крики полуночи

Родители дали мне имя Карон Тессер. Кажется, меня до сих пор так зовут, но я предпочитаю не говорить об этом, даже сам не знаю, почему. Те дни, когда меня называли так, уже давно прошли, и сейчас я зовусь только тенью, привидением, может, фантомом в углу комнаты, отделяемый и видимый глазу благодаря лишь лунному свету, что обрисовывает мой размытый силуэт. Дом, в котором я живу, стоит на окраине города. Это старый особняк, запыленный изнутри и облезший снаружи. Мимо него иногда проезжают экипажи и еще реже проходят люди, но они никогда не приближаются к дому, даже не глядят в его сторону, а потому я совсем забыл, как выглядит человеческое тело и лицо. Я не говорил с ними уже долгие годы, а потому и не помню тоже, как выглядит людская душа. Глядя в зеркало, я не различаю ничего, кроме пустынной комнаты позади меня, обставленной креслами, что сплошь накрывают хлопковые простыни. Из всего этого я делаю вывод, что во мне самом осталось совсем мало человеческого. Настолько мало, что я забыл, как говорить, забыл, как двигаться, как дышать.. Я могу только выть по ночам, но даже волки не принимают меня за своего, не говоря уже о людях, которые пугаются моего крика о помощи или принимают его за эхо в стенах особняка от невзначай упавшей на пол вещицы. С того момента, как я остался заточен здесь, а я, право, даже не помню, как это случилось, прошло уже много лет. По крайней мере, мне так кажется.. Оставшись наедине с самим собой, мне не оставалось ничего другого, как говорить и вспоминать, проматывая по кругу свою жизнь, свои мысли. Но в какой то момент эти мысли прошли сквозь мою голову, как песок утекает через пальцы, а слова пролетели мимо ушей и не донеслись до них. Тогда я понял, что исчезаю. В моих словах оказались лишь тени слов, в моих воспоминаниях – лишь обрывки, лишний раз убеждающие меня в том, что я помнил что-то, но что именно, уже невозможно сказать.. Свет, падающий из окон, перестал огибать мои пальцы, когда я занимался тем, что перебирал его лучи в своих ладонях, или, по крайней мере, делал вид, что касаюсь их.. Этот луч прошел сквозь мою руку и ударил прямо в глаза враждебным, ярким светом жаркого полуденного солнца. Тогда я понял, что мир мне не рад. Что мир живых не хочет принять меня к себе, и некому оживить меня, чтобы я мог в него вернуться. Закрыв окна, я оказался в полумраке, а ночью – в полной темноте. Ожидая своей смерти, я убедился, что подземное царство тоже отвергает меня, оставляя мою душу мучаться в забытьи, в междумирье. Особняк стал моим домом, стал моей могилой. Домом для полуживого, которого нельзя уже где-нибудь поселить, и могилой для полумертвого, которого нельзя еще где-нибудь закопать.. Я перестал отбрасывать тень, но стал тенью. Я перестал слышать эхо от своих слов – но они стали эхом. Мои движения перестали вызывать легкие порывы ветра, они стали этими порывами. Каждый мой шаг – лишь ветер, колыхающий занавеску, а значит ураганы – это армия никого, армия ни живых, ни мертвых, идущих вперед, снося ненавистные им дома, в которых живут ненавистные им живые, снося ненавистные им могилы, и вырывая из гробов трупы ненавистных им мертвых.. Невозможно жить, не зная кто ты есть, и невозможно умереть, не зная, кем ты был. А я не знаю ни первого, ни второго. Вы попали в тот миг моей умершей жизни, моей живой смерти, когда я потерял возможность сдвинуться с места. Прикованный к старому дощатому полу, я был обречен созерцать пустоту себя в зеркале, пыльном и поцарапанном. Невыносимо знать, что ты есть, что ты должен быть, и не отражаться в зеркале, не иметь плоти, которая подтверждает твое существование. Не в состоянии вспомнить, кто я, мне пришлось воссоздавать себя вновь. Потерявшись в особняке, во времени, потерявшись в самом себе, мне оставался только поиск, без карты и без компаса, без указателя и тропинок. Тот поиск блуждающей души, что ищет выход на поверхность океана пустоты, чтобы увидеть в его черных водах свое отражение, или навсегда залечь на его песчаное, безмолвное дно. Я не хотел ни жить, ни умереть, но не жить мне не хотелось, а потому я избрал сложнейший из этих двух путей. Вместо забытья, что мог подарить мне могильный камень, я выбрал воскрешение, которое могло подарить мне все, в том числе и могильную плиту, но гораздо позже. Этот путь отзывался мне мучительной болью, и боль эта заполняла весь особняк, сотрясала его стены, и поднимала с его пола клубы пыли, потому что у меня нету тела, в котором эта боль могла бы отразиться, у меня есть лишь этот особняк, а у него – есть я. Разливаясь эхом по его просторам вместе с моим криком, боль эту было слышно даже за городскими стенами, выложенных серым камнем; она мчалась по лесам, врезаясь в могучие стволы деревьев и сотрясая их так, что опадала сухая листва; она вонзалась в небо, разрезая облака, но лишь людей бессильно огибала, словно бы ее никогда не существовало. Самые чуткие из них обернутся порою, как под чьим то пристальным взором, но тут же продолжат свой путь до ближайшей лавки или кареты.. Право же, будь у меня живое тело, от этой боли его разорвало бы на части, а крик этот облил бы мою глотку кровью. Однако кроме боли, путь этот, пусть и значительно реже, приносит мне радость созерцания. Сев на пол на месте, куда меня тянуло неведомой силой и откуда не отпускали невидимые кандалы, когда сила эта ослабевала, я вслушивался в пространство. Мой слух долетал до города, и скрип открывающихся тяжелых дубовых ворот, стук подков по мостовой, уверенные шаги в новых, только из мастерской дорогих сапогах, сопровождаемые стуком столь же дорогой трости, крики на ярмарке и рынке, разбитая чашка, осколки которой разорвали пакет прелестной дамы, только вышедшей из магазинчика посуды, шелест письма, упавшего в почтовый ящик, перешептывание влюбленных на лавочке в укромном переулке раздаются в моем особняке так же четко и ясно, как шелест темно-зеленой травы у его дверей и падение пыли рядом со мной из мелкой щелки ставен закрытого окна. Тогда, не в силах видеть того, что за пределами этих обветшалых стен, я слышу то, что многие видящие не могли бы уловить даже самым прытким взглядом. Но я беспомощен в своей душевной наготе, в своей бестелесной сущности я не в силах поведать никому об услышанном, и не в силах быть услышан сам. Созерцание, что дарит мне этот путь, не остается в чертогах моего сердца, и не заполняет лабиринты моей памяти. Лишь рассеивается по этажам моей могилы, в попытках выбраться из них стираясь о стены и закрытые двери в труху, что оседает на пол месте с пылью. Не имея возможности ни осмыслить услышанное, ни прочувствовать его, я утопаю в бесполезности созерцания. Каким бы привлекательными и соблазнительными не показались открытые им горизонты на первый взгляд, закрытые мне пути обесценивают их до праха. Тогда этот прах ложится на зеркало, в котором я должен был бы отразиться, и которое является последним отголоском моей души. Мутнея, оно забирает все, что могло бы в нем отразиться, и отражает само. В его запыленной поверхности появляются люди, но не те люди, что ездят в экипажах и ходят по мощеным дорогам. Изуродованные создания, которые ползают по стенам и полу, поглощая мою душу, и превращая ее в страх. Они обвивают меня, и, отражаясь в зеркале, надеются, что я приму их искалеченные тела за свое собственное.. Но я все еще могу отвернуться от зеркала, могу протянуть к нему руку, и легкий воздушный поток, принесенный моей несуществующей ладонью унесет слой пыли в дальний угол комнаты, откуда эти твари боятся выползти. И тогда, тогда все встает на свои места, и ничего кроме старых диванов, накрытых тканью, не отражается в зеркальной степи. Но путь, по которому я иду, не становится мне яснее, а мой силуэт, что прозрачнее воздуха, не становится четче. Даже зная цель, имея желание всплыть на поверхность, я не знаю, как это сделать, и мечусь в темной воде, не ведая даже, двигаюсь ли я куда-нибудь, а потому я решил просто плыть. Даже если я буду плыть в сторону, рано или поздно я переплыву океан, если ко дну - что же, значит судьба распорядилась так. Но бездействие и круг, по которому я метаюсь куда больше сжирают меня, чем страх смерти. Более того, смерть меня не пугает, вовсе нет, мне просто жаль расставаться с жизнью.. И я делал, что мог. Созерцал, отпугивал страхи, терпел невыносимую боль, снова терпел, снова уворачивался от их цепких лап, вновь слушал, затем кричал, кричал, кричал.. И, как редко бывает в рассказах и романах, и как часто это бывает в жизни, совершенно случайно я выбрал нужное направление, не только ведущее меня куда-то, но ведущее по выбранному мною пути. Город, что находится рядом с моим домом, как я узнал из уст горожан, названный Сканник, был мрачен, сер и угрюм. Никакие слова, никакие надежды и обещания, – ничего не могло рассеять ужаса, повисшего над Сканником в преддверии чего то ужасного, быть может, голодной зимы, может, гражданской войны, или катастрофы – здесь часто случались ураганы. А может, люди просто потеряли радость жизни, закопали ее вместе со своими близкими, утопили в горе, или оставили там, в дорогих ресторанах, в которых бывали лишь раз или вовсе не бывали, изнуряемые голодом и холодом, кто знает?.. Даже само солнце охладело своей сущностью к этому проклятому месту – его свет был бледен, и хрусталь, пусть и красив, не грел души. Так праздные люди, высший свет, в мишуре своих одеяний лишь светят, не давая тепла. И солнце заразилось их гордостью, сами люди отобрали у себя целительное тепло, оставив лишь лживые, потрепанные кружева. Запертый в особняке, в котором витает боль и страх, намного сильнее, чем во всем городе, я чувствовал себя королем нищих, королем несчастья и безумия, одиночества и ужаса. Я чувствовал, как от этих мыслей темнеет сама моя душа, и спешил избавиться от них, спешил убежать в темные переулки и дворы, но и там натыкался на бездомных и полумертвых, я звал их, предлагал укрыть их в своем жилище, но они не слышали меня, оглушенные своими грехами, быть может, несчастьями, и единственное, что мог я им подарить – сострадание, о котором они не ведают, которое не согреет их дрожащие руки, не исцелит их израненную душу.. Скитаясь лишь мыслью по этому переулку, воплощению могилы для живущих, я нашел там создание, которому там не следовало бы быть.. Тогда я наткнулся на ребенка. Что дети есть и существуют я, конечно, знал. Дамы в простеньких капотах или чепчиках часто говорили о них, переглядываясь через балконы своих домов, когда развешивали белье. Говорили, но в их голосе сквозила печаль и тоска, сравнимая со скрипом деревьев, которые издает лесная чаща. Другие дамы, в дорогих платьях с кружевами, не говорили о детях. Они чаще рассуждали о балах и светских приемах, да о чем угодно, только не о детях, хотя кроме речи и наряда они ничем не отличались от тех бедных дам на балконах. Однако, несмотря на все это, я никогда не слышал ребенка. Уже по шагам, которые совершались не по прямой линии, а чуть из стороны в сторону, я определил, что это кто-то другой. Но не пьяница и не старик, о нет, они не подпрыгивают на месте, когда идут, и не напевают тихих песенок.. Тогда я понял, что это ребенок – маленькое человеческое создание, которое вскоре тоже начнет говорить о балах, или развешивать белье на веревки.. И больше всего в этом создании, шагающего по проулку, меня поразил смех. Звонкие колокольчики не могли сравниться с прозрачностью и чистотой этого звука, который заполнил мой слух, мой особняк, мою душу.. Казалось, только этим можно спасти целый город, всю империю от гибели. Услышав этот смех, я сам невольно, невольно.. От неожиданности чувств, я покинул в своих ощущениях город и вернулся назад, в особняк. Но и здесь это приятно стягивающее, слегка прищуренное и изогнутое дугой чувство не прошло. Где то далеко, давным-давно, я уже испытывал это, но не мог понять, не мог вспомнить.. Словно далекий огонек блеснул в туманной тиши океана, что то мягкое, но не тина или мох окутало все пространство, которое я только мог ухватить в своем сознании, заполнило мое Я, которое в этот момент светило ярче всего. И я понял, я понял все, что только можно было понять. И всплыл. В пыльном зеркале отражалось лишь одно выражение, лишь одна вещь, но она отражалась, Я отражался! Это была улыбка. Это была Моя улыбка. Но что, если морское создание, покоренное морем, выудить на сушу? Несомненно, земля примет в свои объятия это божье существо. Но не существо подчинило себе море, о нет, море подчинило его. А потому дары суши, золотой песок, лишь обожгут его кожу, привыкшую к прозрачной, ледяной глади воды, а воздух, нежный, задорный, как прелестное дитя, ударит по его жабрам с силой, способной разорвать внутренности.. Но человек, человек подчинил себе море в ответ. Магическая связь, где без человека нету моря, и где море не существует без человека. Кто бы знал, кто бы созерцал эти бесконечно синие дали, бесконечно глубокие воды, не будь глаз, способных видеть, не будь ушей, способных слышать раскаты грома и бушевания волн, не будь слова, что могло описать это волшебное могущество природы, и, в конце концов, не будь того страстного восхищения, чувства прекрасного, способность к искусству, умение видеть в источнике питья – журчащий ручей, артерию природы, питающую целый мир? Море любит человека, и море, в какой-то степени, позволило подчинить себя, и не удержит бедное существо, если оно вдруг захочет покинуть его воды. А потому, выброшенное из морской глуши божье создание, обладающее разумом, несомненно, обожжется, несомненно, потерпит боль – резкая перемена способна разрушать миры, ровно в той же степени, как и создавать, – но он не умрет, нет. Его разум останется цел, и уж если это та перемена, тот берег, до которого он так упорно плыл, так жаждал этой суши, как обычно жаждят лишь воды, то он, конечно, перетерпит все. Мир благосклонен к человеку больше, чем к кому-либо ещё, потому что человек более всего интересен миру, который наблюдает свое поистине лучшее творение. Может, будь мое воплощение менее резким, не таким внезапным, я бы даже не ощутил его. Но за улыбкой пошли вены, начали нарастать кости. И, о, благо человеку, что он не помнит, не помнит как формируется его маленькое тельце, не помнит муки своего рождения! Каждая клетка моего тела формировалась заново, костный мозг забивался в мой скелет, и я ощущал это болью, ощущал все, словно меня перемалывает в какой то ужасающей мясорубке. На кости клеилось мясо – я дрожал, дрожал от боли, кричащей, вопящей боли, что исказила мои губы. Трубки артерий и вен плелись, как провода, по моим мышцам. Они заполнялись кровью, и я слышал, как она вливается в них, словно это была буря, алый шторм, какого мир никогда не видывал. Нервы, словно паутина, незаметная глазу, но ощутимая, когда натыкаешься на нее, обвивали мое тело. Паучки рефлексов, что плели это кружево, пробегали по каждой нити своей пряжи, проверяя, прочна ли сеть. Боль разрывала каждый участок моего тела. И если бы я только мог не видеть всего этого ужаса, если бы мог закрыть свои глаза.. Но мир шептал мне, я слышал голос Бога, заставивший меня смотреть, смотреть и внимать каждому чувству, каждому органу, каждой клетке, внимать этой боли, осознавать, что есть жизнь физическая, что есть тело, что есть плоть. И я покорно внимал этому, ибо чувствовал, как с этим ко мне приходит то, что обычно есть у людей с рождения, приходит то, без чего бы я не стал человеком, – подсознательное уважение к женщине, что родила каждого из нас на свет. Вместе с кровью, в моих венах колыхалась боль, а вместе с болью – бушевало уважение, почтение, хлыстало осознание. Раз мне суждено родиться иначе, мир распорядился так, чтобы я был равен людям. Внимая зрелищу формирования, из моего разума навеки выливалась грязная порочность. Из него выливалось желание совершить, нет, сама память о таком грехе, как убийство. Я отдал бы все, чтобы не видеть этого ужаса снова. Но мир предлагал мне внимать, предлагал повелительно, а потому я покорялся его громогласному голосу, звучавшему всегда только шепотом. И с этим мне пришло ещё одно чувство – восхищение. Восхищение к божественной сущности, что создала сложнейший механизм Жизни, создала плоть, и вселила в него душу. Ужасающее зрелище породило во мне веру, открыло часть истины. И, наконец, спустя несколько дней, обтянутое кожей, мое тело упало на дощатый пол. Вместе с ним я получил три дара: чистота разума, почтение и вера. Родители кормят свое дитя, говорят с ним, учат его ходить. Но я, созданный чем-то иным, что сложно вообразить, потерял этот период жизни. А потому мне пришлось заменить себе мать и отца. Мир оставил мне мою душу, которую я бережно полировал, потихоньку формировал из ничего в течении пятнадцати лет, и оставил мой ум, который я насыщал все эти годы. Несколько часов я неподвижно лежал на досках. В эти часы я старался опомниться от Рождения, которые им предшествовали. За несколько дней, множество часов и бесконечность минут, я настолько привык к боли, что не ощущать ее казалось неестественным. Постепенно, понемногу, это страшное ощущение сошло на нет, а пережитое немного сгладилось в моем разуме, конечно, если горы, упирающиеся в небосвод, от пары потерянных метров станут не такими величественными.. Хотя для уставшего путника, без еды и воды, отсутствие этого незначительного расстояния может стать решающими. Все слишком относительно в этом чудном мире, чтоб говорить о нем определенно. Что ж, я учился управлять своим телом. Не буду описывать вам этот долгий и изнуряющий процесс. Я контролировал все: от своего дыхания и очищения крови, до движений рук и ног. Как и у обычного человека, теперь эти процессы работают у меня сами по себе, но Мир поставил тогда передо мной такую задачу, и мне пришлось ее выполнить. Постепенно он отпускал каждый мой орган и отдавал мне его под собственный контроль, чтоб я мог ощутить, мог знать, как устроено мое собственное тело, храм моей души. Вместе с тем росло мое восхищение Создателем, Природой, сделавшей этот механизм. А вместе с тем Мир одаривал меня терпением и силой воли. Итак, мое тело теперь подчиняется мне. Однако моя душа вовсе не хотела вселяться в него. Она сопротивлялась, билась о плоть, может, не зная, как к ней подступиться, а может, забыв, или, что еще вероятнее, она просто не хотела. Обменять полет, свободу, данные бесплотному фантому, на бремя человеческого тела, слабого, больного, постоянно нуждающееся в пище и воде, казалось безумием для моей сущности. Казалось, она была готова отречься от меня, не будь мы с ней одним и тем же. Я питал к ней какое-то нежное, еще непонятное мне чувство. Душа моя казалась мне маленьким, капризным ребенком, девочкой, с наивными глазами, плачущей, словно у нее отобрали игрушку. И в то же время это была жестокая, упорная и грубая девушка, своим высокомерием испепеляющая все живое. И я не знал, как с ней быть. Вновь не буду рассказывать вам каждый день, проходивший в попытках образумить свою душу. Это оказалось дольше, намного дольше, чем обучение контролировать плоть. Я разговаривал с душой месяцами, говорил всеми методами, на всех языках, говорил обо всем, но Мир лишь улыбался на мои попытки. Я был с ней строг, потом потакал ей, после учил, позже учился у нее. Но как только я заговаривал о теле, ребенок неизменно плакал, а в глазах взрослой пылал огонь. Не найдя ничего более действенного, я раскрыл для них свои объятия, и что же? Маленький ребенок уткнулся мне в грудь и разрыдался. Она плакала, как плачут только очень несчастные, очень добрые, и очень искренние люди. Взрослая же девушка била меня ладонями, с удивительной силой стараясь вырваться из моих неокрепших рук. Такая сила, способная бороться с плотью, бывает лишь у несчастных, измотанных жизнью, обреченных людей. Обреченных яростно, так, как обречен преступник, ступающий на эшафот, за убийство, им совершенное, но совершенное настолько справедливо, что его предсмертный возглас своей решимостью трогает даже палача. И тем трагичнее этот момент, что смерть его неизбежна. И я утешил их обеих. Утешение это растворило их во мне. Четвертый дар – есть мягкость. Отныне моя душа живет в этом теле. Я смотрел в потолок. Особняк казался теперь пустым, стал тем, чем был до моего прихода сюда - лишь домом, в котором когда то жил богатый граф, но не более. Бездушный, пыльный и покинутый, стоял он посреди темной, нежно ласкающей его фасад и стены травы. Я слышал его тихий стон, порожденный разгулявшимся между дряхлых досок ветром, и ощущал, как пол притягивает меня, не желая отпускать. За душу еще придется бороться. Когда я был фантомом, я был един с вечностью. Был един со Вселенной в ее проявлении фотона. Моя душа была в каждой щелке этого могучего особняка, в каждом уголке его заброшенного пространства, и в то же время я был здесь, у зеркала, навеки прикованный к месту. Вся моя душа, вся сущность была распылена во мраке, слита с душным воздухом, упрятана под слоем воспоминаний, но вся она была отражена в этом зеркале, отражена и изучена вдоль и поперек. Быть всем, и одновременно быть ничем – вот какая плата за любую из этих прихотей. Вечная мука никого, и вечное мучение за всех – вот что я прошел за пятнадцать лет своего заточения. Сейчас же душа моя обрела себе пристанище – плоть. Выйдя оттуда, она рисковала навсегда затеряться в бесконечном пути мира. И особняк собирался выхватить мою сущность. Моя душа, прежде цельная и ясная мне, как раскрытая книга, теперь рвалась на отдельные страницы и разлеталась по комнатам этого зловещего убежища. Слова на листах менялись местами, вслед за ними – буквы в этих словах. Мне предлагалось найти страницы моего дневника жизни, собрать эти листы воедино и сшить их вновь, а затем разобрать тот шифр, который подготовила для меня сама Вселенная. И тогда, тогда я увидел еще тысячи разорванных книг – чужие души, не сумешвие выбраться из этого пристанища. Заброшенная библиотека, могила людей – вот чем было это место все это время. Страницы, обожженные, стертые, пожелтевшие, вихрем кружили над потолком, и я видел в этом вихре маленькие фигурки людей, опустошенных, почти мертвых. Я вновь избавлю вас от ожидания, ибо сам испытал его в полной мере и знаю, какая это мука. Я потратил год на сбор страниц, которые затерялись среди чужих жизней и душ. Подняв голову вверх, я вознес молитву, которую Мир услышал и принял. В молитве этой я просил выпустить меня, выпустить на волю, показать тропинку к Сканнику, и там, в городе, я сам найду тропы к чужим судьбам, а с ними найду разгадку к шифру своей души, который я забыл после обретения плоти. О, как дорога была цена тела, проводника между небом и землей! Он лишь улыбнулся мне. Стены особняка задрожали. Прижав к груди стопку листов, я заворожено смотрел, как сыпется штукатурка, как тюрьма, долгие годы пытавшаяся разрушить меня, теперь рушится сама, и.. Я слышал голоса. Множество благодарных узников вылетали из стен, для которых они служили кирпичиками и досками, вылетали, возносясь в небо и растворяясь в его белоснежной пучине. Грохот возвещал о прибытии пророка. Падение стен особняка было падением прошлого, тяготившего это место так долго и мучительно. Рамы лопались, доски трескались, разрушение, предвещавшее создание, шум, означавший тишину. Парадокс, так было названо место, о котором теперь я так часто вспоминаю. Так я и стоял, юный, только что рожденный, не изрезанный морщинами старец. Стоял, гордо подняв голову, среди руин, и ни одна пылинка не смела коснуться моих угольно-черных волос. Мир дал мне имя Карон Тессер, и я философский камень алхимии Жизни. Мир полюбил меня, как мать любит свое дитя, и был строг ко мне в той степени, сколько строг к своему единственному сыну любящий отец. Я полюбил Его в ответ и всегда был ему послушен. Мир сделал меня своим избранником, и я был ему бесконечно благодарен. Вместе с именем, я получил ещё три дара: любовь, послушание и благодарность. Держа все полученные мною дары в невидимых руках духа, я пошел по мощенной дороге, пошел в мир, который расстелился передо мной одним лишь городом Обреченных, отправился, чтобы нести эти дары людям.