Рабы сердца и узники совести

«Если возвести в дьявольское полымя знамя города свободы, то даже Архонт не сможет усмирить дикий огонь своими ветрами»       Мондштадтские ночи бывают тихими и непринужденно спокойными, но всегда тёплыми, пусть даже порыв весеннего ветра пробежит меж домов. Утопает Мондштадт в огне фонарей, свете звёзд и Луны. Она — извечная и молчаливая наблюдательница среди сотни тысяч фальшивых созвездий. Город кажется спящим, но таковым не является. Ставни на окнах наглухо закрыты, в каких-то из них, через щель, виднеется игра пламени свечей и суетливое хождение по комнатам. И лишь из-за одного, до сих пор открытого заведения, на улицах слышны глухие, но бравые возгласы, крики, доказывающие, что в ночном полумраке всё ещё есть жизнь. В таверне не происходит ничего особенного, пусть и слышны голоса её гостей по всей округе. Бедному бородатому мужичку за барной стойкой едва удаётся держать открытыми глаза — как бы не подкосились ноги под тяжестью его собственного тела. Чарльз не спит уже вторые сутки, всё караулит непросыхающих гуляк и их главного командира. Хозяин таверны попросил приглядеть за особо проблемным и постоянным посетителем, чтобы не дать ему вляпаться в неприятности. Мужчине остаётся печально вздыхать — глаз да глаз за этими рыцарями. Гул не стихает, а выпивка всё льётся из бочек — лучше вина из одуванчиков не сыскать во всём Тейвате, и прямо сейчас им угощаются все, кому не лень. Главный виновник сей щедрой авантюры довольно потягивает очередной бокал, скучающе и молча наблюдая за разговорами собеседников. Утомляет и совсем не радует. Раньше подобное отвлекало от назойливых мыслей, давало шанс забыться и уйти от реальных проблем, но сейчас привычная «вечерня» казалась непозволительно унылой. Капитан кавалерии не разделяет общего празднества — делает ещё пару глотков душистого напитка, искоса поглядывая на входную дверь и уже подумывает скрыться в тени. Заметивший чужой взгляд Чарльз лишь устало вздыхает: — Пожалуйста, господин Кэйа, не забудьте заплатить.       Альберих хмыкает, улыбаясь, словно старый лис. К излишней внимательности бармена так и не получилось привыкнуть, как и попытаться выпить за счёт заведения. Впрочем, выпили они предостаточно. Он опрокидывает бокал залпом, жадно глотая, и вытирает губы тыльной стороной ладони, молча кивнув. На деревянной стойке остается лишь пустой фужер и увесистый мешочек моры в качестве оплаты. Таверна остается без главного затейника, но при этом в ней не становится тише. Кажется, что наоборот, со скрипом входной двери гул только разрастается сильнее. Будто все ждали его ухода. В любом случае, сейчас его уход никого не заботит.       Кэйа бредёт среди узких улиц, знакомых и родных до одури, непринужденно насвистывая незатейливую мелодию, которую подхватывает порыв ночного ветра. Домой не хотелось — там никто не ждёт. Он не жаловался, скорее, вспоминал о том, что ни раннее, ни позднее возвращение домой никто не оценит. Придёт, шустро сбросит сапоги с ног, да тихим шагом дойдёт до койки, чтобы сразу же на ней отключиться. Кэйа шумно втягивает воздух через нос, представляя холодную и совсем немягкую постель в надежде отбить у себя любое желание возвращаться домой. Нет, он ещё пройдётся. Может, выйдет за пределы города, посидит у моста, свесив к воде ноги, да понаблюдает за плывущими облаками. А может и вовсе пойдёт в противоположную от ворот сторону, к собору. Выбора куда отправиться много, но самое желанное место, увы, ему недоступно. Туда запрет на вход получен давно, так что Альберих уже давно смирился со своей участью. Ноги почему-то отказались идти в одно из вышеобозначенных мест. Свист не умолкает даже когда он минует пост стражников у входа в город — тот всё равно не разбудит уже крепко уснувших стражей порядка. А что им? Тишина и покой, ничего страшнее пробегающего мимо хилличурла не подберётся к стенам Мондштадта. Смешок прерывает поток гармоничного звучания — Альберих улыбается уголками рта, проходя по мосту. Кэйа продолжает свистеть под тихое журчание воды, оставляя за своей спиной город. Если же приспичит пройтись по окрестностям, то почему-то его всегда тянет именно сюда, место за пределами каменных стен. Огибая тропы и проходясь по зелёному полю, он наконец достигает своей цели. Кэйа смерил статую Бога Свободы помрачневшим взглядом. Тут ветер гоняет листья и шуршит травой куда громче, чем в городе. Словно это место магнит для неукротимой стихии. Она играется с тёмными прядями рыцаря, с мехом на его плече, будто проходит сквозь него. Альберих прислушивается к тишине, совершенно не ожидая услышать что-то помимо неё. — Боюсь, у меня нет того, что тебе нужно.       Фраза звучит отчётливо, рядом, не так, словно ему послышалось. Кэйа стал невольным слушателем чьего-то разговора? Подслушивать неприлично, но когда его это волновало? — Тогда скажи мне, куда ты его дел, — если в первом голосе ещё можно уловить нечто знакомое, то голос второго неизвестного был для Кэйи абсолютно неузнаваем. — Я не помню, — даже издалека Альберих распознал насмешку в чужом голосе — отдалённо напоминает голос Венти, или ему так кажется? — а если и помню, то вряд ли он там же, где был. — Не играй со мной, Барбатос, я знаю о предвестнике из Снежной и о твоём Сердце Бога.       Кэйа затаил дыхание, осознав услышанное. Барбатос… Значит, память его не подвела, он и правда слышал голос барда. — И что же ты сделаешь? Убьёшь меня? — Пока что я не собираюсь уподобляться вам. — «Пока что»?       Недолгое молчание прервал сильный порыв ветра. Кэйю буквально вытолкнуло из тени огромного дерева, вынудив повалиться на колени. Картина, открывшаяся ему ничуть не радовала. Венти, этот… бард в чулках! Стоявший рядом с ним мужчина в тёмном тоже не внушал доверия. Альберих поспешил подняться, но понял, что не может оторвать ног от земли. — А этого каэнрийского выродка ты с собой привёл?       Рыцарь Фавониус широко распахнул глаза, впившись взглядом в бога, что принял обличье юноши. — Чт- — Я понятия не имею кто это, — резко ответивший мужчина тут же приблизился к своему собеседнику, скрещивая руки на груди, — если ты каждого второго жителя Мондштадта кличешь выродком — это твоё право, но не смей использовать мои корни в качестве оскорбления. — И в чём же тут оскорбление? Я сказал правду. Так ведь, Кэйа?       Незнакомец подозрительно сощурился, глядя на сидящего на коленях Альбериха, и лишь спустя пару мгновений его лицо исказила гримаса ужаса. Он тут же встретился с хитрым взглядом Барбатоса и занес руку над его головой. Нечто синее, напоминающее пламя, объяло её по локоть — мужчина словно сделал предупреждение перед ударом: — Отпусти его. — Значит, не последний. Занятное зрелище, — с плеч Кэйи словно сняли сотни стальных оков. Он смог выпрямиться в спине и даже неуклюже подняться, чтобы одарить бога ветров гневным взглядом, — мне пора. То, что ты ищешь, Дайн, находится в башне за Вольфендомом. Если до вашей вещицы не добрались руки похитителей сокровищ, то, может быть, вам повезёт. Мешать не буду. Я уже давно выбыл из этой игры. Удачи.       Следом за последним брошенным словом поднялся сильный ветер. Божество, в личине простого барда, будто растворилось в своей же стихии, оставив двух человек наедине. Кэйа не успел опомниться, как чужая рука крепко вжалась в его горло, прижимая к дубовой коре. — Кэйа. Это твоё настоящее имя?       Альберих едва мог хватать ртом воздух, не то что говорить. Хватка на горле словно тугая петля — она затягивается всё сильнее с каждой секундой. Будто незнакомый ему человек не понимает, что для разговора нужен воздух, а не удавка. Он попытался вырваться из крепкой руки, чтобы дать себе вдохнуть. — Д-да!       Рука, державшая за горло, тут же отпустила его. Мужчина, что только что смотрел на него с недоверием и гневом, сменил его на удивление и печаль. Он отошёл, давая парню отдышаться, и тихо прошептал: — Кэйа…       Рыцарь Фавониус схватился за рукоять меча, с лязгом извлёк его из ножн и направил на своего собеседника. Глотая кашель, с хрипом произнёс: — А ты кто, мать твою, такой?       Он словно опешил, когда увидел скопившиеся слёзы в глазах напротив. Глаза… эти зрачки в форме ромба. Кэйа всегда думал, что он единственный, кто стал их обладателем, но стоящий перед ним человек мигом перевернул его мир с ног на голову. — К-кто…? — Вы не помните. Это моя вина.       Вина? Вина в чём? Что Кэйа не помнит? Что-то должен? Сотни вопросов роились в голове, разрывая её на куски. Альберих опустил меч, решив, что от этого человека более не стоит ждать угрозы. Он махом убрал его в ножны и подошёл ближе. — Кто ты такой? — он выдержал паузу прежде, чем продолжить, — И о чём говорил этот бард? Что значит «не последний»? Причём тут Каэнри'ах? Всемогущий, не смей сейчас закрывать рот, когда я пытаюсь с тобой говорить! — Я думал, что уже не найду вас. Правда думал, что от вас не осталось и следа. Что вы пропали после того, как я отвёл вас в дом Рагнвиндров. Я думал, что тем оно лучше, но после…       Кэйа совсем потерялся в его словах. Глухой свист не давал ему услышать то, что монотонно говорил человек в тёмных одеждах. Рыцарь схватился за голову, пытаясь унять эту внезапно накатившую боль. Он? В дом Крепуса? Бред. Нет, Кэйю оставил там отец, а не какой-то… — Ваше Высочество, простите меня.       Альберих умолк, опустив пустой взгляд на примятую сапогами траву. Он ничего не понимает. Все звуки превратились в неразборчивый гул, словно в его голове пыталось заговорить сразу несколько сотен разных голосов. Кэйа зажмурился, потирая виски. Его накрыл беспросветный мрак буквально в то же мгновение. Кажется, он успел почувствовать, как голова коснулась холодной земли.