Рабы сердца и узники совести

      Когда холодная земля сменилась тёплым покрывалом? Казалось, что накатившая боль прошла бесследно, осталась где-то в прошлом и более никогда не потревожит. Но ноги свело судорогой. Кэйе пришлось подскочить с кровати, тяжело простонать и попытаться потянуть на себя скованные острой болью ступни. Он усердно трёт голени и лишь через некоторое время эта волна агонии отступает. Альберих обессиленно рухнул на постель, едва успев увернуться от утренних лучей солнца, что пробивались сквозь плотные больничные шторы. Он жмурится, оглядывая маленькую комнату и осознавая всю плачевность ситуации, в которой оказался. Внезапная мигрень привела его к больничной койке в соборе Барбатоса. От этого имени всё тело бросает в дрожь из-за недавно погасшей ярости. Его злило всё: начиная с того, что самый обыкновенный вечер был испорчен встречей не с самой приятной компанией и заканчивая тем, кем именно была эта компания. Кэйа помнит всё, что было до того, как он провалился в темноту. Он помнит разговор с бардом, речи о какой-то «вещице» и того незнакомца в половинчатой маске с ромбовидными зрачками как у самого Альбериха. Пронзительный взгляд плотно засел в памяти, вспышкой пронёсся перед глазами, вынудив вздрогнуть от неожиданности. Рыцарь Фавониус повернулся спиной к двери, уставившись в пустую стену — он словно искал в ней ответы на вопросы, которых так и не получил. — Господин Кэйа, — знакомый певчий голос пролепетал следом за скрипом открывшейся двери, — как хорошо, что вы проснулись.       Барбара. Пожалуй, одна из немногих людей а Мондштадте, в чьи руки он действительно готов передать свою жизнь. Ей можно верить, ей можно доверять. Барбара хороший человек, добрый, заботливый. Она прекрасный врач и самый преданный друг, который готов выслушать о всех твоих проблемах. Жаль, что Кэйа ни разу не пришёл к ней по этому поводу. Бывали моменты, когда хотелось рвать на себе кожу, кричать громко и болезненно, чтобы глотку сорвать за пару подходов. Подобные приступы он часто глушил в немом крике, а реже — в вине. Иногда его, подвыпившего, выслушивала Розария, которой не было до его проблем абсолютно никакого дела. Она лишь передавала то, что должна самой Барбаре, посчитав, что на этом её работа окончена. Кэйа понимал, что никто не обязан его слушать, но внутренний голос и мольба о помощи рвались наружу после пары бутылок.       Альберих повернулся к ней лицом, тут же пытаясь принять сидячее положение. В ответ на его усердие пастор аккуратно уложила свою руку на мужское плечо, настойчиво толкая обратно и недовольно хмыкая: — Господин Кэйа, по просьбе Магистра Джинн вам установлен постельный режим на ближайшие два дня, — от услышанного Кэйа нахмурился, но не стал перебивать, — вы слишком переутомились, а время, отведённое для отдыха, тратите на распитие алкоголя в больших количествах. — Это всё? Перенапряжение? — он ясно давал понять, что такого рода диагноз до невероятного абсурден для столь долгого перерыва. Кэйа удобнее устроился на спине. — Не перебивайте! Вы не берегли своё тело. Вы не даёте ему нормально отдохнуть, постоянно изводите себя! — девушка вздохнула, как бы мысленно успокаивая себя, — причиной потери сознания стал повышенный уровень стресса. Что-то так сильно шокировало вас, что ваша голова буквально… лопнула изнутри! Благо, что тот молодой мужчина оказался рядом и принёс вас сюда. И пускай вы перепугали всех монашек среди ночи… в целом, всё обошлось.       Она ненадолго притихла, оглядывая молодого человека встревоженным и печальным взглядом. Альберих знает, что он означает. Дело не только в нём самом, не так ли? — Кэйа, Джинн очень обеспокоена твоим состоянием. Дел много, но подвергать тебя большой нагрузке нельзя. Она настоятельно просит отоспаться и хорошо отдохнуть, чтобы ты мог вернуться к работе, — девушка утешающе хлопнула по плечу, улыбаясь мягко и несколько тоскливо. Эмоциональное состояние Барбары всецело зависит от её сестры, вряд ли она бы стала рисковать ею из-за кого-то другого.       Кэйа отвернулся и его лицо моментально накрыла тень. Чувствовал себя невероятно глупо — его отчитывали так, словно он был непослушным ребёнком. Внутри зародилось гадкое чувство вины и стыда перед Джинн. Он прекрасно знает, сколько дел на себя взваливает Гуннхильдр, прекрасно осведомлён о невозможности самой девушки взять небольшой отгул, чтобы банально поспать подольше, чем четыре часа. В последнее время она слишком много нервничает, раздражается по пустякам и волнуется о том, как бы не наговорить другим лишнего. Вот у кого сдают нервы. С другой стороны, он совершенно не виноват в том, что произошло прошлой ночью. Да, может быть ему стоило пройти мимо той злополучной статуи и не слушать чужих разговоров, но почему-то сейчас ему кажется, что это событие было невероятно важным для него самого. Судьба сама привела его к тому месту, чтобы он наконец-то смог ухватиться за нить правды впервые за столько лет. Может, это ошибочные ощущения и человек в звёздном плаще не прольёт света на то, что он ищет с тех самых пор, как появился в Мондштадте в тот дождливый вечер. Кэйа только не понимает, что именно зародило в нём эти противоречивые чувства. — Кстати о том мужчине, — голос Барбары вернул его в реальность — Кэйа тут же повернул голову, внимая, что говорит ему пастор, — он ждёт вас снаружи. Попросил передать, что хочет поговорить с вами. А сейчас простите, но я должна отлучиться. Не забывайте про постельный режим!       Она пригрозила указательным пальцем и мигом выбежала из комнаты, закрыв за собой дверь. Альберих снова остался в палате один на один с собой. Так странно. Его запястья не сдавливают кожаные ремни, но ощущение, что он прикован к этой постели было слишком ощутимыми. Кэйа потянулся в спине, прогоняя мрачное наваждение. Мысли уплыли в сторону того загадочного мужчины в чёрных одеждах. Его зовут Дайн? По крайней мере, Венти назвал его этим именем. Кэйа ещё раз произнёс его вслух, словно пробуя. Оно растекается по языку шалфейной настойкой с лёгким запахом чего-то терпкого и древнего. Это имя не кажется ему подозрительным в отличие от владельца, но отчего-то оно пробуждает в нём необъяснимые чувства ностальгии. Барбара сказала, что он ждёт его снаружи. Раз уж сообщила, то не устроит взбучку за то, что он без разрешения вышел из своей палаты. Босые ноги коснулись холодного дерева, половицы заскрипели под весом рыцаря — Кэйа прошёлся до шкафа, где в аккуратном, сложенном виде лежали его вещи. Он всё равно сюда вернётся, так что пускай верхняя одежда остаётся здесь. Так он и вышел в одной рубашке, штанах и сапогах. На ходу приветствовал проходящих мимо сестёр учтивым кивком и тут же ускорял шаг в сторону выхода из собора.       За окном уже полдень, а мондштадтские улицы не оживленнее, чем были ночью. У собора не особо много людей, так что приметить на лавке чужака в чёрном куда проще, чем может показаться изначально. Кэйа медленно спустился по высоким лестницам, не отрывая своего взгляда со светлой макушки. Этот человек совершенно не внушает доверия, но, кажется, что он знает намного больше, чем кто-либо другой. — Дайн?       Мужчина тут же подскочил на ноги, удивлённо посмотрев на вышедшего к нему Кэйю: — Вы пришли в себя? Вы вспомнили моё имя? — ну конечно, кто бы сомневался, что он не заладит эту песню снова. — Этим именем тебя назвал Бар- Венти.       Надежда в глазах мужчины тут же померкла, но не угасла окончательно. Он вздохнул и тут же прочистил горло, прокашлявшись. — Моё имя Дайнслейф, — мужчина изменился в одно мгновение. На место смятения и растерянности внезапно пришли хладнокровие и сдержанность. Теперь это снова тот же человек, что почти на равных вёл беседы с Барбатосом, Архонтом Ветров и Свободы, — я бы хотел поговорить с вами позже, после того, как… вас выпустят? — Поговорил с Барбарой? — Кэйе почему-то захотелось усмехнуться в ответ на нелепое окончание чужой мысли, но вместо этого он спокойно продолжил, — Два дня. Но я не собираюсь лежать тут сутками без дела. Как бы они не переживали обо мне, я куда крепче, чем они могут предположить. — Они? — Барбара и «Имя-ничего-тебе-не-даст». Не бери в голову, — Кэйа притих, заметив стоящую у дверей собора девушку, внимательно наблюдающую за ним издалека, — давай встретимся завтра утром там же, где встретились вчера. Скажу прямо, я хочу о многом тебя расспросить. — Сообщаю, что я не стану отвечать на все вопросы сразу.       Альберих хмыкнул, глянув на мужчину с хитрым прищуром. Пускай сам Дайнслейф считает, что сможет умолчать многие вещи, у Кэйи же совершенно другое мнение на этот счёт. Он вытрясет из этого человека всё, что ему нужно. И начнёт он с самого главного. — В любом случае, приходи на рассвете, я постараюсь выбраться. — Разве вы не должны оставаться тут под присмотром лекарей? — Моё любопытство сильнее страха смерти. Да и отхватить от Барбары ещё не самое ужасное, что может произойти с человеком в его жизни, — Кэйа невольно покосился в сторону следящей за ним Пегг и тут же осёкся под её взглядом истинного надзирателя, — хотя, это как посмотреть.       Дайнслейф ничего не ответил на столь неоднозначное объяснение, а лишь понимающе кивнул. — Буду у статуи на рассвете.       Сдержанно попрощавшись, оба разошлись в разные стороны. Караулившая его всё это время Барбара дождалась, когда Альберих зайдёт в собор, улыбнулась и тихо произнесла: — Иногда благодарность — самая лучшая награда за помощь.       Кэйа замялся. Он забыл поблагодарить Дайнслейфа.

***

      Как и ожидалось, нескончаемой волны посетителей у Альбериха не было; одна лишь Розария забежала по пути, чтобы сухо поинтересоваться о чужом самочувствии. Кэйа поначалу был уверен, что к подобному милосердию приложила руку Пегг, но как выяснилось чуть позже, монахиня сама проявила инициативу. Это скорее удивило, нежели чем обрадовало. Девушка пообещала тайком пронести бутылку вина, но так и не появилась до самого заката. Кэйа хмыкнул, наблюдая за заходом солнца — не видать ему любимого напитка. Может, оно к лучшему.       С последними лучами на небе зажглись фальшивые звёзды. Рыцарь Фавониус ещё долго наблюдал за тем, как яркие оттенки алого и пурпурного темнеют и постепенно окрашиваются в чёрный. Вместе с ушедшим солнцем и пришедшей луной погасла наивная и поистине глупая надежда, что к нему придёт кто-то ещё. Он было собирался готовиться ко сну, но внезапный стук оповестил об ещё одном госте. Дверь не открывалась; пришедший ждал разрешения, чтобы войти. Значит, не Барбара. Кэйа нахмурился, уставившись в дверь — кого принесло под конец вечера? И разве часы посещения не закончились? Неужто Розария и вправду принесла ему вина? Какая необычайная щедрость с её стороны. Кэйа спешно приблизился к двери. — А я думал, что ты не вер-, — он запнулся на полуслове, стоило ему открыть дверь неизвестному гостю. Тот, кого он точно не ожидал увидеть, стоял прямо перед ним, со своей неизменной хмурой физиономией, — весьма неожиданно вас увидеть, мастер Дилюк. Забежали просто так, по случайности, или у вас ко мне какое-то дело?       Дилюк Рагнвиндр, владелец винной империи, Полуночный герой Мондштадта, стоял перед ним, старательно пытаясь скрыть волнение. Он молча кивнул в сторону комнаты, как спрашивая разрешения, и, получив лукавую улыбку вместе с элегантным приглашающим жестом в ответ, быстрым шагом ступил за порог маленькой комнаты. — Скажи честно, Кэйа, где ты был вчера?       Альберих тихо засмеялся от неожиданности. Ни привета, ни «как твоё самочувствие, Кэйа?». Сразу в лоб. В этом весь Дилюк. — И сразу к делу, — цокнув языком, рыцарь Фавониус закрыл дверь, тут же оперевшись на неё спиной и скрестив на груди руки, — я, между прочим, невероятно устал и на разговоры не настроен. Особенно на такие нудные. Ну где я мог быть вчера? В твоей таверне, где же ещё? — Чарльз видел, как ты ушёл, когда едва перевалило за полночь, — Альберих аж вздрогнул от резкого тона, с каким была произнесена эта фраза. В чём его обвиняют? В чём подозревают? Кэйа не понимает, — зато сегодня под вечер ко мне, без должного уважения, заявляется бард и твердит о том, чтобы я помешал тебе и твоему подручному в исполнении твоих «тёмных делишек». Ты прекрасно знаешь, что мне плевать, чем ты там занимаешься до тех пор, пока это не касается меня.       Ах этот мерзкий божок. Вся напускная насмешливость тут же пропала — Кэйа вытянулся, готовясь возразить и тут же застыл. Бард знает о их с Дайном предстоящей встрече и впутал в это Дилюка, чтобы им помешать? — Это тебя и не касается. Не знаю, почему Венти пришёл к тебе, но точно уверен, что тебе следует возвращаться в винокурню, если ты пришёл сюда только для того, чтобы портить мне настроение. — Настроение? Кэйа, меня волнует, как бы не пришлось вытаскивать тебя из такой… — он резко втянул носом воздух, потерев переносицу, — не знаю, что ты там задумал, но прошу тебя, не делай этого. — Тебя это волнует? Ты же сказал, что тебе нет дела до меня и моих проблем. Будь уверен, что они только мои, — вся эта ситуация до безобразия злила, вынуждая Альбериха крепко сжимать кулаки, — ты тут не при чём, поэтому можешь со спокойной душой идти домой. — Кэйа… — Уходи, — сил на разговоры и взаимообвинения больше не осталось. Кэйа отходит от двери, пропуская ночного гостя вперёд.       Рагнвиндр ничего не ответил. Он молча сжал зубы — его и без того хмурое лицо окончательно помрачнело в полумраке одной единственной свечи, что стояла на маленьком прикроватном столике. — Кэйа, я всего лишь хочу помочь избежать ошибки. — Ты достаточно помог, огромное спасибо, — он всё так же ждал, когда незваный гость наконец-то покинет комнату и оставит его одного наедине со своим гневом.       Словно проглотив все дальнейшие слова, Дилюк всё же взялся за ручку двери, медленно и почти нехотя открыв её. Скрип был единственным звуком, сопровождавшим уход когда-то близкого человека. А Альберих, как он и хотел, и вправду остался один в мрачной комнате. Смотрел на дверь опустевшим взглядом и подавлял в себе невыносимую боль от произошедшей ситуации. Последние события его жизни встали поперёк горла, скрутив внутренности до такой степени, что хотелось просто упасть на пол и сжаться в маленький клубок. Он долго боролся с рвущимся наружу криком, пока наконец не спустился по стенке вниз и не уронил голову на свои колени, прижав их ближе к груди. Так устал от всего, что происходит вокруг него, ему так надоело, что он обязан бороться за чужое сочувствие, что должен заслуживать понимание и доброту окружающих. Для Джинн он друг, но больше рыцарь из Фавониус, для Розарии редкий собутыльник, для всех других лишь знакомый, что не оставит в беде и поможет решить свои проблемы. Для самого важного человека на земле он был тем, от кого отказались по воле судьбы. Кэйа всегда убеждал себя в том, что благодаря одиночеству никто не ворчит ему под ухо, но в такие моменты ему так больно и тошно, что хотелось просто исчезнуть. Он смирился с тем, что все его покидают, но страх никуда не исчез. Кэйа впился зубами в смуглую кожу на руке, пряча очередной крик душевных терзаний.

***

      Он не смог сомкнуть глаз — потушил свечу на столе и принялся вслушиваться в гул ночной тишины, чтобы заглушить свои собственные мысли. Альберих ждал, когда звёздное покрывало наконец сойдет с небосвода, когда начнёт постепенно светать. Он хотел выйти чуть раньше запланированного времени, чтобы наверняка не наткнуться на особо ранних пташек церкви и не угодить в цепкие ручки Барбары. На него давят стены крошечной комнатушки после всего, что он здесь пережил в эту ночь. Пальцами, рыцарь с трепетом прошёлся вдоль побагровевших следов от собственных зубов, размазывая по коже мелкие капли выступившей крови. Он будто пребывал в наваждении — даже не помнит, как умудрился наоставлять столько отметин.       Послышалось тихое пение птиц. Мучительно медленно подняв голову, рыцарь с облегчением выдохнул — ночь наконец-то уступает место утру. Бесшумно поднявшись с пола, он не спеша подобрался к шкафу, чтобы достать из неё всю свою одежду. Надевать пришлось с особой осторожностью — рукава рубашки и манжеты неприятно касались пострадавших участков кожи. С жилетом и накидкой дела обстояли намного проще. Кэйа выдохнул, уставившись на свое лицо в отражении маленького зеркала, что висело на внутренней дверце шкафа. Тёмные круги под опухшими глазами видны даже в такой темноте, так что заметить их на свету будет ещё проще. Оставалось надеяться, что Дайнслейф не станет задавать ненужных вопросов. В целом, картина была не такой уж скверной. Если бы не покрасневший глаз, единственный не скрытый под повязкой, то могло быть похоже на его обычное состояние после ночи, проведённой в компании бессонницы и редких кошмаров. Времени на то, чтобы прихорашиваться перед зеркалом у него нет — Альберих тихо закрыл шкаф и так же бесшумно вышел из комнаты. Скрип двери, конечно, мог испортить весь его план побега, но, словно сжалившись, она скрипнула едва слышно, приглушенно. Выйти из собора уже дело времени, удачи и внимательности. Ничего из этого его не подвело. Видимо, все сестры ещё спят. Как и спит весь Мондштадт, пустой и тихий, как никогда прежде. Почему-то в голове пронеслась мысль, что такое затишье бывает лишь перед бурей. Хотелось верить, что этот день не подарит неприятных сюрпризов.