Слон и ворон

Гостиничная лампа в номере, с удручающе коричневой подставкой и слишком прозрачным абажуром, чем дальше, тем больше раздражает Бориса. Даже не похоронной расцветкой, а тем, как бессовестно режет глаза. Подумав, он накрывает ее сверху платком. Становится чуть лучше, почти терпимо. Надо будет утром распорядиться, чтобы ввернули сюда менее мощную лампочку. Щербина, сколько себя помнит, всегда умел лгать. Поначалу это умение терзалось в нем зачатками совести, не давая развернуться в полную силу. Но, поразмыслив как следует, а заодно и оценив успешные карьерные пути членов партии в соседних министерских креслах, Борис сделал определенные выводы. И совесть оказалась отброшена прочь решительной рукой, а умение лгать — возведено в виртуозное искусство. Несколько последних дней он вот филигранно, даже мастерски обманывает самого себя. Хотя, если взглянуть правде в глаза, Борис должен был это предвидеть, не так ли. Неожиданности являются таковыми только тогда, когда ты не готов к любому варианту развития событий. Щербина полагал, что он готов. Но обещанные и совершенно далекие «пять лет» наступают не когда-нибудь, нет, они приводятся в исполнение уже сейчас. Борис думает о том, что их сформировавшаяся четверка может рассказать о радиации побольше прочих. У медиков пока нет достаточно точных данных о длительном влиянии радиации на организм человека. С сильным лучевым поражением картина предельно ясна, счет там идет на дни. А вот с ними, теми, кто сутками находится рядом с реактором, светилам медицины еще предстоит разобраться. Хотя их почти военный совет на четверых в лице Антошкина, Пикалова, Легасова и его самого в первых числах мая как-то совершенно без интереса разбирает эту загадку. И делает определенные, скорее всего, правдивые выводы: радиация бьет по самому слабому звену организма, а оно у каждого индивидуально. У Пикалова с первого же дня в Припяти зверски болит зуб. Причем болеть он начинает на условно невысоких в данной обстановке уровнях вроде рентгена в час, успокаиваясь на время только в лагере. Судя по всему, зуб этот у Владимира Карповича проблемным был всегда, но он же был и добротно залечен, не беспокоя полковника последние лет семь так точно. Анальгетики зуб не берут ни в какую, хотя Пикалов их и потребляет, притом явно сверх меры. Пребывать же в лагере сутками он тоже не может. Щербина удивляется, как полковника на юмор-то хватает: попробуй-ка поработай в таких условиях, когда челюсть хочется отвинтить и повесить на гвоздик, а вместе с ней и голову. Борис, услышав об этом в первый раз, в обход всех правил молча приносит Пикалову несколько бутылок водки. И с тех пор нередко становится свидетелем того, как полковник методично уменьшает количество жидкости в бутылке, смешно надувая щеки и спустя минуту некуртуазно сплевывая водку в стакан. Подержать спирт во рту ему помогает, а вот потреблять внутрь, к мрачноватым шуточкам посвященных, совершенно бесполезно, только продукт переводить. У Антошкина после всех его бравых вылетов обостряется гастрит. Впрочем, ему везет больше, чем некоторым находящимся в распоряжении вертолетчикам со слабым желудком, наблюдающим за собой куда более конфузную проблему, препятствующую регулярным вылетам. У Легасова в жалобах на первый взгляд ничего необычного не значится, он упоминает металлический привкус во рту. Привкус этот в той или иной мере ощущают все, но только периодами. Однако у Валерия он постоянен и едва ли перебивается потребляемой пищей. Пикалов, уловив краем уха этот комментарий, только качает головой и нехорошо так интересуется, часто ли товарищ ученый в мирной жизни контактирует с металлоорганикой, синтезом металлов там всяким и прочей лабораторно-практической, мало кому понятной здесь дребеденью. И, получив утвердительный ответ, мрачно советует Легасову при случае проверить печень. Борис в этом стихийном кругу неанонимных больных только отмалчивается, заявляя, что сбоев в организме пока не ощущает. Разумеется, он лжет. То, что разбирать скоропись дозиметрических отчетов, особенно по вечерам, ему становится все труднее, Щербина поначалу списывает на само качество записей, в полевых условиях вполне ожидаемое, потом — на усталость, помноженную на бессонницу. Примерно в это же время яркий свет начинает резать ему глаза до позорных слез, которые приходится смахивать украдкой рукавом пиджака. Затем, чтобы повернее разобрать текст, Борис то и дело щурится то левым глазом, то правым, то обоими. Методом проб и ошибок выясняет, что смотреть одним правым ему комфортнее, в паре с левым изображение слегка расплывается, теряя четкость. Разумеется, от удвоившегося напряжения глаз начинает дергаться куда быстрее, чем раньше. Ну так это естественно, не так ли? Чтобы снизить нагрузку, Борис потихоньку подтаскивает бумаги все ближе к лицу, то и дело пристраивая их на раскрытые папки и книги, потому что иначе надолго его не хватит. Когда импровизированная «вавилонская башня» на столе в рабочем трейлере выглядит слишком уж внушительно, чтобы списать ее на хаотичное наложение книг, Борис понимает, что ему все же придется показаться окулисту. Пусть пропишет какие-нибудь капли, что ли. У Щербины на носу конференция, негоже ему будет жмуриться на вспышки фотографических аппаратов слепым кротом. Мысль о слепоте мелькает в сознании короткой вспышкой и тут же отклоняется. Он просто слишком много работает. Больше, чем может и должен человек. *** К сожалению, окружение Бориса далеко не слепо. — Вы щуритесь, — заявляет ему Валерий третьего мая после всей их дневной беготни. Сначала локальной, по конференц-залу, со списком всевозможных химических реакций в остатках ядра реактора. А потом и с марафоном имени карт технических помещений — по пионерлагерю. Добавить к этому то, что Пикалов знаками всячески дает понять Щербине, что им нужно поговорить — и получится чертовски раздраженный зампредседателя Совета Министров, у которого ко всему прочему от очередной перемены освещения на искусственное снова болит голова. — Здесь слишком ярко, — недовольно отмечает Борис, топчущийся вместе с Легасовым в холле гостиницы: они только вернулись из «Сказочного» и пока что не разбрелись по номерам. Хотя куда делась Ульяна Хомюк, он как-то упустил. Может, уже поднялась к себе. — Едва ли. Я не первый день наблюдаю, — бесхитростно-простодушно сознается Легасов и негромко спрашивает. — У вас зрение падает, не так ли? — Чушь, — категорично отрезает Борис, с болезненной ясностью понимая всю тщетность этого отрицания, но пока что не готовый признать проблему вслух. Валерий нехорошие изменения в голосе Щербины, на беду свою, не улавливает и поспешно возражает: — Мне так не кажется. Борис едва сдерживает резкий окрик, напоминая себе, что перед ним Легасов. Наорать, осадить в прямых выражениях ученого, конечно, можно, а вот злиться на него — бессмысленно. Злиться на здравомыслящего и ценного здесь и сейчас человека (который, строго говоря, как-то незаметно перестал быть для Щербины просто полезным ресурсом), притом еще и саморазрушительно. Вкрадчивым шепотом шипеть — тоже. С кем потом разговаривать-то? — Валерий, — включает он свой самый убедительный и безапелляционный тон, обычно приберегаемый для прессы. — Беспокоиться не о чем. Последние дни были не из легких, и, увы, это еще далеко не конец. А потому выспитесь, пока есть возможность. О том, что на ученых Борисом возложены вполне определенные надежды, московские партийные крокодилы весьма жалуют на зуб нерасторопных и вялых спикеров, а сам он полон искреннего желания оставить их голодными, Щербина, разумеется, умалчивает. — А вы? — заметно напрягается Легасов, но Борис, сухим кивком уже давший понять Пикалову, что всецело поступает в его распоряжение, только непреклонно отмахивается: — Позже. *** А позже случается то их приземление в Москву, с которого Хомюк и секретарь Бориса уходят за обновками, дабы Ульяна соответствовала формату мероприятия, тогда как сам Щербина на пару с Легасовым направляется в менее увлекательное место. И надежды Бориса, что ему и впрямь дадут какие-то чудодейственные капли или, черт их знает, назначат примочки, разбиваются о лодку реальности почти сразу. Почти, потому что, едва отмахнувшись от унизительной перспективы напрочь лишиться волос, ничего хорошего от оставшейся медкомиссии Щербина подспудно уже не ждет. Вот и окулист, которого в отличие от пришибленных медсестер ультимативные заверения Бориса не проняли, качает головой, посматривая на вполне приличные для возраста Щербины цифры, записанные в его медкарте. И вписывает под ними новые, скорректированные Чернобылем, процентов на двадцать меньше предыдущих. Заодно выписывает и направление на очки, увещевающе замечая, что нужные линзы есть, сделать можно хоть сейчас. Товарищ Щербина ведь понимает, что носить очки ему теперь придется постоянно, чтобы зрение подольше не проседало дальше? Борис внутренне весьма емко выражает свою позицию по данному вопросу. Табуированность обсценной лексики им на собственное мыслевыражение не распространяется, должна же хоть где-то существовать бескрайняя свобода негодования. И все же — очки? Да еще и постоянно? Это что же, он будет выглядеть как все эти безумные ученые, озаренные идеей в пять часов утра, а потому совершенно невменяемые? Так все и начинается. Сначала очки, потом всклоченная прическа, потом он перестанет надевать пиджак и начнет путать галстуки… Да и, в конце концов, оправа ему просто не пойдет. Борис сердито фыркает. Не будет он брать очки, это просто смешно. Человек в медицинском халате, терпеливо дожидающийся у своего беспокойного пациента перехода стадии отрицания в принятие, Щербину не торопит. И Борис под этим чужим подчеркнутым равнодушием немного успокаивается, допуская, что… Может быть, в номере. Или в рабочем трейлере. Но не на людях, нет. Втайне надеясь, что времени изготовить ему очки им не хватит, Щербина лениво замечает: — У меня два часа до обратного вылета. … По окончании совещания о вероятном втором термическом взрыве, которого ценой трех жизней вполне можно избежать, внутренний карман пиджака Бориса тяжелеет на вес уже заранее ненавистного чехла с оправой. *** Щербина по праву может гордиться собой: за последующие дни в Припяти он сполна развивает слух, тренирует боковое зрение и осваивает навык мимикрии под обстановку, то спешно пряча очки в рукав пиджака, то успевая схоронить их под отчетами. В общем, Борис являет собой неплохой образец шпиона времен холодной войны, хоть сейчас на задание отправляй. Хотя вряд ли шпионам пригодился бы взрослый человек, стесняющийся очков как мальчишка. Щербина и сам не знает, чем эта ситуация с очками, глупая и какая-то детская, так подкосила его. Наверное, тем, что он в режиме скоростного поезда несется к платформе с названием «старость», которую до этого не иначе как лесными тропами умудрялся обходить. И там нет ничего красивого. В старости вообще нет ничего красивого. Уязвимость. Вот что он чувствует с момента этого своего нового приобретения. Пока очки идут для облегчения чтения, с ними еще можно смириться. Но ситуация будет ухудшаться, это очевидно. И из инструмента поддержки по случаю очки быстро превратятся в вечный костыль. В стариках, подслеповато щурящихся на собеседника, нет ничего притягательного, они жалки. То же ждет и Бориса, у которого уже не получится с прежним независимо-незаинтересованным видом коротко отдавать приказания. И ему бы привыкнуть к новому атрибуту повседневной реальности: ощущению холодного металла на переносице, заушникам, цепляющимся за ушные раковины с надоедливостью тараканов, неумолимому напоминанию о немалом возрасте и пошатнувшемся здоровье, которое эдак смешливо и малость ернически смотрит на Бориса, когда ему случается заглянуть в зеркало. А заглядывает он туда часто. Щербина бы и привык, пожалуй, сложись для того благоприятная обстановка: достаточное количество времени, отсутствие поблизости свидетелей невольной перемены имиджа и риска эту перемену в самый неподходящий момент обнаружить. Как назло, в эти дни Бориса просто разрывают на части, что не добавляет ему спокойствия. Звонки из Москвы поступают исправно: им мало открученных вентилей в подреакторном помещении и зараженной воды, откачанной в пруды-охладители, они хотят знать, когда «все это кончится». Они всегда хотят знать. Пикалов звонками не досаждает, зато досаждает всеми теми вялотекущими вопросами, что были отложены, пока они разбирались с пожаром. Хомюк ведет себя на удивление тихо, не набрасываясь на Щербину ни с требованиями, ни с просьбами. Зато у Ульяны есть одна идея, при первом взгляде самоубийственная. При более пристальном рассмотрении — тоже. Хомюк желает не много не мало влезть в епархию КГБ и допросить всех, кто был в ту ночь на блоке управления, что именно пошло не так. И выяснить, как реактор типа РБМК вообще мог взорваться. А на резонный вопрос Бориса, зачем бы ей это понадобилось и с каких пор ее интересуют судебные процессы, которые будут еще неизвестно когда, а не реальные проблемы прямо по курсу, невозмутимо отвечает, что одно не исключает другое. И вообще им надо знать правду. Еще одна любительница правды на его голову. Первого-то не знаешь, куда девать… И это — еще одна маленькая ложь в череде прочих. К Легасову Борис в последнее время сбегает, как за глотком свежего воздуха тянется. И сам себе этого порыва объяснить не может, тем более что порыв недурственно отдает мазохизмом: рядом с ученым болтаться просто так не выходит, приходится работать, и, естественно, делать это без очков. С другой стороны, напряжение зрения понапрасну — маленькая жертва, потому что получает Щербина несоизмеримо больше. *** Все его искусное притворство вскрывается случайно и прозаически, как и должно было быть. По уже укоренившейся неизвестно когда привычке, отринув продуваемый сквозняком конференц-зал, работают они из номеров. Номера соседские. Двери, с учетом того, что то Щербина приходит что-то уточнить, то Легасов уже знакомым ураганом врывается с очередной идеей, не закрываются вовсе. Однако в последний час Валерий основательно закопался в бумаги, затих где-то там в своем номере зашуганным котом. И Борис этой возможностью пользуется: достает очки, чтобы немного посидеть в них, что хотелось сделать… последние пару часов так точно. Мир перед глазами постепенно обретает былую четкость, строчки с вариацией почерка от каллиграфического до нечитаемого выстраиваются в некий логический ряд. Так же естественно вскрывается и недостача по респираторам, которую Щербина выискивал полвечера и нашел вот только что: поставка нецентрализованная, из Киева, там их то ли не нашлось в достаточном количестве, то ли при отправке потеряли половину, отчитав, однако, полностью. Боясь спугнуть удачу, Борис увлекается и другими оставленными было вопросами, не замечая уже ничего. В том числе появившегося в соседнем кресле Валерия. Он и улавливает-то чужое присутствие скорее слухом, чем периферийным зрением. И, разумеется, среагировать не успевает. — Вам идет. Желание инстинктивно подпрыгнуть на месте и спрятать очки под нагромождением бумаг Борис подавляет с некоторым трудом как насквозь идиотское. Все уже, все. Поздно. Повернуться к собеседнику с видом царственного аристократа, впрочем, не выходит тоже, Щербина сконфужен и растерян. Хуже всего то, что негромкая ремарка — не жестокая насмешка, ученый вполне серьезен. Как отвечать на сарказм, Борис знает, а вот как реагировать на абсолютно честное заверение… — Легасов, прекратите, — устало просит он, припоминая все то, о чем думал, глядя в зеркало. И замечает убежденно, едва ли вспоминая, что его собеседник тоже щеголяет в окулярах, притом не первый год. — Это не может никому идти. С пару секунд в номере стоит задумчивая тишина, а потом кресло приходит в движение. Точнее, в движение приходит, разумеется, Валерий, но с грациозностью ученого кресло тоже на месте не остается. Борис машинально поворачивает голову к источнику звука — и чувствует, как его освобождают от очков, мазнув кончиками пальцев по виску и бесцеремонно потянув оправу на себя за правую дужку. Руки у Легасова холодные. Опять небось сквозняк у себя в номере устроил. Допрыгается ведь, заболеет, подточенному бессонницей организму и простой простуды сейчас хватит. Валерий, отойдя в сторонку, к зеркалу на стене, смешно прищуривается, ловя левым глазом свое отражение. Правый у него видит хуже, а уж в чужих-то стеклах… — Да они даже мне идут, — убежденно изрекает он. — Это потому, что вы ни черта не видите в этих линзах, — неопределенно отзывается Борис, маскируя за вздохом другие неясные эмоции. Что там, за стеклами очков, клубится в чужих глазах, ему неведомо, но почему-то без ненавистной оправы Щербина чувствует себя сейчас уязвимее, чем пока прятал ее за газетами да конспектами. — Я вижу, — не соглашается Легасов, смотря на него, вот же бестолочь, поверх чужих очков. Что он там видит без своих окуляров, с нечитаемой интонацией думает Борис, ощущая какую-то безрадостную пустоту — и одновременно индифферентное равнодушие, призывающее во избежание дальнейших дискуссий просто безжизненно согласиться. Видит и видит. И стоило бы небрежно отмахнуться от этого короткого, насквозь ненастоящего «вижу», отвертеться, свернуть разговор, но Щербина все еще ощущает себя малость дезориентированным — и оттого потерянным, потому вспоминает всегда выручающую его модель поведения и рычит: — Очки отдайте, они не ваши, — предполагавшийся рык отчего-то звучит вовсе не рыком, а ворчанием задетого человека. — Сейчас верну, — покосившись обратно в зеркало, успокаивающе говорит Легасов, в противовес словам стаскивая оправу обратно на нос. И, поколебавшись, продолжает с неким налетом наглости, ему несвойственным. — Что поделать, если мне они больше вашего галстука нравятся? Но, увы, принять их я не могу, и не просите даже. А вот вам совершенно точно не пойдут мои, так что обмена тоже не выйдет. К такой непосредственности ученого Щербина еще не привык. Нет, он не может на Легасова сердиться, у него просто не получается. Борис заинтересованно поднимает бровь, ожидая услышать какую-нибудь банальность про свой солидный вид или образ крайне занятого человека, но, увы, ораторскую речь дальше беззлобных подтруниваний ученый определенно не продумал. Легасов прекращает упражняться перед зеркалом, снимает оправу. И украдкой, пока идет к нему, трет виски. Щурится мимолетно, чтобы сфокусировать зрение — или, что вероятнее, заставить мозг быстрее оценить перемену реальности. Там же диоптрии совсем не те. Ну точно идиот. — Что, голова разболелась? — понимающе тянет Борис и замечает вроде как назидательно, но отчего-то выходит иначе. Тепло. — А нечего хватать чужое и на нос цеплять. Вы, Валерий, как дите малое, ко всему руки тянете. Осталось только на зуб попробовать. Оправа, которая Щербиной теперь ревностно воспринимается как своя, водружается обратно так же, как и снималась. Разве что на сей раз в деле фигурируют обе дужки, примеривающиеся к ушам. Борис в вялой своей осторожности надеется, что видит Валерий все же недостаточно паршиво, чтобы случайно ткнуть его ими в глаз. — По крайней мере, вы улыбнулись, — обезоруживающе честно заключает Легасов, не понимая, какой критически важный штрих в картину мира отдельного человека этим привносит, превращая безапелляционную точку оконченного диалога в многозначительное отточие. Так Борис понимает, что не только ему самому важно видеть на лице человека, резко перешедшего от раздражающих незнакомцев в категорию почти друзей, светлые эмоции, не замаранные Чернобылем. *** Когда на их уже традиционной летучке с кодовым названием «добиться от Москвы хотя бы части необходимого, когда проблемы все менее и менее заметны» Пикалов подсовывает ему очередной список, Щербина рассеянно скользит взглядом по строчкам, выискивая, о чем бы еще не слышал. Находит. И замирает озадаченно. — Летчики жалуются на то, что радиация прицельно бьет по зрению, — правильно трактует возникшую паузу полковник. — Так что нужно выписать сюда партию солнечных очков. Легасов, нашедший себе очередной совершенно необходимый справочник и до того хмуро выискивающий теплофизические свойства неизвестных химических соединений, образующихся под реактором, приглушенно ойкает, особенно резво перевернув страницу. — И побыстрее, Борис Евдокимович, — с мягкой настойчивостью добавляет Пикалов. — Не то они совсем без глаз останутся. Звучит логично. И своевременно. Даже более чем своевременно. Однако Борис весьма кстати вспоминает, как в последние два дня не раз видел некоего ученого, шушукающимся с полковником. И прекрасно угадывает, кто на самом деле за этим вопросом стоит. Тот, кто сейчас весьма талантливо делает вид, что не при чем, когда не режется о страницы. Что же, Валерий неплохо изучил его, чтобы сделать вывод, что лично себе солнечные очки Щербина заказывать бы не стал. Слишком эгоцентрично, слишком заметно. Терпел бы, по возможности избегая улицы, потому как солнечный свет куда безжалостней электрического и регулировке не поддается. Зато если по лагерю будут расхаживать десятки людей с таким атрибутом, на их общем фоне Борис затеряется. И дефект зрения, который ему все еще по возможности не хочется демонстрировать, станет незаметным, почти незначительным. — Добро. Выпишем. Легасов где-то там, вне поля зрения шуршащий своими картами и матрицами, шуршать ими не перестает ни на секунду. Но Борису не нужно оборачиваться, чтобы знать, кто сейчас улыбается тоже.