Громкие завтраки и тихие вечера

Их отношения всегда были несколько специфическими. Каждодневные ругательства, быть может, и не приветствовались в их общежитии, но когда злость достигала своего пика – игнорировать надоедливого сожителя становилось просто до невозможности невыполнимой задачей. Хенджин, в своей излюбленной манере, кривит недовольное лицо, когда вновь ловит взглядом за завтраком подстрекающую его ухмылку, но продолжает молча давиться хлопьями под молчаливым, но строгим наблюдением Бан Чана. Никто из них не любил их отношения с Джисоном на том уровне, на котором они сейчас находились. Возможно, ситуация стала бы лучше, начни они здороваться по утрам и пожимать друг другу руки, но казалось, словно на этом эволюция приняла свой конечный вид: крики по вечерам около ванны или рядом со входом в студию, может быть, никого и не удивляли, но порядком раздражали. Хван искоса смотрит на сидящего поодаль подростка и через мгновение слышит скрежет собственных зубов. – На стоматолога придется тебе потратиться со своих сбережений, Хван. – кидает Джисон, приглушенно посмеиваясь, но в следующий момент ловит оплеуху от Минхо и пристыженно замолкает. – Дети. – чеканит вставший с места Сынмин и, осмотрев присутствующих усталым взглядом, покидает комнату в гробовой тишине, разбавляемой только журчанием воды. Колкости – невинны, но когда их становится слишком много, каждое неверное слово или замечание может привести к испортившемуся приему пищи и общему настроению. Они оба понимали, что спускают групповой настрой ниже плинтуса, но единожды увидев чужую улыбку или радость, проскочившую в глазах, – удержаться от прилива необоснованной агрессии было уже нельзя. Хенджин ненавидел буквально все, связанное с Джисоном, и тот также следовал этой негласной заповеди. – Постарайтесь прийти на репетицию живыми. – кидает вздохнувший Чанбин, на момент остановившись около выхода из комнаты; в его глазах читалось разочарование, смешанное с печалью. Через несколько минут Хенджин и Джисон остались наедине. Была ли это уловка судьбы или просто удачное стечение обстоятельств, но ни проходило и дня, когда бы эти двое ни разу не пересеклись в пустой раздевалке или в холле на первом этаже компании. Они смотрели друг на друга с нескрываемой ненавистью и сжимали кулаки под столешницей, изо всех сил сдерживая рвущийся порыв покататься по полу с криками и непрекращающимся потоком матов изо рта. Джисон не любил старшего за надменность, а Хенджин терпеть не мог излишней любвеобильности своего коллеги по отношению к остальным: его ребячество бесило похлеще новой прически с утра пораньше. «Это период», – вспоминались слова Феликса, произнесенные после их очередной публичной ссоры, но с каждым днем это предположение утопало в возобновившейся ругани. – Можешь вообще не приходить, – говорит Хенджин, поднимаясь с места. – В тебе нет ничего настолько особенного, чтобы ты продолжал и дальше мозолить глаза. Джисон промолчал. Он не хотел вступать в новый конфликт, поднимая из-под земли уже давно забытые, поэтому лишь коротко кивает, продолжая убирать со стола скопившуюся посуду. Хенджин вопросительно выгибает бровь, но только шепчет себе под нос: «Чудик», и покидает помещение под изучающий его взгляд. По спине пробегаются мурашки, но он их игнорирует также, как и существование извечно-притягивающего внимание Джисона. Тарелка выпадает из рук и с громким грохотом бьется о кафель. Осколки разбегаются по столешнице и под ногами, создавая какофонию урчащих звуков; Джисон на момент замирает, смотря вниз, а следом с привычным тяжелым выдохом сгибается вдвое, собирая крупные куски керамики. Его рука замирает в воздухе, когда к горлу подступает ком. Мозг подает сигналы о скорейшем вызволении эмоций, но Хан только вдыхает поглубже и, убрав остальной мусор, покидает общежитие.

***

На репетиции Джисон так и не появляется. Бан Чан укоризненно смотрит на Хенджина, который в своей привычной дружелюбной манере общается с другими участниками и, по всему видимому, полностью игнорирует отсутствие одного конкретного человека. Кристофер злостно складывает руки на груди, привлекая к себе всеобщее внимание, и Хван впервые за несколько часов чувствует себя настолько виноватым, что замолкает первым и тупит взгляд. – Вы не можете вечно друг от друга бегать. – говорит подошедший Минхо; он вытирает лоб полотенцем и строит недовольное выражение лица. – Я не виноват, что он воспринял все всерьез. – пытается ощетиниться Хенджин, но оправдание выходит настолько жалким, что он снова прикусывает губу. – Может, и не воспринял, – Чонин упирается руками в бока. – Но иначе не объяснишь, почему его никто не видел вот уже… – он смотрит на часы. – Удивительно! С самого завтрака. – Либо вы разбираетесь между собой так, чтобы это не мешало группе, либо в конце-концов находите общий язык. – по словам проговаривает Бан Чан, и Хван чувствует себя нашкодившим ребенком, который вынужден лишь согласно кивнуть. В их общей комнате Джисона не оказалось; не то, чтобы Хенджин волновался за сохранность младшего коллеги, но если через несколько часов все новостные каналы будут трубить об исчезновении человека, то чувствовать себя виноватым будет непосредственно он. Хван осматривается по сторонам в контрольный раз, а следом падает на стоящую рядом кровать с характерным стуком. Неизвестность убивала: на протяжении нескольких проведенных совместных месяцев он всегда знал, где можно найти Хана. Знал, что он делает в конкретную минуту и что будет делать через несколько дней в обед. Джисон не был активным человеком, и когда дело доходило до возможного отдыха, то он никогда не упускал шанса поспать лишние несколько часов, и видеть пустующую соседнюю кровать было просто невыносимо. Вдруг с ним и правда случилось что-то, о чем Хенджин на утро пожалеет? Его размышления прерываются скрипом старой деревянной двери. Хван мигом поднимает обеспокоенный взгляд на вошедшего гостя, а следом его лицо приобретает прежнюю суровость, когда мозг осознает целость и сохранность новоприбывшего Хана. Тот смотрит несколько расплывчато и дезориентировано, и не успевает опомниться, как оказывается прибитым спиной к холодной стене. На его лице проскальзывает боль от столкновения. – Где ты был? – чеканит Хенджин, зло вдалбливаясь глазами в расширившиеся зрачки перепугавшегося Джисона. – В студии, – в прежней эгоистичной манере отвечает младший и, оскалившись, продолжает: – Руки убери. И невооруженным глазом было понятно, что Хан расстроен: он не кидался с кулаками, не крыл соседа трехэтажным матом и даже терпеливо прошел мимо него, упустив возможность толкнуть Хвана в плечо. А Хенджин лишь растерянно хлопал ресницами, оставаясь на прежнем месте и задаваясь одним-единственным вопросом: «Что только что произошло?».

***

Очередная репетиция происходила в полной тишине; Бан Чан какое-то время опасливо косился в сторону отрешенных Джисона и Хвана, но те даже не подавали виду, что знакомы. И если вечные ссоры напрягали участников, то гробовая тишина распаляла в их сердцах взволнованность. Возможно, они тревожились бы меньше, общайся Хан с ними в привычной манере, но даже тот не хотел признавать факт, что в комнате есть кто-то еще, помимо него самого. – Прекратите это делать, – говорит Джисон, не отвлекаясь от завязывания шнурков. – Пялиться. Присутствующие мягко покосили головы, словно извиняясь за необдуманное поведение, и в спешке покинули комнату, собрав разбросанные по полу вещи и пустые бутылки воды. Хенджин же стоял в стороне и наблюдал: взгляд его был устремлен на плавные движения рук младшего коллеги, и сам парень чувствовал, как постепенно закипает, норовясь испортить весь молчаливый обет. Он подходит ближе, склоняясь над согнувшимся Ханом, и говорит: – Ты актер, – хмыкает Хван. – Играешь из себя неприкосновенного, чуть ли не ущемленного мальца, который жаждет лишь внимания, – старший на момент останавливается, когда ловит взглядом замершего в одном положении Джисона. – Весь твой вид будто и кричит: «Ну же, выеби меня!» – Хенджин заливисто смеется. – К сожалению, я был жестоко отвергнут Чанбином, – Хан не злится и не спешит кидаться попавшимися под руку вещами; он только поднимает голову, хамовато улыбнувшись. – Но эти руки, эта грудь… Даже не представляешь, чего мне стоит сдерживаться, – Джисон расплывается в улыбке, когда веселый настрой Хвана полностью пропадает. – Ему хватило смелости, на манер настоящего мужчины, выразить свою позицию, а ты… Мальчишка. Хенджин в мгновение ока оказывается вплотную прижатым к Хану; последний издает удивленный выдох, хватаясь за руки старшего, уцепившиеся в ворот его футболки, и растерянно бегает глазами по разозленному лицу напротив. Джисон действительно ощущает себя загнанным в угол, и не успевает опомниться, чтобы сказать что-то в свою защиту, как чувствует чужие губы на своих собственных. Джисон на краткий миг столбенеет: он хлопает глазами, чувствуя, как под ногами пропадает земля, и в спасительном жесте хватается дрожащими пальцами за футболку Хвана, который только терпеливо ожидает ответной реакции и понимает, что злость, ранее бурлившая в его подсознании, полностью себя исчерпала на манер утекающей воды. И Хан словно в момент осознает, что вся их предшествующая вражда – детский лепет, способ самоутвердиться в глазах друг друга, возможность проявить себя. Он подается корпусом вперед, обвивая руками торс Хенджина, и тот вновь трепетно целует Джисона, чувствуя на языке привкус мятной жвачки. Пот ручьем стекает с их напряженных до предела тел, и младший медленно запускает пальцы под взмокшую футболку, касаясь напрягшегося живота. Хан и не замечает, как с его губ слетает первый стон; он распахивает в удивлении глаза, словно не веря в произошедшее, но старший только ухмыляется и снова накрывает манящие губы своими, мягко проникая внутрь с языком. Хван забирается ладонями под чужую футболку, оглаживая стройную талию, и сам себе улыбается, будто заимел шанс подержать в своих руках ценный музейный экспонат. Джисон смотрит куда-то в сторону, впечатавшись взглядом в зеркало, где видит их, слившихся в поцелуе, и раскрывает глаза в удивлении, когда чувствует ладонь на собственной заднице. Он ощущает обуревшее его возмущение, но не успевает Хан отстраниться, как Хенджин вновь кладет руку на прежнее место. Джисон пытается выругаться и вырывается, но Хван только пресекает все попытки на корню, шепча на ухо грязное: «Детка», и впечатывая младшего в стену позади него. Хан тает от одного слова и поддается действиям, принимая новые правила игры и поглаживая руками влажный живот старшего, пока Хенджин пьяно усмехается и прижимается ближе, в полной мере давая почувствовать Джисону свое полноправное присутствие. Он смотрит как-то из-под ресниц, вяло очерчивая раскрасневшееся лицо Хана, но тот только тупит взгляд, прикусывая губу. Следом Джисон сглатывает, чувствуя чужой член своим собственным, и непроизвольно елозит бедрами, слыша размеренное и нетерпеливое рычание Хвана прямо у себя над ухом; кожа покрывается мурашками, и на момент парню кажется, что его шею в любой момент разорвут в клочья. Хенджин, не желая терять времени, отбрасывает футболку Хана в сторону, покрывая вздымающуюся грудь бесчисленными поцелуями. Он терзает кожу до бордовых пятен, пока стоны Джисона не становятся слишком громкими, а движения бёдрами – излишне нетерпеливыми. Хан через ткань сжимает ладонью оба их вставших члена, чувствуя на коже горящие поцелуи и укусы, пока сам запрокидывает голову назад и до крови кусает пострадавшую ранее губу. Хенджин в наслаждении закатывает глаза, накрывая своей ладонью пальчики младшего, и они одновременно стонут в унисон, ощущая слабость во всем теле. Джисон больше не пытается сдерживаться, и только порывисто дышит, но когда сил больше не остается – Хван подхватывает его под бедра, глубоко входя языком внутрь горячего от поцелуев рта. Хан явственно ощущает отсутствие какой-либо одежды, но только утыкается носом в шею старшего, вдыхая перемешанный с потом аромат пряностей. Он на момент расслабляется, но через мгновение вскрикивает, цепляясь пальцами за чужие плечи, словно за спасательный круг. Хенджин медленно входит в горячее нутро, контролируя каждое движение, лишь бы Джисону не было больно; он нетерпеливо кусает губы напротив, и периодически сжимает до боли ягодицы Хана, утробно рыча прямо тому на ухо. А Джисон осознает, что каждую ночь, разрабатывая себя пальцами, представлял на их месте именно этот член. От постыдных мыслей лицо стремительно багровеет, а на место необоснованной злости приходит похоть, полностью подчинившая себе его разум. Хенджин целует его шею и ключицы, оставляя на бледной коже многочисленные пятна, медленно двигаясь внутри и вдалбливая податливое тело в стену. Он действует одновременно нежно и напористо, полностью взяв ситуацию под свой контроль, но ловит звезды в глазах, видя заплаканное от удовольствия лицо Хана, и мягко целует того в лоб, начиная двигаться так, словно это – их последний секс. Унисонные стоны обоих наполняют комнату, что перебивается только хлюпаньем слюней и смазки; оба вот-вот дойдут до разрядки, когда толчки становятся еще быстрее, а крики – громче. Джисону больно: он чувствует скольжение стены на своей спине, корчась, но интенсивные движения выбивают из него последний воздух, и он резко кусает Хенджина за плечо, кончая, даже не прикоснувшись к себе. Хван вскрикивает от боли и, задыхаясь, кончает прямо внутрь; ноги подкашиваются, но он с трудом удерживает Джисона, тяжело дыша ему в грудь и обжигая налившуюся свинцом кожу. Он поднимает уставшие глаза на Хана, и тот ухмыляется от удовольствия. – И ты все равно выберешь Чанбина? – Выбрал бы, не влюбись я в надменного придурка.