Я нарву тебе цветов со всех полей...

Если это ты…то всё разрешено

Чтобы свести себя с ума хватает двух дней молчания. Двух дней пустых глаз и сорока восьми часов леденящего шума, который бьёт по ушам тишиной. Вару прекрасно понимал, что виноват, но…чёрт возьми, разве так сложно понять его? Сложно простить и вернуть всё обратно? Простить все его обидные слова, которые он бросил в своё сокровище, когда был загнан в адовую ловушку. Когда перешёл грань в своей ревности к…совершенно чужому человеку… И пиковый прекрасно понимал — ему бы простили всё, что бы он не сделал, но не слова, которыми он оперировал в той громкой беседе на повышенных тонах. Зонтик не мог пропустить обвинение в измене. Ни он, ни сам Вару. Это было…слишком…больно. Удушающе больно и неприятно. Плевок в лицо от самого дорогого. Как такое можно просто забыть? Осознание того, что и кому он сказал пришло…спустя несколько мгновений. А было поздно. Слова вылетели, долетая до того, кому они были адресованы. Паршивое настроение, хочется кожу содрать с себя. Чтобы не чувствовать этой истеричной тишины внутри. Мысли, как самые опытные мучители, напоминают всё, что случилось в тот вечер.

* * *

Волнение Зонтика разрастается, он замечает это по плотно сжатым кулакам и трясущейся губе. Да, он, чёрт возьми, зол. Зол на него, на его выходки и на власть, которая выдирает из валета пик все хорошие предчувствия нахер. — Ты дол… — Заткнись. — Но я… — Закройся, Зонт! Валет трефовой масти вспыхивает, закусывая нижнюю губу. Его глаза туда-сюда бегают по любимому телу, но зеленоволосый не обращает никакого внимания на такой расклад. Неужели, за несколько дней до нового года, он должен вырывать его из магазина художественных товаров, бить нос слишком прилипчивому ублюдку, который уже и обнимать лез Зонта, тащить домой и пытаться не убить в приступе ярости. Почему нельзя было просто провести эти дни вместе? Без ссор. — Видимо, ты просто не хочешь, чтобы я доверял тебе, — сжимает кулаки до посинения, игнорируя дрожь трефового. — Почему, чёрт возьми, ты творишь это?! Давай, скажи! Скажи, что всё ошибка! Ну! — Успокойся! Идиот! Я лишь хотел… — Хотел довести меня до белого каления?! Молодец, умничка, Зонтик, ты сделал это на отлично! Зато теперь новый год мы будет отмечать раздельно, раз уж ты так этого добивался. — Что?! Я этого не добивался! Вару, хватит, просто поверь мне! — Поверить, что тот упырь, обнимавший тебя просто так это делал? Или твой смех в его сторону? — желчь плещется из самых глубин души. По-хорошему…надо было остановиться. Вару знал, что ничего и быть не могло, слишком сильно любит, но…страх лишь разгонял горячую кровь по телу, не позволяя успокоиться. — Ты ведёшь себя как обиженный маленький ребёнок! Уймись. — Пожалуйся на меня своему дружку, может, он пожалеет, — смеётся истерично и неестественно, с горечью осознавая, как злится на Зонта и его слёзы сейчас. Блять, слёзы? Валет плачет, уже не пытаясь утереть солёную влагу с лица, нижняя губа дрожит всё сильнее, а пальцы впиваются в плечи. Волосы растрепались, глаза блестят от влаги, а ногти раздирают кожу рук. — Я так понимаю, расставание в таких случаях является одним единственным выходом? — холодно проговаривает валет, леденея изнутри от своего же тона и его обиды. — Не смей… Бросать меня! — кричит на всю квартиру, оглушая своим звонким голосом. Вару трясущимися руками поправляет волосы, стараясь не выдать свою панику и припадочное состояние страха. — Кретин! Звонкая пощёчина отрезвляет его, щека горит и жжёт, а взгляд любимых глаз жадно впивается в него. Да плевать ему, плевать, любит же Зонтика до дрожи в коленях, но гордость берёт вверх. Не гордость. Гордыня. Как писал Есенин? «…Своею гордою душой, прошёл я счастье стороной…» — Соберём твои вещи?! — злость правит пиковым и дальше, не замечая, как ломает своё сокровище этими резкими ударами. — Собери свои мозги! — дерзко бросает Зонтик, толкает Вару в грудь. В спешке наматывает на себя шарф, поверх куртки. Соскальзывает в теплые сапоги черного цвета, сгребает с комода при входе пару ключей, зло оглядываясь на психованного валета. — Как остынешь, мы поговорим. Хотя, нет. Я не горю желанием с тобой разговаривать. Хлопок двери, а пиковый смеётся больным смехом, сползая на пол. Он ушёл. Из-за него. А потом вернулся — с равнодушным, горьким взглядом и полным молчанием. Просто…убивал таким поведением душу.

* * *

На третий день ему срывает крышу. Плевать на обиду и то, что он сказал плохие вещи. Просто ужасные. Он не отпустит валета. Ни в этой жизни. Он не успевает уловить момент, когда подрывается со стула на кухне, а ноги на полном автомате несут его к спальне трефового. На удивленный взгляд ему наплевать. — Что ты делаешь? — ойкает Зонтик, зло глядя на своего валета, который рвёт ему руку, протаскивая на кухню. Неужели решил поговорить, а не убиваться? Его прижимают спиной к холодной стене, кожей ощущая шероховатую поверхность шпаклёвки. Глаза с нескрываемым интересом таращатся на зеленоволосого, который выглядит так, словно не спал несколько дней, а потом сразу пробежал марафон. С губ срывается тяжёлое дыхание. Руки упираются в стену по обе стороны от головы, тем самым перекрывая все пути к бегству. Один крохотный шаг, и он зарывается носом в его растрёпанные волосы. — Ты горячий. Придурок. Горячий? Просто горячий? О, нет. Как же он ошибается, говоря это. У Вару лихорадка. Самая настоящая лихорадка. Зонтик у Вару под кожей. Вспороть грудную клетку и вместе с кровью вытечет валет. Это ненормально. Совершенно ненормально. Грёбанный приговор. Нет, Вару не хочется порезать себе вены как в сопливых романах для девочек, ему хочется утопить себя в реке, свалившись на толстый лёд и проломив его, чтобы голова хоть бы немного начала соображать. — Отпустил мою руку. — холодный тон срывает крышу. — Дурак. — Вару срывается совершенно неожиданно, толкая в стену валета. Покрепче хватает за руку, пожимая к себе. Слабый поцелуй в тыльную сторону ладони. Целует. Настойчиво, страстно, пытается выместить в этом поцелуе всю злобу на самого себя. — Бесишь. Поцелуй. — Идиот. Обнимает Зонтика крепко, боится, что он растворится. Осознаёт, что мог потерять его навсегда, и от этого становится так ужасно на душе. — Прости. Целует до боли в губах. — Умоляю, прости меня. — эти слова дергают что-то очень важное внутри, и теперь…по бледным щекам ползут хрустальные слезы. Зонтик неохотно поднимает свой взгляд на валета. Руки обхватывают его затылок, лбы соприкасаются. — Не плачь, пожалуйста, не плачь, — пиковый ненавидит его слёзы, ещё больше ненавидит понимать, что это из-за него. — Хочешь, можешь ударить меня. Поцелуй неторопливый и горячий, жаркий и срывающий последние предохранители. — Я конченный ублюдок, я знаю, повтори это ещё раз, но не плачь. Прижимается губами, проклиная себя всё сильнее, более упорно. — Скажи хоть что-то, — сердце разрывается на части от воспоминаний того, как трефовый пытался разумно поговорить с ним. — Чертовски верно. — слёзы застывают на лице, дрожащие руки обхватывают его шею, притягивая к себе этого придурка ревнивого. Позволяет целовать свою шею, оставлять собственнические метки. — Идиот несусветный. — Обожаю тебя. — признаётся, давясь дыханием и жаром. — Как ни странно, я тоже, — глухо отзывается валет, Вару едва смог разобрать его шёпот. — Придурок…любимый. — притягивает ближе, обдавая жаром шею ревнивца. Посылает дрожь по спине и шею, кусая хрящик уха. Вдавливают в стену, вынуждая обхватить родное тело ногами, скрещивая их за спиной. Прижаться сильнее. Ближе. Утолить голод чувств. Жар горячим клубком чувств давит внизу, заставляя закатывать глаза к небу. В животе бабочки крыльями режут внутренности, до боли лаская душу ощущениями…