крики полуночи

В Сканнике было три места, которые я очень любил, и о которых прекрасно знал. Первое я знал, пожалуй, потому, что лишь слепой не заметит этого внушительного здания, затмившего своим золотом солнце – это королевский дворец. Второе я знал, потому что часто бывал там во времена своих созерцаний – грязные кварталы нищих, куда собирались все милые моему сердцу люди. И третье я знал по одному лишь звуку, заставлявшему меня трепетать – то была церковь, медный колокол которой возвещал о начале службы. Я сел на шаткую скамью рядом с нищим юнцом, и прислонился спиной к холодной стене дома каких-то богатых горожан. О, как прекрасен мир.. Хорошо помнил я и то, что спасло меня от бесконечных скитаний по водам забвения. Улыбка. Смех, врезавшийся мне в душу. Помнил священников, которые служат в храме, проповедников, которым люди внимают так, как я внимал самому Миру. И помнил нищих, полумертвых, измученных голодом и холодом, бездомных и детей, просящих подаяния. Все это я помнил, и хранил в своем сердце. Одно – как надежду, другое – как предстоящий мне земной путь, третье – как самый жестокий урок. Небо плакало легким дождиком, и я был готов отдать природе все что угодно в благодарность за ее удивительные явления. И, благо, ей ничего не нужно взамен.. Ступая босыми ногами по скользким камням мощеной дороги, я свернул в переулок, где все было застлано грязью. Несколько шагов – и я стоял перед домом Божьим, перед святой обителью. Я лишь горько взглянул на нее. Бедные, слепые души, о.. Но что же, только так меня смогут слушать, мне будет дано право говорить, ибо здесь, в этой глуши, на это требуется право, и я не в силах поспорить с законами этого места – людские законы не подвластны моему влиянию. Вопрос лишь в том, смогут ли меня услышать.. Город был развращен, духовно ограблен и беден, а я был грамотен и с живым умом. А потому, отныне я носил монашескую рясу, а люди звали меня святым отцом. Но я был сыном Мира, и мой слух резало это высокомерное обращение, значившее едва ли больше, чем просто слова. Но Мир видел, что я понимаю, понимаю все, а потому лишь опускал ветви ивы на мою голову, и шептал ее листьями, что-то тихое, что-то спокойное, что сразу смягчало мою душу.. Несомненно, мне приходилось читать проповеди, в которых было больше надежды для обреченных, больше обещаний и утешения, чем истинного пути к спасению. Но говорить было рано, я это понимал. Я понимал, что сам порой забываю о величии Мира, когда не ем несколько дней, что говорить о голодающих людях, которым я то и дело давал гроши из своего скудного жалованья. Я хотел спасти их всех. Спасти каждого человека. Я любил людей, любил больше всего на свете, и ощущал себя единым целым с ними. Если хотя бы один человек был несчастен, я готов был разделить с ним это несчастье. Печаль всего города, все его тяготы и заботы отчасти ложились на мои плечи, и как я молился о том, чтобы людям действительно было от этого хоть немного легче. Спустя пару недель я впервые за долгое время вышел на центральную дорогу, и шел по ней, пока не уперся в массивные ворота дворца. У них, как я и ожидал, сидел юноша. Вовсе не уродливый, как это бывает в его профессии. Хитрость, наглость, молодость и острое красноречие, – все, что я мог прочитать на его нахальном лице, все, что вызвано безнаказанностью, и, несомненно, острым умом. Шут глядел на меня так же остро, но без того оскала, которым одаривал вельмож и дворян. Скалился, и, видя, как ускоряется их шаг, громко смеялся, закинув голову назад, и бубенчики на его колпаке смеялись ему в такт. Что это был за человек! Капер на суше, нарушающий все условия патента, какие только можно было, переправляющий их на свой лад, каверкая так, что даже сам король не догадается, в чем подвох. Ангел правды, которому пришлось натянуть маску сатира, обличив всю правду в смех, после которого остается неприятный осадок пепла, ангел, так удачно изобразивший демона, что его измотанное надрывным смехом тело хоронят за оградой. Так он и сидел, беспечно качая ногами, и длинные носки его обуви, призванные смешить, больше напоминали плети для умерщвления плоти. Падший для всех, он казался мне одним из людей, что действительно достойны.. Достойны быть. Я сел подле него, словно он был мне равен. Он оставался сидеть, словно я был равен ему. Человек, желающий спасти всех, и человек, желающий обличить их. Своды Парадокса сомкнулись над нами. Он склонил передо мной голову, так сатирически, что я невольно вздрогнул. Склонил, и произнес лишь два слова, назвал так, как называли уже сотни людей. «Святой отец» - и губы брызнули желчью острого, как кинжалы, сарказма. О, как дьявольски выражает он свое понимание, как умело притворяется суккубом, вышедшим из ада. Но Мир убирал мишуру, и видел, что он так же как и я понимает. Понимает все, а потому его наглых губ касался легкий порыв ветра, испаряющий капли желчи, застывшие на них. Как и должно было произойти, он стал мне хорошим другом. Свободный от пиров, он иногда приходил и слушал мои проповеди в одеянии нищего. Слушал внимательно, и, каждый раз, когда я отклонялся от текста, мягко вплетая истину, которую диктовал Мир, в сознание людей, шут кивал головой, поднимал глаза в потолок церкви, среди гнилых досок которого пробивался свет бледного солнца, подобно истине в моих речах, и на его оголенной шее едва заметно двигались жилки, выдавая тихую мольбу его губ. Иногда я вижу, как он стоит в своем плаще, надев на голову серый капюшон, стоит в самом углу, и на щеках его мерцают капли, которые он тут же стирает длинным рукавом. Часто он говорил мне, что благо нищеты нашей церкви в том, что нам никогда не хватит средств больше, чем на одну икону. Говорил так, как привык это говорить – высмеивая и искажая. Речь его, как ни странно, всегда была мне мила. Он говорил, что думал, ибо привык это говорить. Говорил сатирой, сочинял их полотнами на ходу, ибо в том была его профессия. Но даже за пределами дворца, даже без шутовского колпака эти привычки не отпускали его, и в этом была прелесть его сущности. Он отдался своей роли, она вжилась ему под кожу, и он всегда был для меня святым воплощением прямоты и резкости. Святым потому, что нигде больше вы не найдете такой чистой, кристаллизованной колкости, такой наглой, летящей в лицо правды, и, конечно, вместе с тем такого чистого понимания чужих пороков. Дни шли. За ними протекали недели и месяцы, и в глазах людей я стал неотделим от церкви. Все мои слова казались им словами самого Бога, и я уже не стеснялся говорить лишь то, что следовало говорить, порой поглядывая в Библию или молитвенник, раскрытые передо мной, дабы провести достоверную аналогию, или, бывало, попросту для проформы. Шут замечал мне иногда, что небо над Сканником становится светлее, и я не мог не согласиться с ним. Но люди, нищие, покинутые всеми, не могли жить в церкви, едва ли нищета этого заведения была меньше их собственной. Мой друг, даже будучи гаером, не мог заставить короля выстроить в квартале нищих замки. Кто он, все-таки, такой, кроме забавного юноши и близкого советчика, чьи советы, однако, никогда не стоит воспринимать слишком серьезно? Бедный, бедный мальчик.. Опустит, бывает, он свою светлую голову в ладони, и говорит, что ему безумно о чем-то жаль. Конечно, даже если бы мой юный друг мог подделать тысячи подписей и написать тысячи фальшивых бумаг, от имени советчиков и короля нанять сотни рабочих, и выстроить дома в этом квартале, чего стоит королю вновь снести их все, и выгнать проклятого предательством шута навсегда? Если бы вы только знали этого прекрасного мальчишку! Видели бы его отрешенность от земного мира, видели бы его чистую злость, его обаяние, способное очаровать самого бесчувственного человека, чье сердце выточено из камня, искры красноречия, слетавшие с его губ и разжигающие пламя в других людях. Что это было за пламя! В зависимости от топлива в чужих душах, это пламя могло быть губительно для прогнившей, затерявшейся в болотах тщеславия души, или спасительно, для тех, кто запутался в колючих кустах терновника. Это был праведный огонь, и мальчик сам не подозревал, что хранит его в своей душе. И, читая проповеди, я чувствовал веру, вздымавшуюся до потолка деревянной церкви, видел понимание. Я знал, что стоит мне махнуть рукой, сказать лишь слово и они последуют за мной. Но мне это не было нужно. Я не хотел подчинить себе армию мертвецов, я хотел сделать из них живых, каждый из которых способен жить, способен чувствовать, способен изучать.. И как то, после очередной длинной проповеди, я глядел на своего юного друга, глядел на его горящие глаза, и в голове моей проносились все те мысли, которые я только что обрисовал вам. Он говорил, говорил, и, в конце концов, я не сдержался. Я позволил себе ужасную вольность по отношению к порядкам церкви, и самый правильный шаг из всех, что я когда-либо делал. Схватил его за руку, и повел в каморку при церкви, где я жил. Я дал ему в руки рясу священника, и просил его, не заставлял, нет, именно просил провести вечернюю проповедь, просил сказать людям все то, что говорил только что мне. Помню его нерешительный взгляд. Он держал в руках черное одеяние и смотрел в сторону, смотрел в окошко с кривой рамой, за которым качались ветви ивы. Кажется, он сам уже не помнил, что только что мне говорил, и этим слова его были еще ценнее, ибо мы редко дословно помним то, что говорим от сердца, что нашептывает нам наша собственная душа. Сжав свои тонкие губы, он кивнул мне. И тогда я впервые заметил, что наши лица схожи, как две капли воды.