете — и он выдохнул, будто сдаваясь. — Это ненормально, — пробормотал он, отводя глаза к морю. — Ты… мы… черт, мы же теперь семья. Чимин шагнул ещё ближе, так что их разделяли считанные сантиметры. Его запах, смешанный с пионами, окутал альфу, и Чонгук невольно втянул воздух, напрягаясь всем телом. — А ты правда хочешь, чтобы я был просто «братишкой»? — тихо спросил Чимин, глядя ему в глаза. В его голосе не было насмешки, только честный вопрос. Чонгук молчал, грудь поднималась неровно. В голове гудело: «Его запах везде, черт возьми. Надо вытряхнуть его из башки». Но он знал, что это уже невозможно. Не сейчас. Он резко отвернулся, уставившись в тёмную даль моря, и его голос прозвучал плоским, выученным уроком: — Да. Я хочу, чтобы мы были… как братья. Тишина повисла на секунду, а затем Чимин мягко, но настойчиво взял его за подбородок и повернул его лицо к себе. Его пальцы были тёплыми на коже Чонгука. — Скажи мне это глядя в глаза, — потребовал он тихо, но так, что в его тоне не осталось места для игр. — Посмотри на меня и скажи, что хочешь быть мне братом. Их взгляды встретились. В глазах Чонгука бушевала буря — ярость, страх, желание, отчаяние. Он пытался найти в себе ту холодную маску, что носил всё это время, но под пристальным взглядом Чимина она треснула. — Я… — его голос сорвался. Он не мог. Не мог выговорить эту ложь, глядя в эти глаза, которые видели его насквозь. — Видишь? — прошептал Чимин, и в его голосе прозвучала не победа, а что-то горькое. — Ты не можешь. Чонгук рванулся назад, словно обжёгшись. — Заткнись! — его голос прозвучал хрипло, срываясь. — Просто заткнись, Чимин! Ты не понимаешь, во что мы играем! Это не игра для нас! Через два часа наши отцы уедут, и мы останемся в одном доме! Один на один! И если я… если я сорвусь… Он не договорил, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Воздух вокруг него загудел от неконтролируемого выброса альфийского запаха — тяжёлого, дикого, опасного. — Если ты сорвёшься, то что? — Чимин не отступил, его собственный запах стал слаще, гуще, откликаясь на вызов. — Покажи мне. Покажи, кто ты на самом деле, когда не прячешься за словами о братстве. Это был мост через бездну. И Чонгук стоял на краю, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Этот вызов стал последней каплей. Чонгук взорвался. Все дни накопленного напряжения, злости на себя, на эту ситуацию, на этот невыносимый запах — всё выплеснулось наружу. — Кто я на самом деле? — он зарычал, делая шаг вперёд, и его лицо исказилось холодной, жестокой гримасой. — Я — альфа, который устал от тебя! Ты ведёшь себя как распущенный омега, который не знает своего места! Ты думаешь, твои дразнилки милые? Они отвратительны. Ты отвратителен со своими намёками и тем, как наряжаешься, как смотришь! Ты хочешь правды? Я тебя терпеть не могу, Чимин. Ты как надоедливая букашка, которую хочется прихлопнуть! Каждое слово било точно в цель. Чимин побледнел, его губы задрожали, но он не отвёл глаз. — Врёшь, — выдохнул он, голос сорвался. — Ты врёшь, и сам это знаешь. — Я знаю только то, что ты портишь всё, к чему прикасаешься! — Чонгук был безжалостен, заглушая внутренний голос, кричавший, что он лжёт. — Наша семья, этот вечер… Всё должно было быть идеально. А ты всё превращаешь в свой дешёвый спектакль! Иди веселись и кокетничай с кем-нибудь другим. Мне надоело быть твоей игрушкой. Отвали от меня раз и навсегда. Последняя фраза прозвучала с таким ледяным презрением, что Чимин не выдержал. Его рука взметнулась и со всей силы врезала по щеке Чонгука. Звонкий шлепок оглушительно прозвучал в ночной тишине. — Никогда больше не подходи ко мне, — прошипел Чимин, и слёзы, наконец, покатились по его щекам, смывая следы туши. — Ты мне больше не брат. Ты — никто. Он развернулся и убежал в зал, оставив Чонгука одного на террасе с горящей щекой и пустотой в груди, которая болела сильнее, чем удар. Альфа стоял, прижав ладонь к горящей щеке. Его морской запах стал едким, как йод. Он смотрел на удаляющуюся спину Чимина, на золотую цепочку, которая болталась, как разорванные оковы. В груди что-то рвалось и горело, но он загнал это чувство в самую глубь. Когда он вернулся в зал, Чимин уже сидел за столом, безупречно улыбаясь кому-то из гостей. Его глаза были сухими, а на шее, где раньше играл румянец, теперь лежала бледная мраморность.

***

Остаток вечера они провели на разных полюсах зала. Чимин, с безупречной улыбкой и ледяным блеском в глазах, танцевал с гостями и смеялся громче всех. Чонгук стоял у бара, осушая один бокал виски за другим, но хмель не заглушал ни жгучую боль на щеке, ни ещё более звенящую пустоту внутри. Перед самым отъездом Чон Хён подозвал сына в сторонку. Его морозный запах был спокоен, но во взгляде читалась привычная строгость. — Мы уезжаем на неделю. Ты — старший в доме. Присмотри за Чимином, — его тон не допускал возражений. — Он эмоциональный омега, и сейчас для него непростое время. Не допускай глупостей. И чтобы я не слышал ни о каких проблемах. Понял? Чонгук кивнул, глядя куда-то поверх плеча отца. — Понял. Соджун в это же время обнимал Чимина у выхода. Его фруктовый запах был тёплым, но обеспокоенным. — Сынок, ты уверен, что будешь в порядке? Ты и Чонгук… ладите? — Всё прекрасно, пап, — Чимин улыбнулся так широко, что глаза стали узкими щелочками. — Не переживай. Мы взрослые. Отлично проведём время. В его голосе звенела такая фальшивая нота, что Соджун нахмурился, но времени на расспросы уже не было. Когда родители, сияющие и счастливые, объявили, что уезжают в свадебное путешествие, оба кивнули с одинаковыми безжизненными улыбками. Дорога домой в одной машине была самой долгой в их жизни. Молчание в салоне было густым, тяжёлым, как свинец. Их запахи, обычно спорящие и смешивающиеся, теперь застыли отдельными, враждебными сферами. Дома они разошлись по своим комнатам, даже не пожелав «спокойной ночи». Чимин замкнул дверь на ключ. Чонгук запер свою. Дом, такой большой и пустой, наполнился не тишиной, а громким, звенящим отсутствием чего-то, что только что было разбито вдребезги.

***

Следующий день начался с неловкой тишины. Чимин проснулся с тяжёлой головой и опухшими от слёз глазами. Он долго лежал, глядя в потолок, прежде чем заставить себя встать. Когда он спустился на кухню, там уже повар Ким Джун ставил на стол свежевыжатый сок. Увидев Чимина, он улыбнулся и поприветствовал омегу. — Доброе утро, Чимин, — почтительно кивнул повар-бета. — Хорошо спалось? — Да, нормально, — буркнул Чимин, отпивая глоток кофе. Горький вкус помог немного прийти в себя. Он медленно ел, уставившись в тарелку, когда в дверном проёме появилась знакомая тень. Чонгук вошёл на кухню. На нём были простые чёрные тренировочные штаны и серая футболка, волосы были слегка влажными после душа. Его морской запах, обычно сдержанный, сегодня казался густым и напряжённым. Увидев Чимина, он на секунду замер, затем кивнул, стараясь говорить нейтрально: — Доброе утро. Это прозвучало как попытка перемирия. Хрупкая, неуклюжая, но попытка. Чимин даже не поднял глаз. Он спокойно отпил последний глоток кофе, отодвинул тарелку и встал. Его движения были плавными, почти театральными в своей демонстративности. Не сказав ни слова, не глядя в сторону альфы, он развернулся и вышел из кухни. Звук его шагов по мраморному полу постепенно затих в коридоре. Чонгук остался стоять посреди кухни, сжав кулаки. Его челюсть напряглась, а в глазах вспыхнула ярость — не столько на Чимина, сколько на себя, на эту ситуацию, на беспомощность. Ким Джун деликатно откашлялся, перекладывая посуду, делая вид, что ничего не заметил. — Подавать завтрак, Чонгук? — спросил он нейтрально. — Не надо, — сквозь зубы процедил Чонгук и, развернувшись, вышел тем же путём, но пошёл не наверх, а в сторону тренировочной комнаты — выпускать пар, который душил его изнутри.

***

После того, как Чимин демонстративно ушёл, а Чонгук хлопнул дверью в тренировочную, на кухне воцарилась тяжёлая тишина. Ким Джун вздохнул, убирая со стола почти нетронутый завтрак Чимина, и принялся мыть посуду. Вскоре в дверь постучали. На пороге стоял Ли Сохён, садовник- альфа, невысокий и жилистый мужчина лет пятидесяти с вечно загорелым лицом. Он снял грязные перчатки и потянулся за чашкой. — Кофе ещё есть, Джун-а? Утро-то какое… — он замолчал, заметив напряжённое лицо повара. — Что-то случилось? Ким Джун бросил осторожный взгляд в сторону лестницы и понизил голос. — Молодые господа… Вернулись вчера с той свадьбы будто с похорон. А сегодня утром — ни слова. Чимин даже позавтракать не смог — увидел Чонгука и ушёл, будто тот прокажённый. Сохён присвистнул, наливая себе кофе. — Так и знал. Ещё вчера вечером, когда они вернулись, шофёр, что их вёз, мне сказал, что они сидели как два врага, смотрели в разные стороны и не разговаривали. Воздух в салоне был… тяжёлый. — А что, по-твоему, произошло? — Джун придвинулся ближе, понижая голос до шёпота. — На свадьбе же всё хорошо было. Я видел фотографии в интернете, они там улыбались, танцевали даже… Сохён хмыкнул, присаживаясь на табурет. — Танцевали-то танцевали… Но ты же знаешь, как оно бывает. Сводные братья, оба молодые, горячие, один альфа, другой омега… да ещё в одном доме живут. Давление страшное. Может, слова какие не те сказали, может, что-то всплыло… Чонгук итак парень замкнутый, а Чимин — эмоциональный. Искра — и пожар. Он отпил глоток кофе, задумчиво глядя в окно, за которым виднелся бассейн. — Беда в том, что родители-то уехали. Теперь они здесь одни, с этой тишиной да с этой злостью. Надеюсь, до беды не дойдёт. Джун покачал головой, вытирая стол. — Главное, чтобы течки у Чимина не случилось за это время. Тогда уж точно беда будет. Чонгук вряд ли выдержит… Они переглянулись, оба понимая, о чём речь. В доме, полном напряжения, биологию не обманешь. — Ладно, — хлопнул себя по коленям Сохён, вставая. — Пойду розы подрежу. Может, красота хоть немного нервы им успокоит. А ты смотри, не попадайся под горячую руку. — Постараюсь, — вздохнул Джун, а Сохён вышел, оставив на кухне тяжёлое предчувствие, ещё долго витавшее в воздухе вместе с запахом кофе.

***

Через пару часов Чонгук сидел в своей мастерской у окна, выходящего в сад с бассейном. Он пытался рисовать, но линии не слушались, уголь ломался в пальцах. Внезапно движение в воде привлекло его внимание. На воду был спущен огромный надувной розовый пончик. А на нём, раскинувшись, лежал Чимин. На нём были только крошечные розовые плавки, едва прикрывавшие необходимое, оставляя длинные ноги и плоский живот открытыми солнцу. Его кожа, уже слегка позолоченная первым загаром, блестела от капель воды и масла для загара. Одной рукой он лениво перебирал воду, другой держал книгу, но явно не читал — его взгляд был устремлён куда-то вдаль, а лицо выражало отстранённую, почти царственную обиду. Чонгук не отрывал глаз от окна. Рука сама потянулась к скетчбуку — он даже не думал, просто срисовывал то, что видел: изгиб спины, тень от ресниц, как свет играет на мокрой коже. Рисовал и злился на себя. Что он вообще делает? Вчера назвал его отвратительным, а сегодня пялится, как подросток. Но остановиться не мог. Каждый штрих был тихим «прости», которое он никогда не скажет вслух. По крайней мере, не сейчас. Внизу Чимин медленно, с преувеличенной небрежностью перевернулся на живот. Розовая ткань плавок натянулась, обрисовывая идеальную, пышную округлость его ягодиц. Солнце ласкало зогорелую кожу, делая её почти сияющей, а капли воды стекали по чувствительным изгибам. Казалось, каждым движением он подчёркивал: вот от чего ты сам отказался. Теперь смотри и сожалей. Это была немая, но яростная месть. И она работала. У Чонгука перехватило дыхание. Кровь прилила к лицу, а внизу живота всё сжалось, а затем — резко, болезненно, предательски — напряглось. Он чувствовал, как через ткань штанов всё меняется: его член становится твёрдым. Он отшатнулся от окна, как от огня, упав на стул и сжав скетчбук так, что корешок затрещал. «Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт». Мысли путались. Вчерашние жестокие слова горели в памяти, а сегодня тело реагировало на этого же омегу с такой первобытной силой, что разум отключался. Он ненавидел себя. Ненавидел эту неконтролируемую реакцию. Но больше всего он ненавидел то, что даже сейчас, зная, что это провокация, он не мог оторвать глаз от окна. А внизу Чимин, будто почувствовав эту внутреннюю бурю, слегка приподнялся на локтях и бросил короткий, полный горького торжества взгляд в сторону его окна. Не улыбнулся. Просто посмотрел. И этого было достаточно. Чонгук вскочил, отбросил скетчбук и вышел из мастерской, хлопнув дверью. Ему нужно было в душ. Холодный. Очень холодный. Но он знал — вода не смоет ни этого образа, ни этого жгучего стыда, ни этого невыносимого желания, которое теперь пустило в нём корни и цвело ядовитым, прекрасным цветком.

***

Чимин вернулся в комнату с солёной кожей и пустой головой. Солнце, вода и демонстративная небрежность под взглядом из окна не принесли облегчения — только глухую, ноющую злость где-то под рёбрами. Он бросил полотенце на пол и, ещё мокрый, упал на кровать, уставившись в потолок. Нужно было отвлечься. Выбить из головы этот тёмный взгляд и собственные унизительные слёзы. Он потянулся за телефоном и набрал Тэхёна. Тот ответил на первом гудке, фоном гремела музыка. — Ёооо, наш король танцпола! Жив? Про свадьбу все трубят — говорят, ты букет поймал! Готовься к замужеству! — Заткнись, Тэ, — голос Чимина прозвучал хрипло, но он заставил себя вставить в него привычную игривость. — Мне нужно в люди. Умираю от скуки в этом золотом дворце. Шоппинг, потом вечером в клуб. Спасай дружище. — О, серьёзные дела! — Тэхён засмеялся. — У тебя голос как после трёх дней драмы. Ладно, спасаю. Через час за тобой? Будет Намджун, может, Юнги подтянется. — Идеально. Только… без лишних вопросов, ладно? — Вопросов ноль, — Тэхён тут же стал серьёзнее, уловив ноту. — Просто катим. Увидимся. Чимин бросил телефон и потянулся к шкафу. Шоппинг, громкая музыка, толпа, алкоголь — всё, что нужно, чтобы заглушить внутренний шум. И чтобы наглядно показать тому, кто сидит в своей башне и рисует, что у Чимина есть своя жизнь, полная света и людей. Жизнь, в которой нет места для холодных альф, которые говорят гадости, а потом смотрят голодными глазами из окон.

***

Шоппинг прошёл на высокой скорости. Чимин сметал с полок всё, что блестело, резало глаз или кричало о свободе: кожаный ремень с шипами, новые рваные джинсы, серебряные цепи на шею, прозрачную чёрную рубашку и туфли на неустойчивой платформе. Тэхён и Намджун покорно таскали пакеты, обмениваясь понимающими взглядами — они видели эту лихорадочную энергию, это желание сбежать от себя через вещи. В кафе Чимин заказал тройной эспрессо и торт, но только ковырял его вилкой, беспрестанно болтая о чём-то неважном и очень громко смеясь. Его взгляд был слишком блестящим, а цветочный запах — нервным и резким, выдавая внутреннюю бурю, которую не могли заглушить ни покупки, ни кофеин. Дома он скинул все пакеты посреди комнаты и приступил к подготовке к клубу. Он включил на полную громкость агрессивный поп, заглушая тишину особняка. Надел новую рубашку — тёмную, с холодным блеском, прозрачную, как дымка. Расстегнул её почти до пояса, и на фоне чёрной ткани ярче выделялись серебряные цепочки и гладкая кожа. Джинсы, угольно-чёрные и облегающие, сидели так низко, что открывали тазовые косточки. Он нанёс чёрную подводку, сияющие хайлайтеры на скулы и тёмный блеск на губы, делая взгляд томным, а улыбку — опасной. В зеркале отражался не провокационный омега, а оружие. Идеально заточенное, сверкающее и готовое ранить того, кто посмел его отвергнуть. Он поймал себя на мысли, что выбирает образ, который заведёт любого альфу в радиусе километра. «Пускай сожалеет», — подумал он, с силой распыляя туалетную воду, перебивая ею последние следы морского запаха, который, казалось, всё ещё витал в памяти. Он был готов к войне. И клуб станет его полем боя. Через час под окнами заурчал двигатель. Чимин, наскоро доделав макияж, вышел, нарочито громко хлопнув парадной дверью. Он не оглянулся на окно комнаты Чонгука, но кожей чувствовал тяжесть чьего-то взгляда на своей спине. Пусть смотрит. Пусть рисует. Сегодня Чимин собирался нарисовать свою собственную картину — яркую, безудержную и совершенно без него.