крики полуночи

Если бы то, что произошло прошлым вечером, вы назвали кощунством, а всю речь моего друга – провозгласили ересью, вы были бы правы, правы настолько, как никогда не бывали прежде. И вместе с тем только ограниченные умы посчитали бы это оскорблением, а не возвышением величия Мира. Он стоял, оглядывая живым взором толпу. С каждым стоящим в зале он встретился своим ясным взглядом, каждому проник в душу, с каждым связал себя невидимой нитью.. Даже не берусь сказать, чего именно была эта нить. Он облокотился на кафедру, подперев подбороок руками, и вместо привычного всем спокойного, вводящего в транс голоса, раздался тихий, манящий шепот. Как удивительно он придумал, мой друг, заговорить шепотом, чтобы всем невольно приходилось прислушиваться, невольно ему внимать. Он говорил, не отрывая подбородка от ладоней. Говорил, не смотря в книгу. Говорил, как говорят только истинные фанатики своих дел. Таких людей зовут либо гениями, либо безумцами, что, по сути, одно и то же, разница кроется лишь в отношении. И люди, вся собравшаяся толпа, внимая его речам, могла назвать его лишь безумным гением, не зная, как относиться к его глубоким, как морские воды, словам, скользящим в пламенном шепоте. Шепот этот постепенно переходил в надрывный призыв. И, о, если бы видели это своими глазами! Казалось, вместе со взмахом его рук волна огня нахлынула и укрыла с головой каждого, кто стоял подле моего юного друга. Обожгла их сердца, навеки защитила их от холода. Сотни свечей зажглись одним лишь возгласом. Церковь пылала, пылали книги, и я собственными глазами видел, как души, когда-то выпущенные мной из старого особняка, возвращаются в измученные голодом тела. О, этот хаос, что творился в церкви в тот вечер, был настолько упорядочен, что казался велением самой природы! И я понимал, что сегодняшняя утренняя проповедь – была моей последней проповедью. Как он похож на меня, этот юноша, похож внешне, но настолько другой внутри, что, взойди я на кафедру еще хоть раз, все его старания падут крахом. Я уже дал этим людям достаточно веры, рассказал всю истину, которая была мне открыта, и осыпал их всеми дарами, какие были мне даны.. Когда проповедь закончилась, и люди, прерывисто дыша, разошлись, я все еще слышал топот ног. Слышал звяканье стальных доспехов. И знал, что придворного королевского шута разыскивают. Мой друг тоже это знал, и глядел на дверь, глядел, и старался придать твердость своим невнятным словам, своим отрывистым движениям. Он стоял в тени, в самом темном углу церкви, и черная ряса защищала его от чужих глаз. Его мог выдать только блеск его собственных, но слепым не дано его видеть. А я стоял в свете свечи, и держал в своих ладонях его дрожащие руки. Я отдал ему свое место, а он подарил мне свой шутовской колпак, и бубенчики на нем казались ему погребальным звоном колокола. Теперь он не мог стереть рукавом своих слез, ибо я сжимал его руки. Он смотрел на меня, беспомощно, как ребенок и, я знаю (о, как хорошо знаю!), он злился. Бедный мальчик! Я улыбнулся ему, этому светлому созданию, и стража ворвалась в горящее здание. Когда они заламывали мне руки, им казалось, что я смотрел в пустоту, а тихий плач истинного Шута приравняли к горькому звону колокольчиков на моем одеянии. Как в свой первый день пребывания в Сканнике, городе Обреченных, я сел на деревянную скамью и с улыбкой облокотился спиной на ледяную стену. О, как прекрасен мир.. Пусть в этот раз это и была стена подземной тюрьмы.