Слон и ворон

Первая потеря в борьбе со взбесившимся реактором по шкале Бориса Щербины ничтожна, хотя и весьма прискорбна. Нет, это не бригада пожарных, вызванных на станцию в ночь аварии, не инженеры на четвертом блоке и не медики, перетаскавшие голыми руками одежду и тех, и других, а, значит, тоже облучившиеся. Все это, безусловно, трагично, но происходило без фактического участия Бориса. А, значит, никак им не контролировалось. Его же внутренний отсчет начинается с момента отрыва вертолета от гостеприимной полосы во Внуково-2. Потому первой жертвой, жадно ухваченной прожорливым Чернобылем, Борис считает ручку. Обычную шариковую ручку «СОЮЗ» в посеребренном корпусе на три разноцветных стрежня. Хотя в начале семидесятых такая была едва ли у единиц. Но — все меняется, теперь подобные ручки — не редкость. Однако это именно его ручка, которой написаны черновики бесчисленных докладов, и пусть Щербина не зациклен на вещах, просто он любит постоянство, просто чуть-чуть верит в удачу, просто… ладно, Борис зациклен на вещах. Немного. Ручку, недовольно поморщившись, приходится одолжить ученому еще в вертолете, лишь бы не смотреть на его безрезультатное копошение по пустым карманам. Жертва служит благой цели — любительским надругательствам над былым отчетом в виде схематичных изображений процессов, протекающих в реакторе. Аккурат для уровня понимания дошкольника, все по запросу слушателей. Впрочем, проводись взаправду такие лекции для детей шести-семи лет, те боялись бы не только черной «Волги», возникающей из ниоткуда и увозящей вникуда. Ручку Борис, разумеется, отправляет по постоянному адресу — во внутренний левый карман пиджака — как только выпрошенные объяснения заканчиваются. Потом, уже на земле, одалживает ее снова, и снова ученому — Легасов прямо в офицерской палатке начинает записывать все то, что им понадобится сейчас и наверняка, что только может понадобиться и к чему непременно стоит вернуться завтра. Завтра по ощущениям Щербины наступит не раньше, чем через далекие полгода. Потому что такого уровня мобилизации ресурсов, которого он требует сегодня от себя и — не меньшего — от остальных, с ним за последние лет десять вообще-то не случалось. И только сам он виноват, что оказался к этому в должной мере не готов. Что, расслабился, заматерел, растекся сиднем по креслу, да, Борис? Хорошо сиделось тебе, привольно, мягко? Здорово было тешить себя, что ты ловок и чертовки хитер, что всю эту ступенчатую бюрократию на зубок знаешь, что уж тебе-то чинить препятствия, помня заслуги былые да договоренности неписанные, не будут? Только вот хватку ты подрастерял, на инерции выезжая. Люди на местах, кого убеждал, кого подкупал, с кем договоры договаривал, сменились тоже. Ты же это где пропустил, где не вложился вовремя в новых людей или вовсе нужным не счел, на потом оставив. Да и частные политические позиции — живой, многоликий и многоголосый организм, между прочим — самоподдерживающейся системой, к великому твоему сожалению, не являются, прямого личного вовлечения требуют. Усилий, дабы весь этот маленький мирок, паутиной сплетенный вокруг тебя, и дальше не разваливался. Но ты слишком увлекся тем, чтобы блистать перед камерами этакой эталонной версией себя самого, всенепременно быть на слуху, чтобы заниматься еще и такими скучными вещами, как поддержание коммуникаций. А меж тем рано было расслабляться. Рано. То, что всю запущенность и шаткость собственных позиций Щербина осознает на фоне пышущего жаром и стреляющего невидимыми радиационными пулями реактора добавляет ситуации драматизма, но и с неосязаемым облегчением заставляет Бориса, наконец, начать действовать. На местах нет знакомых людей? Схлестнемся с незнакомыми. А для особо несговорчивых найдутся и аргументы убедительнее простого давления — кому генеральный секретарь, а кому и товарищ Чарков. Причем имя зампреда КГБ действует многим лучше, гарантированно и безо всяких посулов неземных щедрот впоследствии. Щербина не злоупотребляет своими связями, он просто виртуозно подстраивается под обстоятельства, ведя себя как человек, который и без того нахрапом получил бы свое. И самоуверенная наглость, пришпоренная обстоятельствами, а еще сдобренная для его собеседников чувством собственной важности, а то и обещанием замолвить словечко-другое касательно проявленной ими оперативности, дает свои плоды. За всем этим то, что ручка, брошенная было за ненадобностью на стол, магическим образом вдруг вновь оказывается у Легасова, забывается легко и естественно.

***

Свою удачливую ручку Борис видит снова уже следующим утром, когда ученый прямо в машине, везущей их на взлетное поле — к первым мешкам с песком и первым вертолетчикам — разворачивает перед ним карту. С начертанными чужим почерком — уж не Пикалова ли? — пометками радиационной обстановки и уже собственными устными комментариями приевшимся речитативом, что Припять надо эвакуировать. Надо-необходимо-стоило еще вчера… Щербина, который до поздней ночи бился с чиновниками разных уровней, исключая любые проволочки, чтобы к утру все для тушения пожара было организовано, устал. Устал как последний портовый грузчик, более всего хочет даже не спать, а тишины, и воспринимать реальность критически отказывается. Потому он вяло смотрит в карту, прослеживая путь ручки по самым загрязненным точкам и послушно демонстрируя, что за мыслью собеседника следит, на деле едва ли понимая слова. Вяло улавливает, как ученый это безобразие подмечает, спотыкается, сбивается и начинает безобразие собственное — мучить наконечник ручки, бездумно его обгрызая. Вяло-отрешенно улавливает, как Легасов бормочет еле слышно что-то вроде: «Да проснитесь же вы, наконец»… под характерный треск перекусанного пластика. Такого варварства Борис, вышедший по собственным ощущениям из зимней спячки раньше положенного срока, а потому напоминающий сам себе шатуна, стерпеть уже не может. Набирает в грудь побольше воздуха, чтобы разразиться уничижительной тирадой — и заталкивает почти рожденные слова обратно, потому что молчаливый дуэт одного негодующего зампреда Совета Министров и одного недоумевающего ученого разбавляется повернувшимся к ним Пикаловым: — Борис Евдокимович, — осторожно, взвешенно говорит он, — я понимаю ваше желание сосредоточиться на пожаре. Вы правы, это первостепенно. Но раз уж у нас все равно созвана бездействующая пока гражданская оборона и готова помогать местная милиция, может, хотя бы начнем готовить людей к эвакуации? Все равно это не за пять минут делается, да и припятского транспорта просто не хватит на дальние перевозки… — А тысячи автобусов, с утра стоящих под Чернобылем, вам хватит? — ничуть не впечатленный, снисходительно прерывает Борис эту аккуратную продуманную речь, пока та не завела Пикалова в ненужный логический тупик, где он не сможет требовать и не станет в открытую просить. Хотя Щербине слегка любопытно, когда именно такой тупик бы наступил, при умении-то генерал-полковника, несмотря на военный склад ума, круги вокруг сути нарезать. — Даже больше тысячи, резервные тоже пригнали. На деле, вопрос с транспортом решился за счет тех самых еще оставшихся у Щербины связей. Напрямую с перепуганным Ляшко, практически ровесником самого Бориса, говорить оказалось бесполезно: председатель Совета Министров республики слушал его спешно и недоверчиво, трясся осиновым листом от одной только перспективы транспортного коллапса в целом и волнений в Киеве в частности, которых, панически приглушив голос, советовал поостеречься… словом, решиться ни на что не мог. Пришлось, резко встрепенувшись, твердо заходить с низов: через Синько из исполкома, через обкомовский секретариат в лице Ревенко… Люди попались исполнительные, ерепениться не стали, предоставив даже больше положенного, Борис запрашивал всего-то восемьсот единиц, рассчитывая задействовать недостающее за счет местного транспортного парка. Кто ж знал, что эти автобусы придется уже не в рейсовые перевозки, а в утиль отправлять, ну или на дезактивацию, если это вообще возможно. Возникшую паузу, перебиваемую только шелестом шин по гравию, Щербина воспринимает с легкой ноткой обиды, ошибочно решив, что тишина эта — не более чем ответ на и так ожидаемые действия. Напрасно, это всего лишь маленькое и не вполне переваренное его временными коллегами потрясение. Легасов оторопело таращит на Бориса глаза, уперто мотает головой, будто в силах уложить в нее новую, заковыристую мысль, и в довершении комично роняет ручку на карту. То есть, по факту, ему на колени, потому что карту Щербина активно с себя спихивает, как решенное, а потому более неинтересное дело. В глазах генерал-полковника горит позабытое, но такое лестное «да не может быть», но вслух Пикалов ограничивается емким: — Более чем хватит. Ученый куда более эмоционален. Когда они покидают уютное пространство автомобиля и оказываются в окружении галдящих людей под открытым небом — работа здесь спорится с самого рассвета — он по-дилетантски честно выпаливает: — Вы действительно можете все? Щербина, задравший по привычке нос в приступе понятного самодовольства, цепляется взглядом сначала за лицо Легасова с примесью священного изумления, потом — за покореженную ручку в руках ученого, и сводит на нет весь шарм ситуации одной фразой: — С безвозвратно испорченными предметами я, увы, ничего сделать не могу. Ученый по-совиному моргает, потом недоверчиво вытягивает вперед ручку, сдавшую его с потрохами, будто забрать предлагает, но спохватывается и сжимает ее в кулаке. Бормочет смущенно: — Все равно пришлось бы выбросить. — Почему это? — не понимает Борис. Треснувший наконечник, положим, эстетически некрасив, яснее ясного указывая на внешний дефект ручки, но писать-то ей при этом все равно можно. Хотя Щербина бы не стал. — Эм… — Легасов уклончиво подбирает слова и еще пристальнее изучает примятую траву под ногами, — когда я вчера ходил за справочником в химцех, то забыл ее выложить. А там уже опасные уровни. Что Валерий Легасов в данный момент забыл, так это как врать и не краснеть. А, может, и не умел никогда. Потому что Борис доподлинно знает, что ручка со стола исчезла позже. Не помнит, правда, когда, но точно не в начале их спора касательно того, можно ли вводить в будущую смесь свинец, повлекшего за собой тот самый визит в химцех. Наверное, Щербина все же слишком устал. Иначе он ничем не может объяснить, что проглатывает эту неумелую ложь без единого комментария, забирает ручку из сведенной кисти, тихонько разжав пальцы, и не глядя зашвыривает ее в придорожный бурьян. — Ну раз надо, так надо, — миролюбиво произносит он. — Нет ручки — нет проблемы. Легасов взирает на его демонстрационную безмятежность, окончательно растерявшись и смешно шевеля губами. Борис на это только усмехается краем губ, неожиданно развеселившись — и этот человек сердито пререкался с ним в вертолете? Поразительно! — и с отменной деловитостью, которую теперь приходится излучать за двоих, продолжает: — А теперь нас ждут вопросы поинтереснее. Включайте вашу инженерную мысль: как бы нам повысить результативность сбросов, когда вертолетчики поймут, как заходить на объект? Либо больший груз, либо большая точность, либо все сразу. Есть идеи?

***

Когда Борис видит знакомую ручку в руках Легасова в следующий раз — они, а вместе с ними и новоприбывшая Хомюк как раз готовятся к первому совместному вылету в Москву, чтобы стать там вестниками грядущего апокалипсиса — то поначалу решает было, что ученый проредил бурьян перед взлетным полем и зачем-то выкинутое нашел. Потом только замечает, что эту ручку никто не пытался в приступе ярого несогласия сгрызть: наконечник цел. Вежливо приподнимает бровь, ожидая пояснений, но дожидается только угрюмого «выменял и как раз хотел отдать» в ответ на все свои расспросы. Выменял, не купил. Впрочем, ларьки «Союзпечати» пустуют которые сутки, где бы ученый ее купил, логично, что с рук взял. Но Щербину отчего-то резко начинают интересовать две вещи: на что Легасов произвел обмен и у кого. Однако и здесь его постигает неудача, впрочем, частичная. Удивленный взгляд Хомюк с последующим понимающим смешком, когда она застает красочную картину передачи приобретенной собственности, вполне можно считать второй половинкой ответа. Первой он не узнает никогда. А о том, что вместо синего, красного и зеленого старательно выменянная, почти трофейная ручка почему-то содержит стрежни исключительно красного цвета, а потому для заполнения официальных документов не годится, Борис и вовсе тактически умолчит.