Слон и ворон

Борис Щербина по долгу службы и складу характера привык быстро реагировать на меняющуюся обстановку, равно как и делать взвешенный выбор, основанный на минимуме информации. Именно этими своими качествами он так ценен для партии. Именно ими — гордится сам. Но в спокойные моменты жизни, не отягощенные оперативным принятием решений, он предпочитает действовать, руководствуясь милыми, простительными привычками. Этакий маленький протест против неопределенности, с которой Борис борется, привнося в свою повседневность больше стабильности. Получается с попеременным успехом, но он не устает стараться. Так и появляется в его жизни ряд постоянно происходящих мелочей. В своем кабинете в Доме Советов Борис, например, неизменно сидит на солнечной стороне, умудряясь таким образом с мая по сентябрь нелепо загорать одной рукой. А вот на лицо половинчатый загар не распространяется, потому что сидит-то Щербина при этом как раз полубоком, лицом ко входу. И, казалось бы, куда практичнее развернуть стол по горизонтали к окну, дабы избежать и ненужного загара, и вывертов туловища, но нет. Борис предпочитает эти два следствия, лишь бы не располагаться ко входу спиной. Потому как подобную беспечность может позволить себе или круглый дурак, или сумасшедший: только у них не бывает врагов. Еще у Щербины при себе всегда — на общих совещаниях, на собственных докладах, даже просто на рабочем столе — неизменно имеется блокнот. И несмотря на завидную для своего возраста память, он тезисно дублирует туда все важное. Не потому, что боится забыть, а чтобы лучше структурировать информацию, постоянно вертящуюся в голове. Иногда при ее перетасовке случаются новые, неожиданные выводы. Иногда факты просто выстраиваются в более логичный ряд. Часто Борис вносит правки в уже сложившуюся структуру прямо на ходу — и этим столь до ужаса напоминает ученых, которых от всей души презирает, что совершенно неясно, как он может быть так невообразимо слеп, не видя очевидного сходства. В довершение ко всему короткий список привычек дополняет совершенно не положенная Щербине по статусу игра с мотивацией. Так развлекаются только мальчишки. Когда-то и он был таким. Борису одиннадцать, и родители не дают ему пить вкусный, одуряюще пахнущий квас из бочки на площади столько, сколько хочется. Родители вообще недовольны им в тот год, и речитатив о недостаточной физической подготовке, выученный Щербиной наизусть, назойливо перекликается с новой заевшей пластинкой «не пей квас, зубы испортишь». За зубы юный, склонный к полноте Щербина, видящий в себе не так уж много достоинств, переживает остро, почти драматически. Но кваса ему все равно страшно хочется. Так что, поразмыслив, Борис находит, как ему кажется, идеальное решение. Теперь его не надо уговаривать заниматься спортом, Борис сам придумывает себе вызовы, потихоньку наращивая темп. Добеги первым до дерева, подтянись на турнике больше прочих, проплыви восемь бассейнов на время лучшее, чем вчера — или не видать тебе внеочередной кружки кваса. Придумывает и достигает результатов, разумно вознаграждая себя за них. А зубы… что зубы. Можно ведь и вовсе не улыбаться, наращиваемые мышцы куда заметнее. Любовь к квасу у Щербины со временем ослабевает, а вот привычка поддерживать себя в хорошей физической форме остается. Да и полнота, к тайной его радости, не развивается, а вся, как шутит отец, трансформируется в рост. Ставки в не ушедшей с возрастом игре меняются тоже. Учись лучше — и отец возьмет тебя на станцию на весь день, как обещал уже трижды, но пока не сделал. Поступи в институт, и не на кого-нибудь, а на железнодорожника — и ощущение, что перед тобой нет никаких иных дорог, уйдет. Это же будет твое достижение и твой выбор: продолжить семейное дело, даже если душа к этому не лежит. Но она не лежит и ни к чему другому, а болтаться посередине проруби вне конкретики советскому человеку не пристало. Так что Щербина принимает для себя этот вариант как единственно возможный и более чем достойный. …На русско-финскую войну Борис уходит в девятнадцать добровольцем, и уходит он куда более свободным внутренне, чем прежде. Еще не зная, что по возвращении восстановится в институте и продолжит учебу, которая сполна поможет его будущей партийной карьере. Но вернется за студенческую скамью он все же чуть-чуть другим. Остальные привычки, составляющие его повседневность, оригинальностью не отличаются. Хронически забывать зонт, что при наличии служебной машины не так уж критично. Предпочитать для работы вечернее время, но предпочтениям следовать не всегда: планерки товарищ генсек имеет обыкновение ставить именно что на раннее утро. Прогуливаться по центру между восьмью и десятью часами вечера. Готовить себе костюмы загодя, чтобы, едва разлепив глаза, не заниматься придирчивым подбором приличествующих случаю галстуков. В общем, вести себя как обычный, в чем-то даже классический советский человек. Газет на завтрак, Щербина, впрочем, не читает. На вечерний кофе, обыкновенно совмещаемый им со взятой на дом работой, ритуал знакомства с прессой не распространяется тоже по причине его неактуальности: все, что нужно, Борис узнает еще до обеда по пересудам в коридорах. А слушает он всегда очень внимательно. Это, в нагрузку к природной харизме, цепкой хватке и умелому лавированию в партийных кругах в конце концов и делает Щербину тем, кто он есть. Может, в честь него потом даже назовут какой-нибудь бульвар в Тюмени, учитывая двенадцать лет в обкоме, резкий скачок в области по нефтедобыче, выведший регион на лидирующие в СССР позиции, запуск нефтехимического комбината и двух ГЭС, а также заслуженное звание Героя Социалистического труда, греющее Бориса вот уже несколько лет. Такова судьба успешного аппаратчика и истинного партийца, и Щербина давно не желает себе иной. *** Чернобыль вносит в ряд устоявшихся привычек Бориса свои коррективы. Каждодневные прогулки приходится отложить до поры до времени: на них у него не остается ни возможности, ни сил. С газетами тоже не складывается: бесперебойной подачи прессы ожидать не приходится, остается довольствоваться слухами — и только. Загорать, пусть даже одной рукой, под приветливым припятским солнцем Щербина не торопится и вообще открытого воздуха по возможности сторонится. К сожалению, это скорее самовнушение, чем реальность, но Борису проще так считать. Зато желаемого вечернего времени для работы здесь он получает сполна. Равно как и утреннего, а зачастую и ночного. Потому со своей привычкой к кофе Щербина и не думает расставаться, напротив, увеличивает дозу до четырех чашек в день, позволительных разве что в сорок при ускоренном запуске первого в Западной Сибири нефтяного месторождения. Увы, но хороший кофе здесь не найти, приходится потреблять растворимый, который настолько отличается по качеству от привычного напитка, что Борис не раздумывая заказывает в общий подвоз продуктов что-то более солидное. В конце концов, имеет он право как руководитель ликвидационной комиссии хотя бы травиться со вкусом, раз уж сидеть подобно Рыжкову с Лигачевым где-то далеко в Москве ему не позволено? Однако за всем внутренним показным возмущением Щербина прекрасно отдает себе отчет, что повышение категории потребляемых продуктов — задача не первостепенной важности, с ней придется обождать. И травится тем, что есть, лишь бы работало как надо. С этим-то неожиданно и возникают проблемы. Традиционную вечернюю чашку кофе и, кажется, третью за сутки он выпивает в первый же свой поздний вечер в Припяти под официальный разговор с Горбачевым о срочной доставке песка и бора откуда только возможно: пожар необходимо потушить как можно скорее. Потом занимает себя ускоренным знакомством с картами радиационной разведки… чтобы через полчаса совершенно прозаически на них уснуть, так и не вникнув до конца, есть ли у паникерства Легасова касательно скорейшей эвакуации Припяти вообще основания. С небезосновательными опасениями Борис разбирается утром, раздраженно потирая затекшую шею и обдумывая краешком мысли, почему же его так быстро сморило. И делает логичный, но неверный вывод: общая усталость организма была настолько велика, что кофе не смог побороть ее. Еще бы, два перелета за день да еще непрекращающиеся выматывающие разговоры почти сутки напролет, тут любой сляжет. Поэтому следующие два дня Щербина посвящает тому, чтобы, насколько это возможно в данных обстоятельствах, привести себя в форму и отдохнуть. Ну как минимум естественным образом выспаться — вечером и в кровати, а не почти утром — носом в бумагах. Получается, надо сказать на «четверку с минусом», что однозначно лучше, чем по прибытии, но фокус с кофе повторяется: напиток продолжает действовать на Бориса как крепкое снотворное. Он уже привычно разминает шею и плечи, на сей раз вырубившись в трейлере прямо посреди рабочего дня и, вот же удача, разбуженный звонком по ВЧ за минуту до появления в вагончике Пикалова. Не в силах разобраться в феномене самостоятельно, Щербина адресует интересующий его вопрос госпитальным медикам. И получает в ответ краткую лекцию, сводящуюся к тому, что бодрящего кофеина в зерновом кофе не в пример больше, тогда как в растворимом больше как раз теобромина, угнетающего нервную систему до внезапных приступов сонливости. А увеличение дозы за короткий период времени вместо ожидаемой бодрости, наращенной количественно, дает сужение сосудов, отчего человек тоже неуклонно впадает в дремоту. Плюс кофе действительно не является волшебной энергетической таблеткой, если организм физически или эмоционально истощен до предела. Щербина недовольно хмурится, потому как поддерживающая годами привычка его сейчас самым подлым образом подводит. Он пока не может позволить себе сократить рабочее время, логичнее тогда уж сокращать количество потребляемых чашек кофе, раз уж от них все равно мало толку. В конце концов, Борис тут не единственный, кто явно не высыпается. Легасов вот, которого в эти дни он видит среди остальных безликих фигур за завтраком, но гораздо чаще — безвылазной тенью в военном лагере, спит и того меньше. Увещевания и строгий тон, которые в исполнении Щербины обыкновенно безотказно действуют на людей, здесь не помогают. Борис не удивился бы, узнав, что ученый продолжает работать по ночам уже у себя в номере, эффективно эксплуатируя свою бессонницу на пользу стране. Такими темпами Легасов точно свалится с нервным истощением уже к концу недели. И что тогда прикажете делать без человека, который лучше прочих представляет, с чем все они тут имеют дело? Мысль о чужой бессоннице прочно переплетается в сознании Бориса с ненужным лично ему лекарством от нее. И тогда у Щербины появляется план. Борис действует постепенно, как какой-нибудь отравитель-благодетель, водись в природе вообще такие. — Чашку кофе? — тоном змея-искусителя предлагает он в ту их совершенно бессонную ночь, когда пожарные бригады трудятся над откачкой воды из технических помещений в пруды-охладители. Удача, мягко говоря, где-то посередине операции поворачивается к ним филейной частью, потому что насосную станцию перезапускают уже не в первый раз. — До рассвета еще далеко, а вы уже клюете носом. — Пожалуй, — рассеянно соглашается Валерий, не отрываясь от бумаг, и Щербина любезно придвигает к нему чашку, со скрытым удовлетворением наблюдая, как Легасов выдувает напиток чуть ли не одним махом. К слову, вторую чашку за сутки, первую Борис споил ему еще днем, после отправки водолазов под реактор. Остается надеяться, что вымотанного ученого постигнет та же участь, что и ранее — его самого. Бодрствующим Борису он сейчас категорически не нужен: контролировать работу пожарных Щербина прекрасно может в одиночестве, расчеты и вовсе подождут до утра, но попробуй загони этого упрямца спать, когда Легасов отрицает, что ему чуждо человеческое насущное. Хорошо, что из рабочего трейлера они успели переместиться в конференц-зал, где по бокам стоят гостеприимные диванчики-банкетки, и стол еще при первичном освоении помещения был сдвинут поближе к ним. Борис тихонько шуршит своими бумагами, краем глаза замечая, что движения его напарника становятся все медленнее, да и зевает он все отчаяннее. Потом Легасов знакомым жестом подпирает кулаком щеку, придвигая к себе лист. Снимает очки, напряженно моргает. Потерев глаза ладонями, водружает очки обратно на нос и, вот же упрямец, закапывается поглубже в диван, пристраивая лист уже на коленях и водя по записям ручкой. Лицо его выглядит печально-сосредоточенным, как будто Валерий уже понял, что борьбу со сном безнадежно проигрывает, но признавать сей печальный факт неразумно отказывается. Когда ученый откидывает голову на диван, щурясь и поднимая лист к самым глазам, Щербина понимает, что ждать ему осталось недолго. Наверное во времена дворцовых переворотов, когда правящая верхушка планировала избавиться от какой-нибудь неугодной и слишком уж своевольной фаворитки короля, но выдать все за несчастный случай и остановку сердца, отравители действовали с неменьшим терпением, подмешивая яд порционно, но регулярно в напиток, избираемый в меру привычек объекта: вино, какао, вечерний чай… Вот и Борис по прошествии четверти часа дожидается того, что рука с листом, дрогнув, плавно опускается на подлокотник, а Легасов сползает вслед за ней в положение полулежа, более приличествующее отдыху. Все-таки есть в их ситуации с этим растворимым кофе неизменный плюс. Щербина созванивается с Пикаловым и коротко просит, чтобы звонки отныне переадресовывались к нему в номер. И замирает, глядя на Валерия, которого посторонний, пусть и тихий разговор не разбудил. Хотя так, с ногами, завернутыми в неведомый иероглиф, он долго не проспит, поясницу защемит. Приходится помочь Легасову принять горизонтальное положение. Еще бы под голову что-то, но подушек здесь не водится. Можно было бы пристроить армейскую куртку, но она на ученом. Борис проводит мысленную ревизию имеющихся у него в номере пиджаков и, помедлив, снимает свой, скатывая в подобие валика и подкладывая Валерию под голову. Глупо было бы обманным путем выбить для него сон, но заставить потом мучиться, будучи не в состоянии повернуть шею, не так ли? Утром на завтраке крайне смущенный Легасов возвращает Щербине ожидаемо помятый пиджак и бормочет в свое оправдание, что не заметил, как уснул. Борис, как раз во всех подробностях наблюдавший этот процесс, результатом более чем доволен и вслух только отмахивается: со всеми бывает, не стоит упоминания и все в таком духе. А сам смотрит на чужие зарумянившиеся щеки, чуть отступившие тени под веками, думая удовлетворенно: выспался. Вот и славно. *** Фокус с кофе Валерий просекает не сразу, что дает Борису несколько чудесных дней, в которые никто не донимает его вопросами по вечерам и не выглядит собственным призраком по утрам. Учитывая, что дозой новоприобретенного снотворного Легасов под чутким взглядом злоупотребляет далеко не каждый вечер, Щербина в целом оттягивает любые объяснения и расспросы на неделю, за которую похожий сценарий чужого принудительного сна успевает провернуть еще дважды. В первый раз уже после того, как поднят вопрос о срочной мобилизации шахтеров и заморозке азотом, по задумке подводимой к реактору снизу, что согласовано Горбачевым. А вот расширение зоны отчуждения на сотню километров, о котором заикается Валерий — не согласовано. После очередного столкновения с реальностью упрямый ученый спать отказывается наотрез, и Щербина напрашивается вместе поработать у Легасова. Разумеется, под неизменный кофе. Борису не особо нравится этот план, потому как Валерий, едва войдя в номер, сразу безоговорочно оккупирует стол, располагающийся в противоположной стороне от кровати. И Щербина, вздохнув, понимает, что чудодейственный кофе заставит Легасова заснуть прямо на своих расчетах. Увы, но это лучше, чем если он не будет спать вообще, им еще утром со схемой подкопа разбираться. Когда Борис уходит из номера, то тихонько гасит за собой свет. Убеждается, что чужое дыхание не сбилось, и аккуратно прикрывает дверь, чтобы не хлопнула. Во второй раз, поскольку повторяться он не хочет, а разумных идей нет, приходится составить Легасову компанию уже не в работе, а в распитии кофе. И когда Борис, позевывая, поднимается из-за стола, то весьма честно признается, что сегодня ни думать, ни работать уже больше не сможет. Он не особо рассчитывает, что это сработает, однако, прислушавшись, через некоторое время не улавливает через стену ни шуршания бумаг, ни хождений по номеру, характеризующих полуночные раздумья. К тому же, выйдя на свой балкон, убеждается, что свет в соседнем номере не горит. Щербина даже успевает подумать, что вывел рабочую схему, по которой Легасова теперь можно будет отправлять спать в любое время, правда, и самому при этом придется не бодрствовать, но это уже издержки плана. Однако все когда-нибудь заканчивается. Заканчивается и удачливость Бориса. — Нет, Борис Евдокимович, — коротко отказывается Валерий от поставленной перед ним чашки, исходящей ароматом. К сожалению, аромат — это лучшее, что есть у напитка из партии львовского кофе в белых жестянках, на вкус он как сваренные сигареты. Все познается в сравнении, его индийский предшественник, хоть и кисловатый, был не в пример лучше, с пенкой. К сожалению, он закончился. — Вы очень любезны, — монотонно продолжает Легасов, как на каком-нибудь великосветском приеме, — но кофе действует как-то совершенно не так, как должен. А мне еще вот, — поднимает он чертеж, а вместе с ним — и голову. Тень разочарования со своего лица Борис убрать не успевает, и Валерий спотыкается об нее, как об растяжку, — оптимальную глубину… подкопа… определять. Легасов пару секунд все еще недоверчиво смотрит на него, придвигает чашку, всматриваясь в ее содержимое, будто разбирая взглядом на атомы, а потом тихо констатирует: — Понятно. И столько в этом «понятно» разочарования, что горчить от него начинает не меньше, чем от кофе. — И что вы туда добавляете? — не меняя тона, уточняет Валерий, будто ему совершенно все равно, клофелин там или мышьяк. — Ничего, — пожимает плечами Борис, сполна уязвленный тем, что его поймали с поличным. — Просто на вымотанный организм кофе почему-то действует именно так. Ну или конкретно этот кофе, зернового пока не подвезли. Пауза. — Вам было важно, чтобы я спал или чтобы не мешался под ногами? — Первое, — не раздумывая, отвечает Щербина, потому что это — правда. Мотивом его поступков было именно это. А к тому, что Легасов жужжит над ухом, как неутомимая пчела, он уже привык. — Могли бы просто попросить, — помолчав немного, неопределенно отзывается Валерий, не спеша, однако, вернуться к своим бумагам. — И вы бы, конечно, согласились, — резонно сомневается Борис, удерживая зрительный контакт. — Вы же упрямец, каких поискать. — Скорее всего нет, — осторожно допускает Валерий и добавляет с чуть уловимым ударением. — Но вы могли попросить. — Тогда какой смысл? — не улавливает Борис подоплеки этого разговора. И не может отделаться от мысли, что упускает что-то. — А какой был смысл просить меня прекратить заниматься самодеятельностью, если сами вы делаете ровно то же самое? — устало возражает Легасов, будто объясняет прописную истину, и Борис сводит брови, силясь соотнести в голове, к чему этот упрек. Ученый подсказывает. — Газовые пробы, в первые дни. Теперь Щербина легко припоминает то время, когда Легасов таскался к реактору заместо завтрака, соврав Пикалову, что с главой ликвидационной комиссии это согласовано, и всячески шифруясь по утрам от самого Бориса. И пусть долго это не продлилось, эпизод был показательным. — Это не одно и то же, — убежденно открещивается он, и сам уверовав, что речь о совершенно несопоставимых ситуациях. — Разве? — Валерий выглядит почти сердито, зато тон его по-прежнему остается безэмоциональным. — Я, помнится, тогда хотел вам помочь и не слишком хотел это афишировать. Вам это не понравилось. Вот и мне, представьте, не нравится тоже. Борис неподдельно озадачен. Главным образом потому, что если смотреть с этого ракурса… то есть вывернуть ситуацию наизнанку и вверх тормашками, как только что сделал Легасов, как он всегда делает… то ученый, увы, оказывается прав. И правда его в том, что нельзя осчастливить человека насильно, действуя у него за спиной, какими бы благими ни были намерения. Потому что, когда все вскроется, первой и наиболее устоявшейся эмоцией будет обида на обман, дальше возможны вариации. Щербина, помнится, злился и негодовал, чуть ли не шипя. Легасов вот ограничился разочарованием. Будто бы Борису этого мало. — Я вас понял, Валерий, — досадливо сдается Щербина. И не улавливает в лице напротив и тени торжества. Валерий просто кивает, принимая и слова, и негласное извинение, и продолжает работать. Разлиновывает лист на секции, скорописью вписывая в них формулы, похожим образом поступает с двумя другими листами, делает наложение… Борис перестает отслеживать последовательность чужих действий, а потому пропускает тихие шаги по ковру, реагируя на чужое присутствие рядом, когда человек подходит уже совсем близко и протягивает ему… хаотичную кучу листов. Но при этом кучу как-то структурированную, потому что одни лежат поперек других. — Вот. Если вам так будет спокойнее. Бумаг так много, что Борису приходится из положения сидя обхватить их обеими руками, отчего он на секунду до ужаса становится похожим на ученого. И, невольно мелькает такая же быстрая мысль, Щербина, быть может, и хотел бы быть таким. Занятым действительными проблемами, приносящим реальную пользу, не стесняющимся выражать не особо популярное или вовсе опасное мнение. Но он ведь всего лишь партийный чиновник, которому не положено иной судьбы. Он сам так решил. Чтобы не думать о том, чего никогда не произойдет, Щербина, как есть, с бумагами, встает, прикидывая, что стоит за маневром Валерия, спокойно развернувшегося к выходу из конференц-зала, намекая яснее ясного, что работать дальше он сегодня не планирует. У Легасова в номере ведь наверняка есть черновики вот этих вот черновиков. Еще какие-то менее срочные расчеты. У ученого, в конце концов, есть голова, хранящая достаточно информации, чтобы обрабатывать ее фоном и безо всяких бумаг. А голова — не лампа, ее усилием воли не выключишь, особенно если внутренне не согласен прекращать думать. Валерий, в конце концов, при его непомерной любви к истине может просто ухитряться говорить правду так, что не к чему прицепиться. Вместо сухой логики Щербина, однако, живо вспоминает ту свою привычку, которую в Чернобыле почти не использовал. Игра в мотивацию, загад на удачу, попытка выбить у судьбы нужный исход посредством выполнения условия. Борис загадывает, что если Валерий сейчас обернется, то все действительно так, как ему хочется думать: ученый поднимется к себе в номер и ляжет спать, не прибегая к уловкам и не усыпляя этим демонстративным уходом его бдительность. Поверить кому-то, зная, что веры тебе самому, по сути, нет, оказывается неожиданно сложно. Легасов оборачивается. Ничуть не театрально, замирая в проеме, а неуверенно, будто в последний момент передумал. Возвращается к настороженно следящему за его перемещениями Борису, стоит напротив еще немного, и по его губам скользит почти неуловимая улыбка, столь редко появляющаяся на этом лице и еще реже касающаяся глаз. — Утром вернете, — наконец, говорит Валерий, на секунду сжимая плечо Бориса. Жест выглядит нелогично, потому что подобным образом обычно подбадривают, выказывают поддержку, успокаивают, наконец. Но Борис точно знает, что за этим жестом стоит другое. Доверие, жестов которому еще не придумано. И знает так же непреклонно, как то, что не уедет отсюда ни завтра, ни через неделю, что хотя бы сегодня Валерий будет просто спать. Как большой ленивый кот, которому во всех его девяти жизнях поутру всегда предстоит очень много важных дел.