crossfire

⚾

Сан-Франциско кажется куда ярче и живее, когда рядом Савамура, — город наполняется жизнью во всех смыслах. С начала межсезонья Казуя метался от одного дела к другому, пытаясь обустроить быт в городе, который всё ещё ощущался чужим, временным, словно он всего лишь гость, терпеливо дожидающийся начала нового сезона. Но с появлением Савамуры, чья улыбка словно солнцем растопила стены Казуи, в каждом уголке города вдруг начинают возникать новые элементы дома. И Казуя вновь вспоминает, почему когда-то так стремился сюда. Всё потому, думает он, что Савамура будто оставил своё имя повсюду в Сан-Франциско, который они вместе открывали для себя. И, может, неудивительно, что Казуя влюбляется так глубоко во всё, к чему Савамура приложил руку. Савамура, ворвавшийся в жизнь Казуи, устраивает слишком много шума в японских лавках. Торговцы, завидев его, распахивают глаза, узнают с первого взгляда, но деликатно делают вид, что не замечают. Он тащит Казую в Японский квартал, чтобы с азартом исследовать центр, и вынуждает его сделать пурикура-фотографии почти в каждой будке, пока у них не набирается с два десятка стикеров, украшенных кошачьими ушками, блёстками и рамками с Hello Kitty. Савамура наклеивает их все на чехол своего телефона, а вечером выбирает особенно пёстрый, радужный стикер и лепит его на чёрную обложку кожзаменителя блокнота, где Казуя записывает их показатели в спортзале: веса, повторы. — Смотри, какой ты тут красивый! — с энтузиазмом заявляет он, заметив недовольный взгляд Казуи. — И улыбаешься! — Ты пририсовал мне уши енота, — сухо отвечает Казуя, вырывая блокнот, прежде чем Савамура успеет добавить ещё украшений. Однако стикер он не срывает, наоборот — аккуратно заклеивает его скотчем, чтобы не отклеился. Савамура вытаскивает его в кино, а потом спорит, сколько масла должно быть на американском попкорне и какой супергерой Marvel лучший, хотя ни один из них толком не смотрел фильмы — всегда было важнее заниматься бейсболом. Казуя, который не был в кино с первого курса университета, засовывает в рот слишком маслянистый попкорн и смотрит на спецэффекты прищурено, с недоверием, пока не замечает восторженное выражение лица Савамуры. Не обращая внимания на жирные пальцы, он переплетает их руки в темноте, и когда Савамура кладёт голову ему на плечо, даже не дёргается. В первый полноценный выходной своего приезда Савамура заставляет Казую обойти все азиатские пекарни в радиусе десяти километров, включая чайна-тауновские, чтобы перепробовать все булочки с мясом, пока не найдёт ту самую, что напоминает вкус Японии. А потом в душе слизывает этот вкус с губ Казуи, целует его, прижимая к холодной плитке, пока Казуя раскрывает его четырьмя скользкими пальцами, готовя к тому, чтобы принять его член. И когда Савамура усаживается на кухонную столешницу, болтая пятками о дверцы шкафов, и потихоньку таскает гарниры, мешая Казуе готовить, или вклинивается в его пространство, упираясь подбородком в плечо, пока Казуя отвечает на письма, тому и не приходится освобождать для него место. Это место было здесь всегда — в доме Казуи, в его кровати, в его жизни, — лишь ожидая, когда Савамура его займёт. Казуя не хочет, чтобы он когда-либо уезжал. И поскольку это они, и в их основе всегда был бейсбол, они проводят долгие часы в частных тренировочных залах «Giants» или прямо на стадионе. Персонал только радуется, видя, как Казуя тащит Савамуру в бэттинг-кейджи, чтобы показать ему оборудование, или устраивается в крытом зале для подачи, чтобы работать над вулканским хватом. В глазах окружающих это — часть ухаживаний, и Казуя пользуется этим без стыда, не в силах насытиться тем, что снова может быть так близко к Савамуре на поле. Он требует подачу за подачей и впервые за долгое время ждет следующий сезон с таким пылом, которого даже не подозревал в себе, мечтая бросить вызов всей высшей лиге, ловя лучшие мячи Савамуры в свою перчатку. Когда во вторую неделю визита Савамуры Казуя с Уэмацу прогоняют молодого новичка из младшей лиги, возможного пополнителя их состава, Савамура учит парня новому упражнению с медицинским шаром для улучшения скорости подачи. Парень смотрит на него теми самыми широко распахнутыми, блестящими глазами, какими Савамура смотрит на Криса, и Казуя не утруждает себя, чтобы скрыть смешок, наблюдая, как они с радостью обмениваются адресами электронной почты. Савамура доволен и немного ошеломлен явным восхищением новичка, а откровенное одобрение со стороны Альвареса и Бочи заставляет Казую испытывать тепло и гордость за то, как далеко продвинулся Савамура с тех времен, как шумный школьник ворвался в его жизнь. — Так что, оставляем Савамуру? — спрашивает Альварес с прищуром, поймав Казую возле мужской раздевалки, где тот медленно прихлебывает воду, ожидая, пока Савамура выйдет, чтобы вместе вернуться в тренажерный зал. — Мы же подпишем его, верно? — Конечно, — Казуя усмехается Альваресу, поднося руку к шее, где укусы, оставленные Савамурой за последнюю неделю, скрывает высокий ворот компрессионной майки, и думает о том, как Савамура обещал оставаться как можно ближе к нему. — Можно даже задержать дыхание, — отвечает он, уверенно наклонив бедро. Савамура выходит как раз в тот момент, когда Альварес со смехом дает Казуе пять на прощание. Тот нетерпеливо тянет за пояс тренировочной формы Казуи, требуя объяснений: — Что смешного? — Твое лицо, — отвечает Казуя, позволяя Савамуре тащить себя обратно в зал, где новичок пробует новое упражнение. — Он твой ученик, господин Ас. Я тебе уже не нужен~! — Я всегда в тебе нуждаюсь, — горячо возражает Савамура, костяшками пальцев впиваясь в талию Казуи, торопя его, держа за пояс. — Мы же команда, разве нет?! Вздохнув, чтобы выпустить наружу радость, переполняющую грудь, Казуя уступает неизбежному. Уступать он готов только под натиском Савамуры. — Да, команда, — соглашается он со вздохом, ускоряя шаг и догоняя Савамуру прямо перед распахнутыми дверями. Еще одно решение капитуляции приходит спустя несколько дней, когда Савамура вдруг решает, что их таунхаус остро нуждается в мебели, и ждать это не может. Он будит Казую в нечеловеческий час, за несколько часов до того, как Казуя сам бы встал, берет его член в рот, бормоча в промежности «тебе нужны коврики в ванную, Миюки Казуя», слюна стекает по подбородку и капает на внутреннюю сторону бедер Казуи. Казуя только смеется, задыхаясь, мышцы живота дрожат от усилия не начать толкаться в рот, и, улыбаясь во все зубы, отвечает: — Только после обеда, идиот. Казуя не уверен, бывал ли он вообще когда-нибудь в мебельном магазине, но Савамура к тому моменту уже успел найти четыре таких в своем телефоне и отметил их в приложении Citymapper, пока они обедают за кухонным островом Казуи. Зёрнышки риса прилипли к губам Савамуры, пока он ловко тянется за телефоном Казуи, чтобы скачать ему нужное приложение. — Обычные GPS-программы не подскажут тебе, как безопаснее всего дойти пешком или доехать на велосипеде, — говорит он, а Казуя закатывает глаза. — Оно эффективно, эффективно! — Ты считаешь эффективными вообще все приложения, — отзывается Казуя, берёт телефон Савамуры и вводит пароль, который помнит ещё с его старого устройства. Пароль подходит, и он лениво листает три экрана с хаотично разбросанными иконками, нарочно не задумываясь о том, как много это говорит о том, что Савамура и не пытался когда-либо ограничить ему доступ. — У тебя их тут штук пятьсот, чёрт побери. — Они весёлые! — Савамура возвращает телефон Казуи на место, но за своим не тянется, подхватывает палочки и продолжает есть обед. — Значит, на приложения у тебя время есть, а вот на сообщения ты отвечать не спешишь? — усмехается Казуя, кивая на красный значок с числом пятнадцать над почтовым ящиком Савамуры. — Сколько из них от твоего нового парня-питчера, а? — У меня нет международного тарифа, он мне писать не может! — выплёвывает Савамура рис на столешницу. — И вообще, единственный парень у меня — это ты! Слышать, как Савамура снова называет его своим парнем, спустя столько времени, будто лёгкое волнение проносится по животу, разливаясь возбуждением вдоль позвоночника. Казуя слегка вздрагивает, блокируя телефон Савамуры. — Полагаю, ты бы предпочёл, чтобы тебе писали письма от руки и по паре раз в неделю слали по почте? — он возвращает телефон обратно, скользя им по столу. — Или растения, — вдруг тихо говорит Савамура. И когда Казуя удивлённо поднимает на него взгляд, Савамура улыбается. — Я думал, у меня рёбра треснут от того, как бешено колотилось сердце, когда я получил тот шисо по почте. Даже без письма! — Какой ты жестокий, Савамура! — смеётся Казуя, берёт ложку и помешивает куриное рагу, которое разогрел с прошлой недели, стараясь разбить плавающий сверху жир. — У тебя и правда склонность к мрачному, не находишь? Савамура нетерпеливо постукивает пятками по металлической перекладине табурета. — У меня много к чему склонность! — Например, к шуму, — согласно кивает Казуя и суёт пальцами кусочек курицы в рот Савамуре, посмеиваясь, пока тот вдруг не облизывает его пальцы языком, и смех Казуи быстро отступает на второй план. Час спустя, несмотря на то что они заранее проложили три разных маршрута пешком до ближайших мебельных магазинов, они всё равно садятся в машину Казуи. И Казуя жалеет об этом, когда Савамура начинает скупать всё, что хоть как-то связано с San Francisco Giants: пледы, подушки, декоративные безделушки. Он с готовностью заполняет заднее сиденье всяким ненужным хламом для дома, где нет ни полок, ни больше одного кресла. — Твой дом выглядит так, будто ты его снимаешь! — заявляет Савамура, когда Казуя с раздражением смотрит на него поверх вымпела, предназначенного для стены. Казуя берёт вымпел и возвращает его обратно на полку. — Это наш дом, — тихо говорит он, намеренно понижая голос, так что Савамура замирает посреди выбора причудливо сделанных свечек. — И ему не нужно выглядеть, как спорт-бар, чтобы в нём чувствовалась жизнь. Мы можем обустроить всё понемногу. У нас есть время, помнишь? Савамура, сжимая в руках свечу с запахом тыквы — остаток ранней осени, — смотрит на Казую открыто, уязвимо. — Я помню! — говорит он и ставит свечу обратно. — Просто… Джайентс — это теперь наша команда. Это же то, о чём я мечтал! Я ничего не могу с собой поделать! Я хочу, чтобы мне каждый раз напоминали о том, что мы оба в итоге оказались здесь. И чтобы тебе тоже напоминали! — Мне не нужны напоминания, — твёрдо отвечает Казуя. — Достаточно просто взглянуть на тебя. Улыбка, озаряющая лицо Савамуры, так ярка, что Казуе хочется прикрыть глаза. Когда они, наконец, спустя почти сорок минут, начинают смотреть мебель, Савамура всё ещё улыбается. Он утаскивает Казую в секцию с диванами и настаивает попробовать каждый из них, а Казуя только развлекается, наблюдая за тем, с какой серьёзностью тот подходит к делу. — Мебель должна быть удобной, Миюки Казуя! — авторитетно заявляет Савамура, похлопывая ладонью по месту рядом с собой на длинном тёмно-синем диване с высокими подлокотниками. — Этот диван намного лучше трёх предыдущих! Садись, попробуй! — Ты не слишком уж серьёзно к этому относишься? — спрашивает Казуя, но всё же садится рядом с Савамурой. — Тут ещё миллион всего выбирать надо. Ты и к остальному будешь придираться так же? — Диваны — это очень важно! — Савамура проводит ладонью по подушке между ними, губы поджаты в сосредоточенной гримасе, пока он оценивает ткань. — Единственное, что важнее — это кровать! Казуя усмехается и скользит рукой так, что мизинец слегка задевает мизинец Савамуры. — Ах вот как? И почему же? Савамура бросает на него взгляд исподтишка, а шея его краснеет. — Для сна! Савамура Эйдзюн — профессиональный спортсмен, и забота о физическом состоянии необходима! — Понимаю, понимаю, — откликается Казуя, незаметно обвивая мизинец Савамуры своим, наблюдая, как сосредоточенная гримаса сменяется лёгкой улыбкой, а в уголках глаз появляются морщинки. — Ну и как этот экземпляр, господин Профессиональный Спортсмен? — Мягкий! — Савамура кивает и крепче сцепляет их мизинцы. — Но не слишком! Так что на нём будет удобно лежать и вместе смотреть фильмы! — Я не собираюсь смотреть с тобой тупые романтические комедии, — лжёт Казуя, и Савамура с возмущением оборачивается к нему. — Романтические комедии не тупые! — морщится он, а брови хмурятся. — Они весёлые, приятные и всегда с счастливым концом! В счастливых концах нет ничего плохого! Хихикая, Казуя размыкает их руки и наклоняется в другую сторону, чтобы рассмотреть бирку с ценой, прикреплённую к подлокотнику. — Тут ещё и цвет можно выбрать: бежевый, тёмно-синий и чёрный, если это тоже важно. — Конечно, важно! — Савамура вскакивает, а потом разворачивается и приседает перед Казуей, разглядывая деревянные ножки дивана. — А что если мы захотим завести собаку?! На тёмных цветах шерсть слишком видно! — На светлых тоже, — Казуя сдувает прядь волос, выбившуюся из хвоста. — И мы не заведём собаку. Челюсть Савамуры упрямо выдаётся вперёд. — Ну, не сейчас, — признаёт он. — У нас же будут выездные игры и всё такое! Но вдруг однажды мы всё-таки захотим собаку?! — Я пас, — говорит Казуя и легонько тыкает его носком своих кед. — Та красавица-наперстянка ядовита для настоящих животных. К тому же, у меня уже есть своя собака~! — Я не собака! — Савамура хватает его за лодыжку и тянет, а Казуя смеётся, позволяя себя стащить вниз, пока не оказывается, согнувшись, в углу дивана, там, где спинка встречается с сиденьем. — Миюки Казуя, тебе что, совсем не важно, какой диван мы купим… для нашего дома?! — Он произносит «нашего» вызывающе, как будто существует вселенная, где Казуя мог бы взять эти слова обратно. — Абсолютно всё равно, — отвечает Казуя, и когда глаза Савамуры прищуриваются, он добавляет небрежную, но на удивление искреннюю улыбку. — Всё, что для меня действительно важно, уже будет внутри этого дома. Савамура озаряется, глаза сверкают золотом. — Миюки Казуя! Ты сегодня такой милый со мной! — О? — Казуя слегка двигает лодыжкой, и Савамура отпускает его. — А я что, не всегда милый? — Обычно милы только твои глаза и руки! А вот рот очень грубый! — Напомни мне об этом в следующий раз, когда я буду тебя целовать, — дразнит Казуя. — Вообще-то, я говорил про кухню. — Он отворачивается от Савамуры, который смотрит на него с возмущённым удивлением, и бросает взгляд в сторону продавщицы, наблюдающей за ними с интересом. Казуя кивает ей, и она направляется к ним. — Засранец! — говорит Савамура, но когда Казуя снова смотрит на него, он всё ещё улыбается и смеётся. Савамура всё ещё выглядит мальчишкой, когда смеётся, думает Казуя, а подступившие эмоции слегка кружат голову. — Я знаю, что ты говорил про меня! — Не знаю, — задумчиво отвечает Казуя, пытаясь скрыть, насколько Савамура ему сейчас кажется милым. — Я, вообще-то, немало заплатил за ту кухню. — Он кладёт руку на волосы Савамуры и взъерошивает мягкие завитки. — Мне нравится этот диван, Савамура. Отлично подойдёт для просмотра матчей. — Тогда надо брать чёрный, — решает Савамура, — чтобы подходил ко всем новым подушкам. — Я же серьёзно говорил, что не хочу жить в доме, целиком чёрно-оранжевом, идиот. Савамура смотрит на Казую из-под ресниц, и от этого взгляда тепло прокатывается по всему телу Казуи, вплоть до кончиков пальцев. — Даже если я там буду? Казуя прекрасно осознаёт, как продавщица продолжает к ним приближаться, и потому убирает руку с волос Савамуры, на мгновение поглаживая его щеку. — Если ты будешь там, яркий цвет должен быть жёлтым, — говорит он, отстраняясь. — Как у шмеля~! — Ужасно, — бормочет Савамура, а затем поднимается, чтобы встретить продавщицу, только что подошедшую к ним, стряхивает пыль с колен и меняет свою приватную улыбку для Казуи на более широкую, вежливую. — Могу ли я чем-то помочь, господа? — спрашивает продавщица, останавливаясь у подлокотника дивана. Казуя вздыхает и тоже встаёт. Он бросает в сторону Савамуры взгляд, полный смирения. — Как скоро можно получить этот диван в чёрном цвете? — Если он есть в наличии, доставка возможна уже завтра, — отвечает она и уже собирается что-то добавить, когда у Казуи звонит телефон. Он достаёт его из кармана и, увидев имя Курамочи на экране, быстро прикидывает время в Японии. В Мияги ещё нет и шести утра, слишком рано для того, чтобы Курамочи был на ногах, даже если бы был сезон бейсбола. — Простите, мне нужно ответить, — говорит он, когда оба — и продавщица, и Савамура — смотрят на него. — Возможно, это важно. — Он поворачивает экран к Савамуре, чтобы тот мог прочитать имя Курамочи на определителе. — Справишься тут сам? — Это не я жил в квартире без мебели несколько месяцев! — отвечает Савамура по-японски. — Конечно, я справлюсь! Вместо ответа Казуя просто подмигивает ему и уходит в сторону входа, отвечая на звонок, пока лавирует между выставочными гостиными. — Кто-то умирает? — Не обязательно говорить это каждый раз, когда я звоню тебе утром, придурок, — жалуется Курамочи. — Это не я не могу проснуться до полудня без будильника, орущего, как пожарная машина на вызове. Казуя скептически хмыкает: — На минуточку, я сегодня встал в восемь утра. — Кто-то умирает, — немедленно передразнивает его Курамочи, нарочито противным, высоким голосом, изображая манеру Казуи. — Я просто хотел узнать, как у тебя дела. Никто не слышал о тебе уже дней десять, что для тебя довольно долго, несмотря на твои посредственные навыки общения. Такарада говорит, что ты даже в Скайпе не появляешься, чтобы с кем-то поболтать. — А, только это? — Казуя выходит на улицу, облокачивается на глухую чёрно-белую стену магазина и слегка оттягивает ворот рубашки. — Я был занят. — Сейчас межсезонье, — фыркает Курамочи. — У тебя нет хобби, кроме готовки, а готовишь ты, пока со мной по телефону болтаешь. Чем ты вообще мог быть занят? Казуя сглатывает, обдумывая, как ответить. В голове крутятся разные варианты. Он держал присутствие Савамуры в Сан-Франциско при себе, по какой-то причине желая сохранить тот пузырь, который они создали. Боялся, возможно, что стоит только рассказать об этом кому-то из дома — пузырь лопнет, и Савамура исчезнет так же быстро, как появился. Но это Курамочи. А Казуя уже давно не лжёт ему, особенно когда речь о Савамуре. — На самом деле, с парнем, — говорит он легкомысленно. — Много раз, в разных позах… — Стоп! Слишком много подробностей! — кричит Курамочи, а потом до него доходит смысл сказанного, и голос становится резким. — Постой, что значит «с парнем»?! С каких это пор у тебя парень, придурок?! — С… — Казуя прикусывает губу. — Примерно с десяти дней назад, думаю. Вздох Курамочи звучит в телефоне как белый шум. — Я думал, — нарочито медленно произносит он, — что ты всё ещё влюблён в Савамуру. Казуя глубоко вдыхает. — Да, — отвечает он, зацепляя палец за петлю ремня, плечи напрягаются. — Влюблён. — Миюки, хватит фигнёй страдать, — раздражённо говорит Курамочи, в голосе появляется нотка гнева. — Почему ты тогда встречаешься с кем-то другим?! — Его голос повышается, и Казуя сглатывает. — Разве все эти последние годы с Савамурой были такими ужасными не потому, что ты не хотел быть— — Курамочи, — перебивает его Казуя, пальцы крепче сжимают телефон, ладони становятся влажными. Люди проходят мимо, бросая случайные взгляды, но, похоже, никто из них не говорит по-японски, хотя в этом городе это не редкость. — Я не встречаюсь ни с кем другим. Я бы не смог… не смог бы встречаться с кем-то ещё, ясно? Ты же знаешь это. — Тогда ты что, пошутил? Не можешь быть прямолинейным хоть раз в жизни? — раздражённо выдыхает Курамочи. — Если не хочешь рассказывать, чем занимался на этой неделе, так и скажи! И тут Савамура вылетает из магазина, запихивая кошелёк в задний карман и быстро оглядываясь в поисках Казуи. Заметив его, Савамура подражает его позе, тоже облокачиваясь на фасад магазина, слегка толкая Казую бедром, аккуратно, чтобы не задеть руку с телефоном. Казуя перекидывает телефон на другое ухо, позволяя Савамуре полностью прижаться к нему. — Я заказал, чтобы диван привезли завтра вечером, после тренировки по отбиванию, — сообщает Савамура, его плечо тёплое рядом с Казуей, и Курамочи на другом конце провода замирает, узнав голос. — С Курамочи-семпаем всё в порядке? — Это Савамура?! — Курамочи тут же выдаёт ругательство так громко, что Савамура слышит его и с любопытством смотрит на телефон, а губы Казуи растягиваются в улыбке — он рад, что ему самому не пришлось ничего объяснять. — Какого чёрта Савамура делает в Сан-Франциско, Миюки?! Савамура вопросительно смотрит на Казую и протягивает руку. Казуя кивает и передаёт ему телефон. Савамура прикладывает сенсорный экран к щеке, как будто это старый телефон из их детства, где говорить нужно было почти впритык к динамику. — Курамочи-семпай! Сколько месяцев прошло! Казуя смеётся и засовывает руки в карманы джинсов, пока Курамочи отвечает. Казуя улавливает только имя Такарады, но замечает, как Савамура хмурится, недовольный тем, что сказал Курамочи, и нетерпеливо трет носком своих жёлто-чёрных кроссовок по тротуару. — Ну, очевидно же, что я здесь, чтобы играть в бейсбол с Миюки Казуей! — заявляет Савамура через пару секунд. — А зачем бы мне ещё быть здесь?! — Похоже, он собирается сказать что-то ещё, но несколько прохожих оборачиваются на него из-за поднятого голоса, и Казуя забирает телефон обратно. Он подносит его к уху и слышит конец тирады Курамочи: — …И пусть он не думает, что ему всё с рук сойдёт за то, что он никому не сказал, что просто взял и свалил в Америку, мелкий засранец! — Он выше тебя, — спокойно говорит Казуя, дождавшись паузы. — Называть его «мелким» — это явное преувеличение. Скажи мне, Курамочи, ты что, ревнуешь? — Боже, какой же ты козёл, — отвечает Курамочи. — Слушай, а что вообще происходит? Савамура просто приехал тебя навестить, что ли? Чёрт, ты же сам сказал, что он твой парень, да? Он действительно твой парень? Вы наконец-то разобрались во всей этой фигне? — Мы… — Казуя облизывает пересохшие губы и смотрит на Савамуру, который всё ещё прижимается к нему плечом и что-то яростно печатает на своём телефоне, вероятно, Такараде. Блестящие розовые наклейки с пурикурой на чехле вызывают у Казуи болезненное ощущение в груди. — Мы выбираем мебель для дома. Я не хотел… выбирать её один. — Казуя знает, что Курамочи поймёт, что значит для него такое признание. — Охренеть, — шепчет Курамочи, а потом повторяет громче, и улыбка Казуи становится такой широкой, что начинает болеть лицо. — Он остаётся? Типа, «остается играть с тобой в одной команде» остаётся? — Ну… — Казуя неопределённо тянет, — если бы мы не были в одной команде, последние десять дней прошли бы совсем по-другому… — Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! — раздражённо перебивает Курамочи. — Он что, собирается играть за чёртовых San Francisco Giants или нет?! Ладони Казуи становятся скользкими от пота. — Ну, он не может подписать контракт ни с одной командой MLB до начала февраля, так что… — С контрактами вообще много странного, Курамочи-семпай! — встревает Савамура, даже не поднимая головы от телефона, пальцы по-прежнему быстро стучат по экрану. — И вообще, это секрет, так что никому нельзя говорить! — Передай этому идиоту, что я никому ничего не скажу, — бурчит Курамочи, а потом, после небольшой паузы: — Он серьёзно переезжает в тот дом, что ты купил? Ты из-за этого, что ли, всё это время…? — Он замолкает, несколько раз собирается продолжить, но каждый раз осекается, а потом тяжело вздыхает, и воздух свистит в динамике. — Миюки, это всё было твоим планом? — Честно говоря, — говорит Казуя и наблюдает, как Савамура покусывает нижнюю губу, печатая что-то на телефоне, а веснушки у него возле уха и на скуле, ровно там, где Казуя любит его целовать перед сном, выглядят особенно отчётливо, — я не был уверен, что он приедет. — Савамура замирает, перестаёт печатать и поднимает взгляд, смотря прямо на Казую своими львиными глазами — так же, как смотрел на него с самого начала. — Но он здесь, так что… — Казуя носком своей обуви легко касается лодыжки Савамуры, и тот хмурится. — Я больше его не отпущу, кто бы что ни говорил. — Вот это, — раздаётся голос Курамочи, и Казуя слышит его ухмылку, — вот это тот самый настрой, которого я от тебя ждал, Миюки! Савамура облизывает губы, и Казуя с абсолютной ясностью понимает, что тот хочет его поцеловать. Он позволяет этому желанию разлиться внутри него тёплой, устойчивой волной, словно вода на медленном огне. — Ну, ты же знаешь, как я люблю злить людей, — произносит он, чувствуя, как пересыхает горло, когда взгляд Савамуры темнеет и обещает многое. — Так почему бы не сделать это на самом высоком уровне? Щёки Савамуры заливает румянец, его телефон почти бессознательно болтается в руке, весь его фокус теперь нацелен только на Казую. Сердце Казуи бьётся чаще, сбиваясь с ритма, когда Савамура наклоняется к нему ближе, их руки почти прижаты друг к другу. — Хья-ха-ха! — Курамочи так громко хохочет, что Казуя вздрагивает, отводя взгляд от губ Савамуры, и вдруг замечает улицу, на которой они стоят, и людей, которые продолжают проходить мимо. — Ну, это прям в твоём стиле, а? — Курамочи откашливается. — Слушай, мне нужно идти. У Сейры сегодня приём у врача — ничего серьёзного, не переживай, — но я собираюсь её отвезти. Кстати, поэтому я так рано и встал. — Передавай привет Такараде, — отвечает Казуя, отталкиваясь от стены свободной рукой. — И увидимся скоро. — Ты же приедешь на день рождения, да? Если будешь в Токио, надо бы что-то устроить. Мы можем к вам заглянуть. — Пока не знаю. Может быть, после, ещё нужно разобраться с кое-какими делами Савамуры, так что… — Казуя вытаскивает из кармана ключи, легко толкая Савамуру плечом и указывая подбородком в сторону припаркованной машины. Савамура всё ещё смотрит на него, но поднимается со стены в ответ. — Но я дам знать. Обещаю. Курамочи хмыкает и кладёт трубку, а Казуя убирает телефон в карман. — Он первый, кому ты сказал? — Савамура идёт слишком близко к Казуе по дороге к машине, их руки едва касаются с каждым шагом. — О том, что я переезжаю сюда, я имею в виду. — Это же Курамочи. — Казуя бросает на него взгляд, видя, как лицо Савамуры становится задумчивым. — Мне не следовало говорить ему, да? — Просто… — Савамура останавливается у машины и, прежде чем Казуя успевает обойти её сзади к водительской стороне, хватает его за куртку, притягивая обратно. Казуя оборачивается, поднимая бровь. — Не знаю почему, но я всё ещё жду, что всё должно быть секретом, — говорит Савамура. — Я и ты, и что мы парни, и всё это. Я никому не сказал, кроме Ваканы и Харуичи, что вообще собирался сюда. Что вообще собирался попробовать… с тобой. Понять, правильно ли я всё понял по всем этим знакам. А ты так просто сказал Курамочи… Я этого не ожидал. Знаю, ты говорил раньше, что сказал отцу, что думал, как всё будет, но всё равно… Казуя долго изучает его, чувствуя, как у него крутит в животе. — Сначала сядь в машину, ладно? Савамура кивает, отпуская его, и Казуя быстро обходит машину с другой стороны, садится за руль, а Савамура занимает место рядом. Двери захлопываются одновременно. Савамура сутулится в пассажирском кресле, его широкие плечи опущены вперёд. — Всё правда нормально. Что наши друзья знают об этом. — Он говорит так, будто уговаривает себя, а не ждет подтверждения от Казуи. — Ты действительно это имел в виду. Всё правда будет по-другому в этот раз. — Знаешь, не только отец в курсе. — Казуя поворачивается к нему, берёт его руку, ту самую, что подаёт мячи, и тянет через разделитель, укладывая себе на колени, чтобы держать между своими ладонями. — И дедушка с мамой знают. И Крис, конечно, и Уэхара. Такарада, младший Коминато, твоя подруга Вакана, твои родители. — Казуя проводит пальцами по грубой коже у основания ладони Савамуры. — Крис сказал… — продолжает он, — что, возможно, раньше нам было бы легче, если бы мы рассказали об этом самым близким. Чтобы мне не приходилось постоянно всё переосмысливать и бояться, если бы было больше мест, где нам можно быть собой… — Партнёрами. — Губы Савамуры всё ещё напряжены, но он слегка расслабляется, откидываясь глубже в кресле. — Ты хочешь сделать так, чтобы для нас было безопасно. Даже если это значит, что другие люди, которым мы сами не сказали, могут узнать. — Он выдыхает и добавляет: — Даже если это может осложнить всё. — Слово «осложнить» он произносит так же, как раньше произносил Казуя, с лёгкой горечью. — Даже тогда, — говорит Казуя. — Я не хочу снова делать те же ошибки, Савамура. Ты… Ты для меня настолько важен, что даже страх потерять бейсбол… — Он делает паузу, поглаживая большим пальцем вену на запястье Савамуры, потом проводит вдоль внутренней стороны его предплечья. — Но мы будем настолько хороши, что это не будет иметь значения. Мы будем чертовски хороши, и никто не сможет отнять у нас бейсбол. И мы будем делать это как партнёры, независимо от того, нравится это кому-то или нет. Савамура тяжело выдыхает, но не перебивает. Казуя подбирает слова и, в конце концов, выбирает самые честные. — Чего ты больше всего боишься — это постоянно думать о худшем, что может случиться. Я тоже всегда об этом думаю. Но знаешь, что изменилось? — Казуя снова проводит пальцем вниз, останавливаясь у пульса Савамуры, чтобы ощутить его быстрый ритм. — Изменилась сама суть того, что для меня худшее. — Он закрывает глаза, глубоко вдыхает. — У меня сейчас так много садов, и я… я даже не осознавал, пока ты не накричал на меня, чтобы я это заметил, сколько людей уже предлагали мне семена. Но, Савамура… Пульс Савамуры под его пальцем учащается, и Казуя вспоминает тот самый момент, когда впервые увидел в нём настоящий потенциал — тогда, когда он был худощавым пятнадцатилетним парнем на питчерской горке, ждущим его знака. Но этот образ быстро сменяется другим — Савамура с Кубком Императора в руках, победоносный, яркий, смотрящий на Казую так, будто больше ничего в мире не имеет значения. — Ты должен понять, — говорит Казуя, с этой самой улыбкой Савамуры в мыслях, — что в каждом саду, который я выращиваю, ты — самый яркий, самый заметный цветок с самыми глубокими корнями. — Эти слова вырываются из него прежде, чем мозг успевает удержать их за метафорической стеной защиты. — Худшее, что может случиться со мной — это не потеря бейсбола. Это потеря бейсбола с тобой. Мир не изменился; для кого-то вроде него всё так же хрупко, как и три года назад. Но взгляд Казуи изменился — необратимо. — Ты такой… — Савамура срывается, и Казуя наконец снова смотрит на него. Савамура смотрит вниз, на свою руку, зажатую между руками Казуи. Глаза Савамуры блестят, на грани слёз, подбородок дрожит, но он улыбается. И Казуя понимает, что уже отдал своё сердце этому абсурдному человеку, который чувствует слишком много и при этом никогда не стесняется этого показывать. — Ои, Савамура, если ты сейчас заплачешь, я… — Я просто так счастлив! — выкрикивает Савамура, голос у него хриплый. — Иногда люди плачут, когда счастливы, Миюки Казуя! — Тише, — отвечает Казуя, но стирает единственную слезу, скатившуюся из уголка глаза Савамуры. — Не нужно кричать. Я же твой кетчер. Я и так чувствую твою решимость. — Ты ещё даже не начал ощущать всю мощь решимости Савамуры Эйдзюна! — Он выдёргивает руку и демонстративно пристёгивает ремень. — Поехали домой! Казуя вставляет ключи в замок зажигания и заводит машину. Радио, которое Савамура включил раньше, начинает громко играть раздражающую поп-песню, которая наверняка засядет в голове Казуи на весь оставшийся день. — Да, — соглашается он, — домой.

⚾

Савамура раскинулся на Казуе, как плед, и вместе они занимают место одного человека на их новом диване. Казуя тем временем ищет билеты на прямые рейсы в Осаку. Савамура подобрал под себя ноги, его пальцы зарылись в ткань дивана, а колени упираются в бедро Казуи. На коленях у него раскрыта английская книга, уже наполовину прочитанная. На обложке изображены какие-то жутковатые деревья и, кажется, лошадь, но Казуя готов поспорить, что там есть хотя бы одна принцесса — настолько увлечённо Савамура переворачивает страницы. Казуя щёлкает по вариантам, отбрасывая рейсы с пересадками в странных местах или слишком долгие перелёты без нормального отдыха. — Что думаешь, когда лучше лететь — днём или вечером? — спрашивает он, отфильтровывая результаты по доступности, а не по цене. Савамура засовывает палец между страниц книги, чтобы не потерять место, и поднимает глаза, явно ещё мыслями в своём романе. — Что? — Я пытаюсь решить, что лучше: прилететь в Японию днём пятнадцатого или вечером четырнадцатого, — поясняет Казуя и легонько щёлкает Савамуру по лбу. Тот морщится, но, по крайней мере, начинает соображать. — Давай подождём ещё день, — говорит Савамура, сдвигая колени, чтобы теперь упираться в Казую чуть ниже по бедру. — Если мы сойдём с самолёта посреди ночи, мой организм вообще ничего не поймёт! — Тогда это будет соответствовать остальной части тебя, — усмехается Казуя, но принимает довод в расчёт и выбирает рейс, вылетающий в одиннадцать утра, с прибытием в международный аэропорт Кансай чуть после двух дня на следующий день. — Ты точно уверен? У тебя же фотосъёмка для рекламы утром девятнадцатого, значит, к тому времени надо уже быть в Токио. Остаётся не так много времени. — Да это же целая вечность после прилёта, не думай об этом сейчас! — Савамура ёрзает ближе, чтобы видеть экран ноутбука, пока Казуя заполняет их имена в графах пассажиров. Теперь он ещё и локтями упирается, но Казуя лишь про себя вздыхает, осознавая, насколько он пропал — ведь даже такие моменты кажутся ему милыми. Савамура всё ещё не до конца осознаёт, насколько он вырос. Казуя закатывает глаза: — Четыре дня — это не вечность. Но ладно, всё равно тебе предстоит собирать вещи. — В прошлый раз у меня на переезд ушёл всего день! — безобидно напоминает Савамура. — А тогда у меня не было тебя, Миюки-семпай! — О? Внезапно я сегодня «семпай»? — с усмешкой спрашивает Казуя, отодвигаясь влево, чтобы спасти рёбра от локтевых атак. Савамура, весь своим весом опиравшийся на Казую, неожиданно падает в освободившееся пространство и недовольно фыркает. — Помогать мне с упаковкой вещей — это подходящее занятие для семпая, — заявляет он, устраиваясь поудобнее. — И ещё не забудь выбрать места в бизнес-классе, ладно? — Помогать тебе с упаковкой — это занятие для парня, а не для семпая, — поправляет Казуя, открывая на ноутбуке парольный Excel-файл со всей важной информацией о путешествиях. — Почему бизнес-класс? Мы что, теперь летаем по работе? Это мой отпуск, даже если у тебя есть дела! — Место для ног, место для ног! — заявляет Савамура, вытягивая одну ногу и шевеля пальцами для наглядности. — Это долгий перелёт! Не мучай себя без причины! — Мы не такие уж и высокие, — лениво возражает Казуя, слегка меняя положение, чтобы обнять Савамуру за талию и притянуть ближе. Савамура наконец роняет книгу на пол, и глухой звук её падения приглушается мягким серым ковром. Страница, на которой он остановился, потеряна безвозвратно. — Достаточно высокие, чтобы коленями упираться в спинку впереди стоящего кресла! А я это ненавижу! — Савамура, похоже, не слишком переживает из-за книги. Вместо этого он пользуется новой близостью, чтобы прижаться губами к шее Казуи, задевая засос, оставленный ещё вчера. Место всё ещё слегка саднит каждый раз, когда Казуя касается его пальцами. — К тому же, теперь мы известны в Японии. Ты уже бывал за границей, но ты тоже популярен! Здесь на тебя мало кто обращает внимание, но в Японии всё будет иначе! Казуя устало вздыхает, прокручивая страницу вниз и выбирая бизнес-класс под их именами, прежде чем вернуться к заполнению данных. — И ты думаешь, что бизнес-класс спасёт нас от посторонних взглядов? — он вводит номер паспорта, пока Савамура облизывает кожу рядом с засосом, явно планируя оставить ещё один. — Что, Савамура, собираешься плохо себя вести? У тебя есть коварные намерения на этот перелёт? — Я не хочу заниматься таким на публике! — Савамура прикусывает новую область кожи, и Казуя вздрагивает, мысли о рейсах, ценах и документах мгновенно отступают на второй план, уступая ощущению тёплой ладони, описывающей широкие, целеустремлённые круги у него на животе. — Я же эгоист, помнишь?! — Как я мог забыть? — тихо отзывается Казуя, без колебаний захлопывая ноутбук и откладывая его в сторону. В следующую секунду он уже валит Савамуру на диван, целуя так, что тот фыркает и требует унести его в спальню.

⚾

Тем не менее, билеты они всё же покупают и возвращаются в Японию за несколько дней до дня рождения Казуи. Аэропорт в Осаке встречает их привычной суетой, когда они, измотанные и недоспавшие, выходят из самолёта. После долгого времени за границей приятно снова слышать японскую речь повсюду и видеть родной язык на вывесках. Они стоят вместе у выдачи багажа, ожидая свои полупустые чемоданы. Савамура нервно переступает с ноги на ногу, и рюкзак, болтающийся в его руке, ритмично бьётся о голень при каждом движении. Казуя даже не задумывается, прежде чем положить ладонь между лопатками Савамуры, хотя, возможно, стоило бы. Шерстяное пальто, которое тот захватил с собой в самолёт, предвидя резкое осеннее похолодание, оказывается колючим на ощупь. — Успокойся, Савамура, они их выгружают. — Знаю, знаю! — бурчит тот, но всё-таки немного расслабляется, едва заметно поддаваясь в прикосновение Казуи. — Просто… я не люблю аэропорты! — Кто вообще их любит? — Казуя убирает руку теперь, когда Савамура больше не выглядит так, словно готов выпрыгнуть из собственной кожи. — Онии-сан как-то говорил, что ему нравится наблюдать за людьми в аэропортах, — вспоминает Савамура, морща нос. — Но он вообще очень загадочный человек. Казуя смеётся: — К слову о Коминато… Думаю, младший до сих пор на меня злится. Он пытался поговорить со мной о тебе несколько месяцев назад, а я так и не ответил ему. Казуя опускает взгляд на свои кроссовки, шнурки которых он кое-как завязал в спешке перед посадкой. Они настолько свободны, что их можно будет снять без развязывания. — Ему, скорее всего, всё это не понравится. Савамура фыркает, и Казуя вскидывает на него взгляд, забыв про шнурки — звук прозвучал слишком неожиданно. — Это не ему решать, — серьёзно говорит Савамура, его лицо непривычно строгим. Голос у него тихий, ровно настолько, чтобы слышал только Казуя. — Всё, что происходит между нами, касается только нас. — Не забудь сказать ему это, — бросает Казуя, снова отводя взгляд. — Желательно до свадьбы Ширасу. — Харуичи тебя не ненавидит. — Савамура скидывает рюкзак с руки на плечи, освобождая ладони. — Просто он не понимает тебя так, как я. А раз так, его мнение всегда будет предвзятым! — Ну, он ведь не мой друг, а твой. Может, ему и стоит быть предвзятым, — замечает Казуя, поправляя лямки рюкзака. Его сумка с ноутбуком глухо ударяется о спину. Савамура надувает губы. — Он ещё передумает! Потом будет дружить и с тобой тоже! — Мне достаточно, чтобы он оставался твоим другом, Савамура. — На ленту начинают выкатываться чемоданы — сначала яркие детские сумки и коробки, затем более строгий багаж пожилых пассажиров. Казуя скользит взглядом по движущейся ленте. — У тебя всегда такой позитивный взгляд на жизнь. Это не утомляет? — А как ещё нам быть бэттери, если ты всё время такой отрицательный?! — Савамура настолько доволен своей собственной игрой слов, что Казуя не может сдержать смех. — С такими каламбурами тебе было бы лучше в команде КВН, а не в бейсболе, — насмешливо замечает он. Завидев чемодан Савамуры, Казуя делает шаг вперёд, ловко протискиваясь между двумя мужчинами, и, вытащив его одной рукой, ставит рядом с ногами Савамуры. — Как далеко отсюда до твоей квартиры? — Зависит от пробок! — Савамура приподнимается на носках, вытягиваясь ещё на пару сантиметров, чтобы попытаться разглядеть толпу нетерпеливых пассажиров. — Миюки Казуя, твой тоже здесь! — Для человека, который не хотел привлекать внимание, ты ведёшь себя слишком громко, — укоризненно замечает Казуя, шлёпая Савамуру по руке. Несколько человек действительно оборачиваются в их сторону, и в некоторых взглядах уже мелькает узнавание. Казуя криво усмехается, протискивается между ожидающими у ленты и вытаскивает свой чемодан, на этот раз почти полный. — Пойдём, пока не собралась толпа людей, надеющихся, что ты ослепишь их своим сиянием. — Что это вообще значит?! — возмущённо восклицает Савамура, вытаскивая ручку чемодана и катя его за собой. Казуя делает то же самое. — Я не сияю! Казуя смеётся, а Савамура хватает его за рукав, таща вперёд, будто Казуя — ещё один чемодан. — Ты в этом уверен~? — Я не понимаю, это комплимент или оскорбление?! — То есть всё как обычно. — Они выходят через раздвижные стеклянные двери на стоянку такси, катя чемоданы по дорожке и занимая место в очереди. Свежий зимний воздух тут же пробирается под одежду, и Казуя невольно передёргивается. — Разве Осака не должна быть теплее Токио? — раздражённо бурчит он, зябко поёживаясь. — Ты замёрз? — спрашивает Савамура, но уже тянется к молнии рюкзака, вытаскивая оттуда мягкий синий шарф из толстой, рыхло связанной пряжи одной рукой, пока другой тащит чемодан. — Совсем ослаб! Казуя сутулится от резкого порыва ветра и, пока они приближаются к началу очереди, начинает застёгивать свой тёмно-синее пальто. — Я просто адаптировался к новой среде. Савамура фыркает и, вместо того чтобы намотать шарф на себя, оборачивает его вокруг шеи Казуи, а пальцы мельком щекочут его подбородок. — В Токио в следующем месяце ты замёрзнешь до смерти, если не возьмёшь себя в руки! — Январь — самый холодный месяц. — Казуя откидывает голову назад, позволяя Савамуре аккуратно заправить концы шарфа внутрь пальто, прижимая к груди. Завершив дело, Савамура довольно проводит ладонью по переду его пальто, будто разглаживает несуществующие складки. — К тому времени я уже спокойно вернусь в Сан-Франциско, а с зимой будешь разбираться ты. — Почему я должен быть здесь, если ты там?! — возмущённо хмурится Савамура. — Я буду с тобой! Не думай, что получишь отпуск от ловли моих подач только потому, что сейчас межсезонье! Очередь движется вперёд, люди перед ними рассаживаются по такси, и Казуя вместе с ними делает шаг ближе. — Я думал, ты захочешь провести больше времени в Японии. В лагерь «Джайентс» тебе ведь не нужно будет являться до весны, если подпишешь контракт. — Конечно, подпишу! Это уже решено, так что хватит со своими «если»! Не вздумай становиться нерешительным, Миюки Казуя! — Савамура прищуривается, явно недовольный. — И потом, нам ещё мебель надо покупать! Тебя же нельзя оставить одного с таким ответственным делом! — Нельзя? — Казуя так часто улыбается в последнее время, что щеки начали болеть. — Разве ты не должен доверять своему партнёру?! — Я верю, что этому Миюки Казуе просто необходим Савамура Эйдзюн, чтобы направлять его во всех мебельных вопросах! Казуя мог бы объяснить, что не хотел покупать мебель, пока не убедился, что Савамура действительно останется; что он не хотел обставлять дом для двоих в одиночку, когда из них двоих именно он почти не помнит, каким должно быть настоящее жильё. Но он подозревает, что Савамура и так это понимает. — Мне нужно вернуться в Сан-Франциско к 5 января. — Тогда полетим вместе четвёртого, — будничным тоном говорит Савамура, когда они наконец оказываются в начале очереди. Водитель следующего такси выходит, чтобы убрать их чемоданы в багажник. — Перестань всё усложнять! — Есть, сэр, — бормочет Казуя, усмехаясь в ответ на раздражённый взгляд Савамуры, открывая дверцу, чтобы сесть на заднее сиденье. Он слышит, как Савамура объясняет водителю маршрут, и наблюдает, как тот обходит машину сзади, вместо того чтобы заставлять Казую подвинуться. Перед тем как водитель садится за руль, Савамура поворачивается к нему, надув губы, с лёгким раздражением, всё ещё отражающимся в уголках глаз. — Я знаю, что иногда нам придётся делать что-то по отдельности! Один из нас может оказаться в другой команде, или нам придётся разъезжать по рекламным съёмкам! Но сейчас… Я слишком долго был без тебя, так что если можно не расставаться, значит, не расстаёмся! Так что никаких возражений! Прежде чем Казуя успевает ответить, водитель устраивается на своём месте, щелчок ремня безопасности раздаётся особенно громко в тишине салона. Казуя несколько секунд просто смотрит на Савамуру — на этого по-юношески обаятельного мужчину, который любит его с такой силой, что когда-то это даже пугало. — Ты ведёшь себя так, будто я должен это ненавидеть, — тихо говорит он, когда машина трогается с места, освобождая место для следующего такси. — Но я не ненавижу, понятно? Спрятанная в складках их пальто, его рука находит ладонь Савамуры. — Следуй за мной, куда хочешь, Шумамура. Губы Савамуры дрожат, но в конце концов он просто улыбается и отворачивается к окну. Казуя откидывается на спинку сиденья, но руку его не отпускает. Здание, в котором живёт Савамура, на первый взгляд ничем не примечательно — длинные белые стены, застеклённые балконы, лаконичный ландшафтный дизайн. Но внутри, в глубине вестибюля, Казуя замечает множество камер видеонаблюдения и охранный пост с мониторами, за которыми дежурят двое мужчин в одинаковой форме. Они лишь мельком кидают взгляд на Казую, когда тот с Савамурой направляется к лифтам. — О? Это что, лифт? — спрашивает Казуя, когда Савамура нажимает кнопку вызова. — Мы не пойдём по лестнице? А как же кардио? — Не надо клеветать на мою старую квартиру! У неё было полно преимуществ! Например, потрясающий доступ к крыше! — До которого нужно было подниматься ещё на один пролёт лестницы. Савамура надувает щёки от раздражения, закатывая в лифт свой пустой чемодан, и жмёт кнопку пятого этажа, пока Казуя заходит следом. — Лифт в твоей с Курамочи квартире не был лучше, чем его полное отсутствие! — Тут ты прав, — соглашается Казуя, снова сдувая волосы с лица. Они уже отросли до той стадии, когда слишком длинные, чтобы лежать как попало, но ещё слишком короткие, чтобы нормально завязывать. — Кажется, хорошее место. — Вакана его выбрала, — признаётся Савамура с виноватой улыбкой. — Сказала, мне нужно жильё с хорошей охраной и гостевой комнатой для неё или родителей, если приедут в гости. Тут всего 2LDK, но места хватает! Казуя негромко хмыкает, разглядывая их отражения в зеркальных дверях лифта — взгляд зацепляется за то, как они стоят вплотную друг к другу, а затем за чёткую линию носа Савамуры в профиль. — Курамочи говорит, ты стал барахольщиком. Это правда? — Нет! — возмущается Савамура, когда двери открываются, и перед ними оказывается длинный коридор без множества дверей, зато с расставленными по стенам искусственными растениями, призванными разбавить его аскетичность. — Я просто давно не разбирал вещи! Казуя выходит первым, но тут же пропускает Савамуру вперёд, чтобы тот мог проводить его к своей двери. — Прямо как типичный барахольщик~! Савамура с силой распахивает дверь. — Нет ничего плохого в том, чтобы оставить несколько вещей, которые могут понадобиться! — «Несколько вещей» — это не «вся одежда, которую мама выбирала для меня в средней школе», Савамура. Однако внутри квартира оказывается куда менее захламлённой, чем ожидал Казуя. Сняв обувь, пальто и оставив чемоданы у входа, он оглядывается. Всё стоит на своих местах, в раковине нет грязной посуды, на полу не валяются вещи. Главная комната поражает своей простотой и традиционностью: полы покрывают татами токийского размера от раздвижных дверей, ведущих в коридор, и до застеклённого выхода на балкон. Из мебели здесь только котацу с подушками по периметру, несколько подставок для декора и маленький телевизор. Камелии, которые Казуя когда-то прислал, стоят на низком шкафчике у окна. Они немного завяли за время отсутствия Савамуры, но в целом выглядят здоровыми, листья и стебли заполнили горшок. Он ухаживал за ними. — Ты уверен, что именно Вакана выбрала это место? — спрашивает Казуя, кладя ладонь на бумажную поверхность раздвижной двери. — Похоже, ты пытаешься воссоздать произведение Сэй Сёнагон каждый раз, когда возвращаешься с тренировки. — Это расслабляет! — сообщает ему Савамура, шагая дальше по коридору и оставляя Казую исследовать квартиру в одиночку. При более внимательном осмотре становится ясно, что вещей у Савамуры действительно много, хотя квартира и не выглядит захламлённой. Казуя с усмешкой проводит пальцами по корешкам сотен манга-томов, выстроенных вдоль полок, тянущихся вдоль всего центрального коридора. В это время Савамура разгуливает по квартире, что-то невпопад напевая из поп-песен и включая свет во всех комнатах. — Хочешь чего-нибудь поесть? — раздаётся голос Савамуры где-то справа от Казуи. Тот идёт на звук и находит его на кухне — Савамура изучает что-то, лежащее на маленьком столике под стационарным телефоном. Рукава мягкой бордовой рубашки, которую он надел перед поездкой в аэропорт, закатаны, обнажая загорелые предплечья. — Прошло уже несколько часов. Казуя лениво облокачивается на дверной косяк, скрещивая руки. — Ты собираешься приготовить мне ужин? Савамура поднимает стопку бумаг, раскрывая их веером в обеих руках. — Это меню всех заведений с доставкой в радиусе пяти километров, так что выбирай, что заказать! Казуя ухмыляется, скользя взглядом по стопке, но не торопясь взять ни одно из меню. — Сколько соли ты потреблял за эти годы, живя один? — Я не питаюсь только доставкой! — Савамура сам снова смотрит на меню, перебирая их, прежде чем вытащить три из общей массы. — С тех пор как я сюда переехал, я научился готовить кое-что сам, но идти в магазин ради пары дней, а потом уезжать в Токио — не особо выгодно. Он протягивает Казуе три меню, и их пальцы ненадолго соприкасаются, когда тот их берёт. — А ещё моя мама часто приезжает и оставляет мне готовые блюда и гарниры. — Последний пункт — это и есть твой реальный секрет выживания, да? — Казуя поступал так же, когда жил с дедушкой и мамой, а когда переехал в другую страну, просто договорился с человеком, который без вопросов дважды в месяц привозил им готовую и замороженную еду, зная, что дедушка будет только протестовать. — Ты не сможешь так часто её видеть, когда переедешь. — Ну да, — признаёт Савамура. — Всё-таки Сан-Франциско гораздо дальше от Нагано, чем Нисиномия! — Ты будешь далеко ото всех, кого знаешь… кроме меня. — Он проводит пальцами по потрёпанным краям меню. — Тебе точно будет комфортно? — Ты уже там, и у тебя всё нормально! — Савамура упрямо вздёргивает подбородок. — К тому же, я и так не вижусь с людьми постоянно. Быть взрослым — это… — Он взлохмачивает и без того растрёпанные кудри, превращая их в хаос. — Это когда ты всё время говоришь с друзьями и семьёй о том, как хочешь с ними увидеться, а потом почти никогда этого не делаешь! Казуя смеётся и опускает взгляд на меню. Он быстро их оценивает, оставляет одно с удоном, а два других возвращает Савамуре. — Это, кажется, наименее вредный вариант. — Да они все нормальные! — возмущается Савамура, но особо не спорит, уже доставая телефон и включая его. Переместившись ближе к Казуе, он всматривается в верхушку меню, чтобы набрать номер. Они едят лапшу, сидя под котацу, их ноги спутаны. По телевизору идёт сумо, и Савамура полностью поглощён происходящим. Казуя же смотрит не на экран, а на него, тихо посмеиваясь каждый раз, когда Савамура так увлекается, что забывает жевать, и длинные лапшинки остаются висеть у него изо рта, блестя от бульона. — Ты весь в еде, — Казуя поддевает палочками кусочек моркови и отправляет его в рот. — На твоём лице больше лапши, чем во рту. Савамура переводит на него удивлённый взгляд, моргая, словно совёнок. — Что? Лапша падает обратно в миску, и он удивлённо смотрит вниз. Казуя откладывает палочки, затем протягивает руку и обхватывает шею Савамуры. — Ты ешь, как маленький ребёнок, как всегда, — произносит он, прежде чем притянуть Савамуру к себе и коснуться его губ в мягком поцелуе, отдающем куриным бульоном и соевым соусом. Савамура выдыхает ему в губы, а Казуя тихо мурлычет, облизывая уголки его рта, прежде чем отстраниться. Савамура издаёт короткий, недовольный звук. Казуя посмеивается. — Разве я не мешаю тебе смотреть сумо? Губы Савамуры блестят в тёплом свете лампы, а щеки заливает красивый румянец. — Я лучше буду целовать тебя, чем смотреть сумо. Казуя, всё ещё посмеиваясь, снова берёт палочки. — Давай сначала доедим ужин, а потом можешь целовать меня сколько хочешь. — Я уже доел, — тут же заявляет Савамура, сразу откладывая свои палочки. Про сумо он забывает мгновенно — теперь всё его внимание принадлежит только Казуе. Казуя выбирает из своей тарелки кусочек курицы и отправляет в рот. — А я — нет. Савамура дёргает ногами под столом, но Казуя кладёт ладонь ему на бедро, чтобы тот перестал ёрзать. — У нас есть время. — Мне надо начинать собирать вещи, — ворчит Савамура, нехотя снова принимаясь за лапшу. — Это же тяжёлый труд! И долгий! — А я думал, в прошлый раз ты справился за день~! — Казуя приподнимает бровь. — Сколько же времени ты собирался потратить на поцелуи? — Ты сам сказал, что я могу целовать тебя столько, сколько захочу! Савамура шумно втягивает в себя длинную лапшинку и облизывает губы, а сердце Казуи гулко бьётся о рёбра. Потом Савамура снова встречается с ним взглядом и сглатывает. — А это займёт какое-то время! — О… — Казуя смотрит на свою наполовину пустую тарелку. — Думаю, если убрать еду в холодильник, она не пропадёт. Судя по всему, Савамура воспринимает это как сигнал к атаке, потому что в следующую секунду он бросается на него, валит его на татами, и палочки Казуи выпадают из руки, со стуком ударяются о край стола и падают на пол. Казуя хохочет, уклоняясь от Савамуры, пока тот не успел его поцеловать, но в процессе умудряется стукнуться голенью о ножку стола. Задыхаясь от смеха, чувствуя лёгкую пульсирующую боль в ноге, он глядит вниз, на Савамуру, который теперь наполовину под котацу, его рубашка задралась, открывая живот, а на лице застыло удивлённое негодование. — Эй, — усмехается Казуя, наблюдая, как Савамура беспомощно дёргается. — Это не было приглашением! Он опускает ладонь на живот Савамуры, медленно проводит вниз по его напряжённым мышцам, останавливаясь чуть выше ремня. — Лжец! — Савамура замирает под его рукой, но всё ещё возмущён. — Ты сам сказал: сколько захочу! — Жадина, — шепчет Казуя, нависая над ним, его волосы падают, отгораживая их от света лампы. Глаза Савамуры кажутся ещё ярче в полумраке. — А что если, — продолжает Казуя, его голос становится ниже, — теперь целовать тебя захочу я? Савамура хватает его за футболку, не давая отстраниться. — Давай! Мне нравится, когда ты меня целуешь! — Опять кричишь в помещении, — насмешливо замечает Казуя, но потом их губы всё же соединяются. Он прикусывает тонкую верхнюю губу Савамуры, мягко затягивая её между зубами, и тот тут же раскрывается для него, позволяя Казуе углубить поцелуй. Спина Казуи ноет — сказывается долгий перелёт и неудобная поза, но он не обращает внимания, скользя языком по губам Савамуры, впуская его язык в свой рот. Рука Казуи опускается чуть ниже, в этот момент с экрана телевизора раздаётся громкий рёв зрителей на турнире по сумо. Его пальцы скользят под пояс нижнего белья Савамуры, едва касаясь основания его члена, который твердеет от лёгкого прикосновения. — Но, может быть, — лениво добавляет он, — сначала тебе стоит помочь мне убрать еду. Потребовалось несколько секунд, чтобы Савамура осознал смысл сказанного. Этого Казуе хватает, чтобы сесть, выскользнуть из хватки Савамуры и быстро подняться на ноги. Он смеётся, глядя на выражение потрясения на его лице. — Миюки Казуя! А ну вернись сюда! — Чем быстрее мы разберёмся с посудой, тем быстрее сможем заняться чем-то другим, — говорит Казуя, поднимая ногу с татами и осторожно опуская её на пах Савамуры, прикрытый джинсами. Он чувствует, как Савамура уже наполовину твёрдый под его пальцами, и от этого по животу Казуи разливается жар. Но это ещё и просто весело — дразнить его. Играть так кажется чем-то, что им обоим никогда не наскучит. — Ты всё ещё не показал мне свою спальню. Там тоже татами на полу? — Если тебе так нравятся татами, можешь просто спать здесь, на полу! — возмущается Савамура, но его лицо пылает румянцем, и он приподнимает бёдра, прижимаясь к стопе Казуи. — Ну-ну, Савамура, я профессиональный спортсмен, мне нужно заботиться о своём теле! Казуя убирает ногу, ставя её обратно на татами, и наклоняется над Савамурой, чтобы схватить обе их миски, после чего направляется на кухню. Он слышит, как Савамура недовольно вздыхает, но всё же поднимается на ноги — Казуя знает, что он пойдёт за ним с контейнерами и палочками, готовый помочь с уборкой. — Надеюсь, ты готовился! — заявляет Савамура, ставя их стаканы под кран, чтобы ополоснуть перед тем, как убрать. Казуя складывает еду из двух контейнеров в один, чтобы потом было проще разогреть. — Готовился к чему? — Я собираюсь выполнить обещание! — Савамура встряхивает руки, суша их, и при этом забрызгивает Казую водой. — Столько поцелуев, сколько захочу! Казуя прячет улыбку за дверцей холодильника, отмечая пустые полки и жалкую коллекцию соусов. — Жду с нетерпением.

⚾

Телефон Савамуры безостановочно звонит, когда Казуя начинает просыпаться следующим утром. Непрекращающийся, мучительный шум. — Выключи это, — бормочет он в шею Савамуры, обнимая его за талию и пытаясь зарыться лицом поглубже в подушку, чтобы заглушить звук. — Савадурок, твой телефон. Когда Савамура не отвечает, Казуя кусает то, что, как ему кажется, является его плечом. — Эйдзюн, телефон. — Казуя, что ты… Ой! — Савамура начинает извиваться, пытаясь выбраться из его объятий. Казуя вздыхает и отпускает его, и без тепла Савамуры рядом холодный воздух в спальне пробирает до костей, заставляя окончательно проснуться. Недовольно кряхтя, он сдёргивает с глаз маску для сна и вслепую тянется за очками. Надевает их, и мир постепенно обретает чёткость — вместе с ним и фигура Савамуры. Тот стоит у края кровати, полностью обнажённый, прищурившись на экран телефона и рассеяно почесывая линию волос, ведущую вниз по животу. Аппарат снова начинает звонить у него в руке, и Савамура хмурится. — Ну, кто там? — голос Казуи с утра ещё хриплый, он перекатывается на бок, наблюдая за ним, а одеяло сползает вниз, обнажая его бедра. — Крис-семпай, — сообщает Савамура, пролистывая уведомления. — И Курамочи-семпай. И Харуичи. — Он продолжает прокручивать список. — И Коясу тоже. Савамура забирается обратно в кровать, прижимаясь к Казуе и усаживаясь на подушки, чтобы показать длинную очередь пропущенных вызовов и голосовых сообщений. — Мы столько всего проспали! — Джетлаг — уважительная причина, — Казуя подтягивается повыше и садится рядом, небрежно заваливаясь боком на плечо Савамуры. — И мы легли поздно. — Ты и без джетлага вечно просыпаешь будильники! Савамура открывает ярко-зелёный значок LINE, и Казуя наблюдает, как сообщения проносятся по экрану слишком быстро, чтобы их прочитать. Однако Савамура, кажется, схватывает суть, и вдруг издаёт удивлённый звук. — Что означает этот шум? — Казуя прижимается к нему ещё плотнее, жадно вбирая тепло. Савамура нажимает на ссылку, и браузер открывает новую страницу. Это онлайн-версия статьи в Shukan Bunshin. Казуя следит, как загружается заголовок и главная фотография: их двоих запечатлели в аэропорту, стоящими в очереди за такси. На снимке Савамура поправляет шарф на шее Казуи — синий вязаный узор резко выделяется на фоне серых стеклянных стен аэропорта Кансай и тёмных тонов их пальто. С этого ракурса всё выглядит на удивление интимно. Казуя несколько секунд смотрит на фото, ком встаёт в горле, но он заставляет себя расслабиться. — Какой заголовок? — Они просто гадают, почему я был с тобой в Америке, — Савамура прокручивает страницу вниз, голос у него чуть тише обычного. — Спрашивают, собираюсь ли я переходить в MLB, или просто ездил навестить друга. — Он пожимает плечами, и Казуя двигается вместе с ним, всё ещё полулёжа на его плече. — Все в чате хотят узнать, когда это я успел уехать в Америку и почему ничего не говорил, ну, кроме Курамочи-семпая и Такарады-семпая, наверное. — Ты даже Крису не сказал, что приезжаешь ко мне? — Глаза Казуи сухие, а экран телефона Савамуры расплывается, чем дольше он на него смотрит. — Нет, — отвечает Савамура, сжав губы в тонкую линию. — Кстати, он говорит, что тоже пытался дозвониться до тебя этим утром. — Я так и не включил телефон после того, как мы сошли с самолёта. — Казуя поднимает голову и целует Савамуру прямо перед ухом, туда, где у него россыпь мелких веснушек. — Всё в порядке? С этими вопросами? — Я даже не знаю, что сказать! — Губы Савамуры дрожат. — Это ведь должно было быть просто для нас двоих, хотя бы ещё немного. — Савамура, рано или поздно всем стало бы ясно, что ты переходишь в другую лигу, — говорит Казуя, хотя сам бы хотел звучать увереннее. — А наши старые товарищи… — он поправляется, — наши друзья всё равно бы узнали, что ты переезжаешь ко мне. Мы ничего не можем с этим поделать. — Да, — Савамура снова прокручивает страницу вверх, возвращаясь к фотографии. Казуя в этот раз тоже всматривается в неё внимательнее и замечает, как естественно они склоняются друг к другу, насколько легко Казуя чувствует себя с рукой Савамуры, почти обнимающей его за лицо. — Это плохо, что мне нравится? — Что именно? Фотография? — Казуя думает, что у них есть снимки и получше, но для случайного кадра этот не так уж плох. Глаза Савамуры сияют счастьем, когда он улыбается Казуе, и это видно даже с того расстояния, с которого сделан снимок. — Нет, то, что люди могут увидеть, как близко ты позволяешь мне быть к себе. Что даже если они не знают, что у нас на самом деле, каждому очевидно, что мы связаны. Что мы важны друг для друга, и что ты… Казуя вспоминает, как много раз думал, что его имя идеально смотрится на спине Савамуры, когда тот носил его ветровку. Как часто он смотрел на него с домашней базы и думал с завистливой злостью: мой. Савамура всегда казался таким же собственником — только по-своему, оставляя отметины там, где мог достать губами, и раз за разом повторяя, что не хочет ни с кем делиться. — Это не плохо, — признаёт Казуя и снова целует Савамуру в то же место у уха. — Это… — Это не то, что мне нужно, — говорит Савамура, но смотрит не на Казую, а всё ещё на фотографию из статьи. — Чтобы другие знали. Те, кто действительно важны, уже знают или узнают. Просто… в прошлом году в новостях развели целый сегмент о том, что ты — один из самых завидных холостяков Японии. Потому что ты талантливый, красивый, ответственный и всё в таком духе. И, наверное, если бы я увидел это сейчас, мне бы больше всего на свете хотелось сказать «вы его не получите! Он мой!» или что-то в этом роде. Казуя вздыхает и берёт его свободную руку. У Савамуры слишком длинные ногти, а прозрачный лак уже пора обновить — как и цветной лак у самого Казуи. — Именно так я себя чувствовал, когда мы начали встречаться. Когда Такарада всё ещё тобой увлекалась. — Но мне же не нравилась Такарада! — Савамура резко поворачивается, сверля Казую взглядом. — Мне нравился ты! Я твой питчер! — Савамура, в этом и суть, да? Я… Мне всё равно, если кто-то ещё хочет меня. — Казуя ухмыляется, но сдержанно. — Я… Он начинает ковырять облупленный лак на его безымянном пальце, чувствуя, как Савамура внимательно за ним наблюдает. — Я твой. Так же, как ты мой. Мы же партнёры, помнишь? Савамура тяжело выдыхает и закрывает статью на телефоне, возвращаясь в чат. Сообщения теперь идут не так быстро, и Казуя успевает разобрать текст. Савамура, печатая одной рукой, потому что вторая всё ещё в руках Казуи, отправляет: Привет! Здравствуйте! Это Савамура Эйдзюн и Миюки Казуя, и мы сейчас в Нисиномии! Он отправляет сообщение, а затем прикрепляет селфи, которое настоял сделать вчера во время перелёта, но Казуя запретил ему выкладывать в инстаграм. Теперь, когда все, кому это может быть интересно, знают, что Казуя снова в Японии, возможно, он разрешит. Особенно учитывая, что Савамура честно не обновлял соцсети всё время, что был в Сан-Франциско. Чат снова взрывается, и Казуя с раздражением закрывает глаза. — У меня уже голова болит. Скажи им, что сейчас межсезонье, и я могу ездить, куда хочу. — Я… — Савамуру прерывает звонок. Это Крис, уже в третий раз. Савамура поспешно отвечает и ставит телефон на громкую связь, избавляя Казую от мельтешащих белых пузырьков чата в LINE. — Крис-семпай! — Савамура, — говорит Крис. — Я видел, что ты попал в таблоиды с Миюки. — Простите, что заставил вас волноваться, Крис-семпай! — Савамура кланяется в пустоту, а простыни сползают к его бёдрам. Казуя фыркает. — Я не думал, что нас будут фотографировать в аэропорту! И простите, что я не сказал вам, что собираюсь к нему! Казуя фыркает громче, чем собирался, и Крис, который, похоже, как раз собирался сказать Савамуре что-то успокаивающее, осекается. Проходит ещё пара секунд, прежде чем он говорит: — Миюки, ты тоже там? — Я думал, ты видел фото, Крис, — лениво отвечает Казуя. — Где же мне ещё быть? — Я имел в виду… — Крис делает паузу. — Хорошо знать, что вы оба теперь в одном месте. Казуя почти уверен, что Крис говорит не о том, что он сейчас в кровати Савамуры. И не о том, что он в Нисиномии. Или даже в Японии. Он говорит о том, что Казуя снова с Савамурой. О том, что они наконец-то вместе, после стольких лет в разных точках мира, с океаном между ними — в прямом и переносном смысле. Савамура переводит взгляд с телефона на Казую, вопрос замирает у него на губах, но так и не звучит. — Да, — Казуя смотрит на него и ухмыляется, сжимая его руку. — Уже давно пора, да? Савамура наконец успокаивается, невысказанный вопрос исчезает, словно его и не было. — Крис-семпай, Миюки Казуя наконец-то согласился ловить мои подачи вечно! — Это серьёзное обязательство, — отвечает Крис после короткой паузы. — Ну! — Савамура сжимает ладонь, будто ощущая в ней воображаемый мяч. — У меня уже есть куча разных подач, но ведь есть и те, что мы ещё не придумали! Нам понадобится уйма времени, чтобы закончить нумерацию! В его глазах сверкает вызов, и сердце Казуи пропускает удар. — Возможно, мы вообще никогда не закончим! Так что будем продолжать, пока не кончится время! — Он спартанец, — добавляет Казуя. — Крис, он заставит меня кидать мячи круглосуточно. Ни секунды покоя. — Я так рад, — говорит Крис, и Казуя чувствует тепло в его голосе. — Жду не дождусь снова увидеть вас вместе на поле. Я надеялся на это с тех пор, как говорил с Миюки после твоей травмы плеча, Савамура… Он замолкает, выдыхает. — Мне пора, но давайте поужинаем, пока вы в Японии. Я буду в Токио на следующей неделе, если это совпадёт с вашими планами. Савамура сияет, глядя на телефон, хвостиком только не виляет. Казуя с трудом удерживается, чтобы не сказать это вслух. — Конечно, Крис-семпай! В любое время! — Не «в любое», у тебя в Токио дела, идиот. Фотосессия для рекламы, помнишь? — Казуя отковыривает ещё один кусочек лака. — Крис, мы напишем тебе, когда разберёмся с нашим расписанием. — «Мы» и «наше» расписание, да? — в голосе Криса звучит развесёлое любопытство. Казуя краснеет и прикусывает губу. — К этому придётся привыкнуть. Когда Крис завершает звонок, LINE снова оживает. Савамура берёт телефон и продолжает набирать одной рукой: — Все до сих пор спрашивают, где я буду играть в следующем сезоне! — Скажи им, — говорит Казуя, оставляя в покое ободранный лак Савамуры и принимаясь тереть мозоли на его безымянном пальце — те, что остаются из-за того, как он держит биту во время бантов, — что ты будешь играть там, где тебе и место. Он подносит руку Савамуры к губам, целует кончики каждого пальца, наслаждаясь тем, как учащается его дыхание. — Или можешь сказать правду: что ты ещё ведёшь переговоры по контракту и пока не имеешь права ничего сообщать. Савамура быстро печатает сообщение, а затем бросает телефон к изножью кровати, откуда один из них непременно скинет его на пол, если снова заснёт. — Я написал оба варианта, — сообщает он, прежде чем поцеловать Казую, не заботясь о запахе утреннего дыхания. Он вцепляется в его обнажённое плечо, вонзая ногти в кожу. — Тебе нужно подстричь ногти, — замечает Казуя, задевая его носом, когда наклоняет голову, чтобы поцеловать глубже. Савамура смеётся прямо в поцелуй. — Для подачи или для того, чтобы тебе не было больно, когда мои пальцы внутри тебя? Казуя выпускает его левую руку и переходит к его талии, прижимаясь боком, чтобы уткнуться зубами прямо в изгиб шеи. — Чтобы после наших поцелуев у меня хоть какая-то кожа осталась, — он прикусывает нижнюю губу Савамуры. — Есть причина, по которой парни из команды Мэйдзи думали, что я трахаюсь с дикой кошкой. — Это не моя вина! — Савамура возмущённо смотрит на него. — Твои глаза сами умоляют меня касаться тебя больше, оставлять ещё больше следов! Он позволяет Казуе завалить себя на бок и без возражений принимает его вес. Тёмные волосы разметались вокруг лица на бледно-серых простынях, словно нимб. — Единственные мольбы, которые я сегодня хочу услышать, — Казуя сгибает пальцы, превращая руки в подобие когтей, и медленно ведёт ими вниз по груди Савамуры, — это твои просьбы трахнуть тебя сильнее. — Нам надо паковать вещи, — Савамура протестует, но в его голосе нет твёрдости, а ноги уже сами собой раздвигаются, уступая Казуе место между ними. — Столько всего нужно сделать, и что насчёт… Казуя целует его, не давая закончить, и всё быстро перерастает в торопливую, слишком влажную возню — Савамура с самого начала чересчур нетерпелив. Когда Казуя опускается губами к его челюсти, чтобы потереться носом о её нижний край, он одновременно с этим щипает один из сосков Савамуры. — Разве планированием не я должен заниматься? Не беспокойся, доверься мне. Фотография в таблоидах, вопросы журналистов, ужин с Крисом… Казуя всё разрулит, шаг за шагом. — Я не хочу, чтобы мы вообще о чём-то беспокоились! — заявляет Савамура, его слишком длинные ногти болезненно вонзаются Казуе в бёдра, прямо под изгиб ягодиц. — Ни о чём на свете! — Это несбыточная сказка, — Казуя тянется бёдрами вперёд, упираясь твердеющим членом в впадину между бедер Савамуры. — Для меня, — Савамура глядит на него с таким выражением, что Казуя непроизвольно поднимает взгляд вверх, и тут же оказывается пойман его глазами. — Ты уже сказка, Миюки Казуя. Живот сжимается, кровь приливает к лицу. — Всегда будет вот так, да? — Казуя толкается сильнее. Савамура вздрагивает от неожиданного трения. — Как «так»?! Казуя лишь криво усмехается. — Ты когда-нибудь дашь мне взять верх, Эйдзюн? Савамура моргает, его пальцы на бёдрах Казуи смягчают хватку, превращая цепкие лапы в ласковую хватку. — Это как в бейсболе, Миюки Казуя! — он ухмыляется. — Не было бы никакого смысла, если бы тебе не пришлось выкладываться на полную! Казуя опускает лоб ему на грудь, где под кожей стучит его мощное, безумное сердце. — Тебя слишком много для меня, — шепчет он. В первый раз. Но точно не в последний. Савамура, должно быть, слышит правду в голосе Казуи — что он большее, чем Казуя когда-либо мог просить, большее, чем ему вообще было предназначено, — потому что сжимает пальцы в его волосах и тянет. — Нет, меня ровно столько, сколько нужно! — Его глаза опасно прищуриваются. — И я буду повторять тебе это столько раз, сколько потребуется! — Хорошо, — говорит Казуя и целует его грудь, чувствуя губами чудесное биение сердца.

⚾

Большую часть дня рождения Казуи они проводят за упаковкой последних вещей Савамуры в коробки. — Мы должны хотя бы сходить куда-нибудь поесть! — возмущается Савамура, вытирая пот со лба подолом футболки. Казуя бросает на него насмешливый взгляд. — Мы уже три дня питаемся только едой на вынос. Нам не нужно идти куда-то есть. К тому же, мне всего двадцать четыре. Это не так уж и важно. — Ты никогда не считаешь свой день рождения особенным! — обвиняет его Савамура, с яростью складывая последнюю оставшуюся коробку и заклеивая края с таким усердием, что Казуя даже жалеет несчастную картонку. — А я…! Он начинает швырять в коробку аккуратно сложенные свитера, и Казуя, оставив свои каракули на ярлыках, подходит ближе и присаживается рядом. — А ты что? — спрашивает он, ухватившись за ржаво-коричневый свитер в руках Савамуры. Мягкий, как всегда. Казуя уже предвкушает, как украдет его обратно и будет носить в Сан-Франциско. — Хм? — Я не отмечал твой день рождения уже несколько лет, Миюки Казуя! — Савамура бросает на него тяжелый взгляд. — Но я очень рад, что ты родился именно в это время и в этом месте, и что я смог тебя встретить! У Казуи сжимается сердце. — Ты хочешь отпраздновать мой день рождения для себя или для меня? — Он аккуратно складывает свитер. — Это действительно не так важно, Савамура. Нам нужно закончить упаковку, вот и всё. В прошлом году в этот день я был на спонтанном занятии по отбиванию, работал над своим замахом, а годом ранее сдавал два экзамена по коммуникациям. Савамура упрямо сжимает челюсть, но потом вздыхает, проводит ладонью по сложенному свитеру и заявляет: — Когда мы будем ужинать с Крис-семпаем в Токио, я заставлю его громко петь тебе «С Днём рождения» вместе со мной! — Во-первых, ты же знаешь, как сильно мне это не понравится, — отвечает Казуя, укладывая свитер в коробку. — Во-вторых, удачи в том, чтобы уговорить Криса! Он щелкает Савамуру по лбу между нахмуренными бровями. — Я поеду за коробками и упаковочной лентой. Тебе нужно что-нибудь отправить на почте? — Пока нет, но… — Савамура встаёт с пола, опираясь на коробку, уходит на кухню и через три секунды возвращается с ключами. Он легко бросает их Казуе, который ловит их на автомате. — Возьми мою машину. Стоянка номер пятнадцать. И купи ещё пузырчатой плёнки. — Ты вот так просто даёшь мне свою машину, даже не зная, как я вожу? — Казуя ухмыляется. — Даже не спросил, действуют ли мои калифорнийские права в Японии~! — У тебя ещё есть японские права! — Савамура хмурится. — Я видел их в твоём кошельке! — Ты рылся в моем кошельке? — Казуя смеётся. — Какой же ты любопытный! Савамура вспыхивает, упирает руки в бока и раздражённо топает ногой. — Ты сам сказал взять оттуда деньги, когда мы были в той пекарне в Мишен Бей! — Он прищуривается. — Ты отлично это помнишь! — Ах да, тогда, когда ты заказал мне американо, хотя я хотел… — Ты вообще не любишь чистый эспрессо! — Савамура машет рукой в сторону двери. — Ты помнишь, как попробовал тот, что пила Такарада? На твоём лице было написано, что ты готов выплюнуть его обратно в чашку! — Ну, всё лучше, чем ты, — ухмыляется Казуя. — Каждый раз, когда ты ешь, ты расплёскиваешь всё по столу~! Савамура краснеет, сжимает и разжимает кулаки. Казуя пересекает расстояние между ними и целует его в уголок губ, чувствуя, как напряжение исчезает. — Вот этого мне вполне достаточно в качестве подарка на день рождения, — шепчет он. — Дай мне дразнить тебя весь день, и этого хватит. — Ты дразнишь меня каждый день, — бурчит Савамура, уткнувшись лицом в капюшон Казуи. — Что в этом особенного? Каждый день, который я провожу с тобой, особенный, думает Казуя, но это прозвучит так, будто он выскочил прямо со страниц манги Савамуры, поэтому он лишь цокает языком. — Вернусь через полчаса, Савамура. Постарайся не пораниться о бумагу, пока меня нет, ладно? — Я позволяю тебе говорить такое только потому, что у тебя сегодня день рождения, ты слышишь?! — Савамура, противореча своим же словам, цепляется руками за центральный карман толстовки Казуи, словно хочет задержать его хоть на чуть-чуть дольше. — Скоро увидимся. — Я не на войну ухожу, — усмехается Казуя, отцепляя Савамуру от себя и направляясь на парковку, уже в уме пробегая по японским правилам дорожного движения. Он только садится в белый Suzuki Савамуры, когда его японский телефон, недавно подключённый к временному тарифу, начинает звонить. Это отец. Казуя разослал новый номер всем, включая его, поэтому отвечает. — Казуя, — говорит отец, — вы всё ещё планируете прибыть в Токио завтра вечером? — Да. — Казуя пристёгивается, затем придвигает сиденье ближе к рулю, чтобы не тянуться до педали тормоза. — Думаю, будем там около семи, если всё пойдёт гладко с транспортной компанией и мы успеем на поезд. — Отлично, — отзывается отец. — Тогда я заберу вас с вокзала. Он кашляет. — По поводу того, где будет спать Савамура… Казуя замирает, ключи болтаются в его руке, зависшей над зажиганием. — Что с этим? — осторожно спрашивает он, внутренне готовясь к подвоху. — Надеюсь, я ничего не напутал, — осторожно произносит отец, — но я подумал, что твоя кровать может быть слишком маленькой, поэтому заменил её на большую. Её привезли вчера, но я ещё не успел купить постельное бельё для двуспального матраса. У тебя есть предпочтения? Я помню, что твои старые простыни были фланелевые, но не могу вспомнить, ты выбрал их сам или твоя мать. Ключи тихо звенят в руке Казуи, и только тогда он осознаёт, что дрожит. Это, думает он, не просто терпимость. Это настоящее, безоговорочное принятие. И почему-то он был уверен, что, несмотря на то, что отец знает о нём и Савамуре, всё равно будет сохраняться некий элемент притворства. Что в комнате расстелют футон, и все будут делать вид, будто Савамура спит на нём, а не забирается к Казуе в узкую односпальную кровать каждую ночь. Очередная вещь, которая кажется нереальной, — так же, как просыпаться рядом с Савамурой каждое утро, играть за «Сан-Франциско Джайентс» или иметь больше друзей, чем пальцев на одной руке. — Я бы выбрал фланель, — говорит он, откидываясь на спинку сиденья. — Но это неважно. — Лучше уж взять то, что тебе нравится, — отвечает отец. — У Савамуры есть какие-нибудь аллергии на еду? Я иду за покупками. — Он ест всё. — Казуя смотрит в лобовое стекло, наблюдая, как женщина ведёт маленького ребёнка за руку к дверям подъезда. — Я даже не знаю, какая еда у него любимая, потому что он с одинаковым энтузиазмом уплетает вообще всё. — Понял. Это всё, что мне нужно было узнать. Увидимся завтра, Казуя. И с днём рождения. — Пап, — говорит Казуя, пока отец не успел повесить трубку. — Спасибо. За… Он прижимает кончик языка к зубам, не зная, как правильно закончить фразу. — За Савамуру. Отец тяжело вздыхает. — Казуя, — говорит он, — ты не должен благодарить меня за это. Мне жаль, что мы живём в мире, где ты думаешь, что должен. Казуя в удивлении крепче сжимает телефон, чтобы тот не выскользнул из руки. — Да, — тихо говорит он. — Мне тоже. Отец вешает трубку, и Казуя ещё минуту просто сидит, ровно дыша, а потом запускает двигатель и набирает в навигаторе «Daiso», выбирая ближайший магазин, пока из колонок начинает звучать весёлая поп-музыка Савамуры. Когда он возвращается в квартиру Савамуры спустя сорок пять минут, в воздухе пахнет ванильным тортом. Казуя открывает дверь и входит внутрь. Он бросает охапку разобранных коробок рядом с кучей маркеров и скотча и направляется вглубь квартиры, лавируя между коробками и стопками несортированных книг, пока не доходит до кухни. Савамура стоит у стойки рядом с раковиной и тыльной стороной ложки размазывает белую глазурь по ещё слишком горячим жёлтым кексам. Глазурь тает, стекает по его руке, заполняя пространство вокруг ремешка резиновых часов. Казуя молча наблюдает, как Савамура с досадным вздохом слизывает глазурь с руки, пока та стекает с верхушки кекса, накренившегося в его пальцах. — Надо было дождаться, пока они остынут, прежде чем покрывать глазурью, — замечает Казуя. Голова Савамуры резко поднимается. — Где ты вообще прятал смесь для выпечки? — Купил утром, пока ты ещё спал! — Савамура надувает губы, а на них прилипает глазурь. Он выглядит чертовски мило. — Я хотел успеть до твоего прихода! Они должны были выпекаться двадцать минут, но пеклись двадцать пять! — Не повезло, — пожимает плечами Казуя. — В магазине, хоть и суббота, очереди не было, так что я быстро управился. — Он забирает у Савамуры кекс и снимает обёртку, чтобы откусить. — Кстати, извини за твою машину. Правое зеркало ведь было не так уж нужно, верно? — Миюки Казуя, я знаю, что ты не разбил мою машину, так что хватит! — Савамура суёт ложку с глазурью себе в рот, высасывает остатки, после чего бормочет что-то невнятное, с полным ртом. Казуя вытаскивает ложку и бросает её в раковину. — Повтори, идиот. Савамура облизывает губы. — Всё ещё не слишком сладко? Казуя откусывает ещё кусочек. Вкус переносит его в прошлое — холодная крыша квартиры Савамуры времён университета, желание сильнее сжать его руку и непонимание, куда девать все эти огромные, бессмысленные чувства. — На вкус такие же, как в прошлый раз, — говорит он. — Рецепт тот же! — Савамура поднимает пустую упаковку от глазури, зажимая её двумя пальцами. — И глазурь ты сам выбрал. — Он выбрасывает упаковку в общий мусорный пакет, затем включает воду, чтобы сполоснуть руки, заодно забрызгав часы. Лоб у него розовеет. — Я так волновался в тот день, когда ты нашёл меня в магазине! Боялся выбрать глазурь, которая тебе не понравится… Я же знал, что ты странный в плане сладкого! Это было таким облегчением, когда ты пришёл и помог мне выбрать! Казуя наблюдает за его смущённым выражением, пока Савамура моет ложку. — Это не было бы такой уж проблемой, если бы мне не понравились кексы. Было много людей, которые могли их съесть. — Для меня это было бы проблемой! Они были для тебя! — возражает Савамура. — А потом ты сказал, что тебе давно никто не дарил именинный торт. Он берёт ещё один кекс и окунает чистую, но ещё мокрую ложку в миску с глазурью, зачерпывая щедрую порцию. Теперь, когда кекс остыл, глазурь ложится на него ровно. — Я с тех пор тренировался! — гордо заявляет он. — Пек их много раз, чтобы в следующий раз они были красивее, когда я снова подарю их тебе! Глядя на ровную поверхность кекса, который Савамура держит между ними, чтобы рассмотреть, Казуя вспоминает его первые неказистые, кривые попытки. Затем он опускает взгляд на тот, что в его руке, наполовину съеденный. — Это тоже часть твоего плана по созданию новых счастливых воспоминаний? Твоя одержимость моим днём рождения? — Конечно! — Савамура роняет ложку в миску и ставит почти идеальный кекс на стол рядом с теми, которые ещё предстоит покрыть глазурью. — Я дал обещание! Про Рождество, а потом про все остальные особенные дни! Казуя подносит свой кекс к губам Савамуры, дожидается, пока тот откроет рот, и грубо засовывает остаток внутрь. Савамура издаёт приглушённый протестующий звук, но послушно жуёт, его щёки раздуваются. Пока его рот занят, Казуя выбрасывает бумажную обёртку и облизывает пальцы. — Мой отец купил мне новую кровать, — говорит он спустя пару мгновений. — Достаточно большую для двоих. Ресницы Савамуры дрожат, пока он продолжает жевать огромный кусок кекса. Его губы опускаются вниз на раздутых щеках. Он наклоняет голову в вопросительном жесте. Казуя улыбается, чувствуя, как улыбка дрожит. Он всё ещё не привык к счастью, и его слишком много сразу. — Теперь у меня с отцом такие отношения, что он покупает мне кровать побольше, чтобы мой парень мог спать в ней со мной. Савамура прищуривается и издаёт непонятный звук, приглушённый кексом. Казуя улыбается чуть увереннее. — Это… Савамура, с тех пор как ты снова появился в моей жизни в первый год в Мэйдзи, я создал столько новых счастливых воспоминаний, что мне не хватает для них места. — Он жестом указывает на кексы. — День рождения — это всего лишь один день из всех, что мы проведём вместе. Я не против потратить его на упаковку твоих вещей, чтобы ты мог переехать ко мне, понял? Не будь идиотом. Савамура наконец проглатывает кекс и, широко улыбаясь, обнажает зубы, усыпанные крошками. — Ты становишься всё лучше в романтике! — Думаю, ты меня портишь, — ворчит Казуя. — Скоро я начну читать «Kimi ni Todoke»? — Ты должен быть горд тем, что я вообще подумываю одолжить тебе свою коллекцию одной из величайших манг всех времён, Миюки Казуя! — Савамура проводит языком по зубам, но убирает только половину крошек. — Должно быть, это любовь, — говорит Казуя. Он хотел, чтобы прозвучало саркастично, но фраза выходит слишком тёплой. Он отворачивается от Савамуры и кексов, но Савамура пользуется моментом и обнимает его сзади, прижимаясь тёплым телом, обхватывая его торс крепкой хваткой. — Это она! — бормочет он в волосы Казуи. — Это любовь! С днём рождения, придурок! — Да-да, — выдыхает Казуя, будто пробежал километр. — Давай уже закончим упаковку. В конце концов, они съедают весь поднос кексов, пока укладывают последние вещи Савамуры, которые он заберёт с собой за границу. Оба слегка дурнеют от переизбытка сахара. Когда Савамура вытаскивает из шкафа галстук с узором из пчёл, они бросают не упакованную коробку, и Казуя оборачивает галстук вокруг его шеи, притягивая его ближе. Они целуются часами, растянувшись на татами в теперь уже пустой гостиной Савамуры, пока Казуя не начинает сомневаться, что когда-нибудь снова почувствует губы или вкус чего-то, кроме ванильной глазури. Где-то после девяти Савамура засыпает рядом, с крошками от кексов на футболке, с крошечными комочками пыли в волосах и с галстуком, смятым от хватки Казуи. Казуя сохраняет в памяти его умиротворённую полуулыбку — ещё одно новое воспоминание, которое он хочет сохранить как можно дольше. — Сегодня был особенный день, — тихо произносит он в пустоту, глядя на спящее лицо Савамуры, на его тёмные ресницы, контрастирующие с веснушчатыми щеками. Савамура не отвечает, но даже во сне тянется к Казуе, обнимая его за талию и притягивая ближе. Неплохой способ, думает Казуя, начать двадцать четвёртый год жизни.

⚾

— Савамура не в доме? — спрашивает отец Казуи, медленно спускаясь по лестнице. Он всё ещё в ночной одежде, когда входит на кухню, проходит мимо стола и направляется прямо к стойке, где Казуя уже оставил для него кружку. Его халат, в целом плотный, на локтях истончился от многолетнего использования. Казуя, уже одетый, добавляет ещё один пункт в свой список дел на неделю. — Как ты догадался? — По тишине, — отвечает отец с улыбкой, которая слышится в голосе. — Кажется, он шумный даже просто когда дышит. — Ему пришлось уйти в какую-то невыносимую рань, — Казуя откладывает ручку и трясет головой, убирая волосы с глаз. — Сегодня у него съёмки новой рекламы для Uniqlo. Это один из его рекламных контрактов. Отец наливает себе кофе, затем подходит к холодильнику и достаёт пакет с ароматизированным молоком. — У него ещё был контракт с той обувной компанией, не так ли? На рекламном щите возле универмага Takashimaya висит его лицо. — Да, он работает с SLP, — Казуя закрывает блокнот, отодвигает его в сторону и открывает свежий номер Monthly Baseball Kingdom на странице с оглавлением. Это первый выпуск, который он читает за несколько месяцев, с тех пор как Курамочи привёз ему апрельский номер в Сакраменто. Сегодня утром Казуя купил журнал на станции метро, где оставил Савамуру. — В журнальных рекламах его лицо показывают больше, чем сами кроссовки. — Он популярен, — замечает отец. И словно в подтверждение его слов, когда Казуя машинально перелистывает страницу, на него смотрит лицо Савамуры, спрятанное под бейсболкой Hanshin Tigers. Он хмурится, замечая, что в рекламе Савамуре убрали часть веснушек. — Особенно среди девушек, — продолжает отец, усаживаясь за стол и ставя перед собой кружку. — Да и ты тоже. Казуя усмехается. — Курамочи всегда говорил, что это впустую. — Он переворачивает ещё несколько страниц с рекламой, чтобы добраться до статьи о перспективных игроках старших школ. Савамура упоминал, что кто-то из Сейдо попал в список. — Пока не узнал… — Казуя пожимает плечами, избегая взгляда. — Честно говоря, мне это только мешает. В школе было хуже, когда люди подходили ко мне напрямую, считая нормальным дарить письма с признаниями или говорить, как сильно я им нравлюсь, даже не зная меня. Сейчас это почти не имеет значения. — В школе я тоже был популярен, — говорит отец. — Но тогда, в семидесятых, было иначе. Девушки реже вели себя так открыто, а если и пытались, я, как правило, не умел вежливо их отшить. Казуя поднимает взгляд от журнала, сжав несколько страниц между пальцами, и видит, что отец смотрит в свою кружку. — А мама? — Что с ней? — Казуя раскрывает журнал на нужной статье и загибает угол страницы, зная, что Савамура захочет её прочитать. — Ты ведь не был груб и с ней, надеюсь? Отец усмехается. — Она меня пугала. Казуя моргает, чувствуя, как пересыхает во рту. Тон отца звучит так же, как его собственный, когда он говорит о Савамуре. — Она была такой прямолинейной, — продолжает отец. — И ей, казалось, было всё равно, насколько я плох в общении. Я даже не понял, что мы встречаемся, пока она не поцеловала меня в первый раз. — Он проводит рукой по густым волосам и усмехается с оттенком ностальгии. — Ах, тебе, наверное, неинтересно всё это слушать. Это было давно. — Савамура тоже меня пугал, — вдруг выдаёт Казуя. — Он всегда честен. Всегда. И каждый его прямой комментарий был как удар, разрушавший мою привычку к осторожности. Его пальцы сжимают страницы журнала, и он вынуждает себя разжать руку. — Он смотрел на меня и видел меня. Даже тогда, когда я не хотел, чтобы он видел. Именно поэтому я… Казуя осекается, его мысли наконец догоняют слова, и остальная часть признания застревает у него в горле. Отец делает задумчивый глоток кофе, затем выдыхает. — Это так же прекрасно, как и пугающе, не так ли? Быть увиденным вот так. Казуя опускает взгляд обратно в журнал, но на самом деле не читает, погружённый в воспоминания. — До него мне казалось, что никто меня по-настоящему не видел, — он вжимает пятки в пол, растягивая мышцы голени. — Я… я не знал, что с этим делать. — Но теперь знаешь? Отец смотрит в окно, где дети проходят по улице, смеясь и громко переговариваясь. Дорога перед домом Тамагава тянется к начальной школе на вершине холма. — Иногда это всё ещё страшно, — вздыхает Казуя и проводит пальцами по заголовку на странице журнала. — Особенно потому, что я… ну, такой, какой я есть. Отец и так знает, какой он, думает Казуя. Яблоко от яблони недалеко падает. — Но оно того стоит. Савамура важен. — Впервые за много лет я увидел твою настоящую улыбку, когда ты привёл Савамуру с собой на гала-ужин, позволяя ему таскать тебя за собой, словно тебе больше всего на свете хотелось просто наблюдать за ним, — неожиданно говорит отец. — А первый раз, когда я видел тебя таким близким к слезам с тех пор, как ушла твоя мать, был, когда ты ухаживал за мной после операции. Он хмурится и поворачивается к нему. — И когда твой Савамура стал профессиональным игроком. — Да, — тихо отвечает Казуя. — Я думал, что так будет лучше для нас обоих, если мы… ну, если не будем. Один из наших друзей только что узнал о нас, и это было… Я был… Он горько усмехается. — Очередной случай, когда страх принимал решения за меня. На улице постепенно стихает детский смех, пока они поднимаются на холм, и в тишине Казуя чувствует, как его сердце начинает биться быстрее, не зная, чем её заполнить. — Казуя, мне не стоило вмешиваться, но… я так вздохнул с облегчением, — произносит отец, и Казуя резко поднимает голову, чтобы посмотреть на него. — Когда ты заговорил о Савамуре по телефону, как будто он снова станет частью твоей жизни. — Ты… — Или когда вы нашли друг друга. Он светится так же, как когда-то твоя мать. И он делает тебя ярче тоже. Отец сжимает кружку, словно тепло утешает его, и втягивает голову в плечи. — Не отпускай его, если можешь этого избежать. Держи этот свет как можно дольше. Если он исчезнет, ты будешь по нему скучать. Слово «сожаление», со всеми его оттенками, преследовало отца Казуи, как призрак, прячущийся в самых тёмных уголках сознания, появляющийся на периферии зрения в ночной темноте. Казуя не собирается повторять его судьбу. Его сожаление не будет призраком в образе Савамуры. — Я уже скучал по нему, — наконец говорит он. — Слишком сильно. Он выпрямляет плечи. — Я не отпущу его, пап. Я… Он сжимает и разжимает пальцы ног. Это сады, пчёлы и будущее, настолько ослепительно яркое, что он боится, что, если будет смотреть на него слишком долго, оно его ослепит. — Теперь ничто не заставит меня его отпустить. — Хорошо. Отец встаёт из-за стола и возвращается через несколько минут с сегодняшней газетой. Казуя возвращается к своему журналу, и следующие несколько минут они читают в тишине. Но в воздухе витает напряжение, ощутимое, словно отец хочет что-то сказать, но не знает, как начать. Казуя ждёт. Спустя некоторое время его отец прочищает горло. — Сэтагая признаёт однополые браки. Я проверил. — Правда? — Казуя замирает, мысли обрываются, как если бы кто-то резко дёрнул стоп-кран. — Зачем? — Ты бы не рискнул рассказать мне о нём, если бы это не было серьёзно, — отвечает отец. — Когда ты спросил, нравится ли он мне… я понял, что рано или поздно ты приведёшь его домой. Он расправляет складку на газете. — Для меня было честью, что тебе важно моё мнение о нём, Казуя. — Перестань говорить такие вещи, — резко отвечает Казуя. — Ты пытаешься… и этого достаточно. Ты не можешь изменить того, что уже было, но я здесь, а ты… Ты правда проверил? Отец кивает. — Это официальная политика с 2015 года. Формально это не имеет юридической силы за пределами нашего района, но есть способы обойти это. — Не важно, законно это или нет, всё равно невозможно, — сердце Казуи громко грохочет в ушах. — Это… Это станет публичной записью, если… — Он отступает назад, прерывая себя. — Я даже ничего не говорил о браке. — Хорошо, — спокойно говорит отец. Его взгляд сосредоточен на газете, но Казуя знает, что он заметил, как у него дрогнул голос. — Это нормально, Казуя. Казуя заставляет себя выдохнуть. — Даже если бы это было то, чего я хотел, чего мы хотели, это было бы невозможно… — Он потирает виски. — Мы не можем позволить себе даже думать об этом. — Судя по всему, ты уже много об этом думал, — отвечает отец с невозмутимой мягкостью, и Казуя на мгновение забывает, как дышать, когда эти слова обрушиваются на него, словно поезд. Он хочет рассмеяться или закричать — не уверен, что именно. Конечно, его мысли иногда заходили так далеко, прежде чем он успевал их остановить. Он ведь такой же, как Савамура, не так ли? Хочет оставить на нём свой след любым возможным способом? Савамура спросил, плохо ли это — что ему понравилась фотография в статье Shukan Bunshin, и под последними остатками страха и тревоги Казуи таилось такое же желание. — Нам, наверное, придётся уйти на пенсию, прежде чем мы сможем хотя бы рассмотреть такую возможность, — выдавливает он. — Если вообще когда-то… — Понимаю, — говорит отец. — Мне казалось, что ты собирался быть более… открытым. — Я не знаю, — Казуя нервно барабанит пальцами по краю стола, ощущая, как в животе всё скручивается от напряжения. — Если люди узнают, мы справимся. Я просто решил, что не позволю этой возможности отнять у меня его. Отец едва заметно хмурится, но не продолжает разговор, позволяя тишине вновь заполнить кухню. Казуя, сердце которого всё ещё отказывается замедлиться, вскоре встаёт, пробормотав, что ему нужно наверх, надеясь отвлечься, отвечая на письма. Разобрав почту и ответив на два старых сообщения от Джексона и Ичиносе, он ложится на новые тёплые фланелевые простыни, которые отец купил для двуспальной кровати, занимающей большую часть комнаты, и смотрит в потолок. Номо Хидео смотрит на него с постера, а тот мальчишка внутри Казуи, который стоял у своего шкафчика в раздевалке, слушая, как одноклубники бросают в него обидные слова, делает вид, что не может поверить, что это теперь его жизнь. Сэтагая — всего лишь один из двадцати трёх районов Токио. Это даже меньший процент, чем средний показатель Савамуры на бите в его первом году в старшей школе. Но это больше, чем ноль. И сердце Казуи не знает, что с этим делать. Он думает о свадебном приглашении Ширасу, с его утончённым тройным сгибом и традиционной каллиграфией. Предательская часть его сознания шепчет, что Савамуре, вероятно, понравилось бы нечто подобное, может, даже ещё более старомодное. Он душит эту мысль в зародыше, скрещивая руки на животе и закрывая глаза. Он даже не осознаёт, что задремал, пока не просыпается от того, что кровать слегка проседает под чужим весом, а кто-то настойчиво тычет его в бок. — Вставай, соня! — Есть и более приятные способы будить людей, Шумамура, — хрипло говорит Казуя, потирая глаза и поправляя очки. Мир постепенно становится чётче. — Конечно, есть! Но ужин готов, и так было быстрее! — Ужин? Уже? Так поздно? — Казуя садится, потягиваясь и закидывая руки за голову, затем бросает взгляд на часы. Половина восьмого вечера. Он проспал несколько часов. Теперь уснуть вместе с Савамурой ночью будет просто невозможно. — Ты только вернулся? Смеясь, Савамура качает головой и мягко отодвигает руки Казуи в сторону, чтобы провести пальцами по его волосам. — Нет-нет, Савамура Эйдзюн вернулся в резиденцию Миюки два часа назад! — Правда? Тогда стоило меня разбудить. — Казуя наклоняет голову ближе к Савамуре, позволяя ему лучше дотянуться, но тот уже отстраняется, снова вставая. — Тебе точно не стоило давать мне столько спать. — Ты встал так же рано, как и я, — отвечает Савамура, засовывая руку в карман и доставая помятую бумажную упаковку. — И лёг позже, чем я, как всегда! Так что, конечно, лучше было дать тебе поспать! — Он ухмыляется. — Тем более я успел поговорить с твоим отцом! Он протягивает пакет, и Казуя берёт его, вопросительно приподняв бровь. У него сжимается грудь при мысли о том, что его отец мог затронуть темы, о которых они говорили утром. — О чём? — О бейсболе! — Савамура тянет ворот своего красного свитера. — Он много всего узнаёт! Пытался разобраться в статистике питчеров и тому подобном, так что я объяснил ему так же, как ты объяснял мне! И он даже попросил у меня одну из моих бейсбольных карточек с «Ханшин Тайгерс»! Казуя, который уже начал разворачивать бумажный пакет, замирает и поднимает взгляд. — Он попросил? Савамура энергично кивает, его волосы подпрыгивают. — Ага! А потом он попросил меня её подписать, чтобы оставить в своей коллекции! — Это… — Казуя облизывает пересохшие губы, и Савамура тут же улавливает перемену в его настроении, его привычная взволнованность сменяется внимательностью. — Единственные карточки, которые он собирает, это мои, Савамура. — О! — Губы Савамуры приоткрываются, в глазах мелькает понимание, а затем… он буквально начинает светиться, уголки его глаз морщатся от широчайшей, счастливейшей улыбки. Сердце Казуи пропускает удар при этом зрелище. — Значит, он считает меня… Казуя слышит в голове голос отца: «Похоже, ты уже много об этом думал». — Да, — выдыхает он, наконец разворачивая маленький коричневый пакет. Внутри две упаковки из жёсткого пластика и картона. В одной — несколько толстых резинок для волос, в другой — два ободка. Все они привычно вызывающе-оранжевого цвета. — Серьёзно? — Это наш новый цвет! — Савамура хватает его за руку и щёлкает фиолетовой резинкой по внутренней стороне запястья. — Эта уже истрепалась, Казуя, а я же говорил, что куплю тебе новые! — А это? — Казуя поднимает упаковку с ободками, покачивая её из стороны в сторону. Савамура отпускает его руку, затем опирается на кровать одной рукой и наклоняется вперёд ровно настолько, чтобы снова провести пальцами по волосам Казуи, заправляя их назад, прочь с его лба. — Твои волосы иногда выбиваются из хвоста, а ты терпеть не можешь, когда они лезут в лицо, пока ты работаешь, так что я подумал, что ободки могли бы помочь! Молча Казуя разрывает упаковку с резинками для волос и достаёт две из них. Одну он надевает на своё запястье, рядом с фиолетовой, а вторую протягивает Савамуре. — У меня же не длинные волосы! — Савамура всё равно берёт резинку, надевая её на правое запястье так, что она наполовину скрывается под ремешком часов. Это ещё один знак, думает Казуя. Ещё одна ветровка. Ещё одно проявление их взаимной собственнической привязанности. — Зачем мне её носить?! — Это ведь ты всегда завязываешь мне волосы, — отвечает Казуя. — Логично, что у тебя должна быть одна запасная. — Он достаёт из упаковки ещё одну резинку и тоже передаёт её Савамуре. — Ты что-то говорил про ужин? Он разворачивается на кровати спиной к Савамуре. Савамура аккуратно собирает его волосы одной рукой, другой разглаживая их по бокам, затем дважды перекручивает резинку, закрепляя волосы в тугом узле на макушке. Точно так же, как тогда в поезде, наверное, когда он впервые подарил Казуе упаковку резинок. Это ощущается так же — аккуратно, бережно, с любовью. — Ты, наверное, сейчас начнёшь подкалывать меня или отшучиваться, если придётся говорить об этом, — говорит Савамура, закончив, его голос немного хрипит. — Поэтому просто послушай, ладно? Казуя затаивает дыхание и молча кивает. — Для меня очень важно, что твой отец нормально к нам относится! — Савамура кладёт тёплые ладони ему на плечи. — Что он хочет собирать мои бейсбольные карточки вместе с твоими! — Он слегка сжимает руки, большими пальцами надавливая на мышцы Казуи, затёкшие после сна. — Я хочу… Можно мне взять тебя с собой домой? Чтобы ты остался у моих родителей? Ты ведь уже встречался с моей семьёй, но… — Он вздыхает, скользя руками вниз по рукам Казуи. — Теперь всё по-другому, да? Потому что теперь я ухожу от них по-настоящему, чтобы быть с тобой, и я хочу, чтобы они узнали тебя лучше! Чтобы они поняли, почему ты так много для меня значишь! У Казуи пересыхает во рту, он не решается заговорить, зная, что голос выдаст больше, чем ему бы хотелось. Поэтому он просто снова кивает и кладёт свою руку поверх руки Савамуры. Они не двигаются несколько долгих ударов сердца, пока отец Казуи не окликает их с нижнего этажа: — Эйдзюн, Казуя, вы идёте ужинать? Заклинание рушится, и Казуя делает глубокий вдох, компенсируя все, что пропустил. — Эйдзюн? — насмешливо переспрашивает он, вставая с кровати. Савамура отступает назад, оставляя ему место, но задерживается у двери, пока Казуя разрывает упаковку с ободками и натягивает один из них на голову. Он пропускает ободок под волосами, позволяя ему лечь за ушами и удерживать те пряди, что слишком короткие для хвоста. — Я сам сказал ему так меня называть! — ворчит Савамура, но его руки осторожны, когда он поправляет ободок. Его пальцы легко касаются кожи за ушами, и Казую пробирает дрожь. — Я тебе тоже говорил меня так звать! — Может, я позову тебя так позже, — небрежно бросает Казуя, выходя в коридор, когда руки Савамуры наконец отступают от его волос. — Если ты будешь очень, очень хорошим мальчиком. Савамура раздражённо фыркает: — Я всё ещё не пёс! — Ммм, раз ты так говоришь, — Казуя соглашается и быстро целует его в губы, прежде чем сбежать вниз по лестнице. Савамура бросается за ним. — Миюки Казуя! — кричит он, а Казуя смеётся, откладывая все сложные мысли на потом, на тот момент, когда Савамура не будет так ослепительно сиять прямо перед ним, заставляя поверить, что ничего из того, что раньше казалось невозможным, на самом деле не осталось вне досягаемости.

⚾

Они договариваются поужинать с Крисом двадцать второго ноября в «Аризуки», ресторане моцунабе в Икебукуро, который Савамура нашел вчера вечером в интернете, завладев ноутбуком Казуи, пока тот был в душе. Дорога на метро от дома в Тамагава до станции в Икебукуро занимает около сорока минут, и всю поездку они проводят, глядя бейсбольные видео, которые Ширасу и Канемару прислали Савамуре в LINE. Во всех роликах фигурирует новый мощный хиттер, которого «СофБанк» недавно задрафтил прямо со школьной скамьи в основной состав, чтобы усилить их сравнительно слабую атаку. Казуе, конечно, интересно, но больше его развлекает то, насколько Савамура взвинчен из-за этого парня. — Он как Райчи! — заявляет Савамура после третьего видео, сверля телефон таким взглядом, будто хочет провалиться сквозь экран и подать этому парню лично. — Еще не поздно подписать контракт с «Ханшин», — вполголоса замечает Казуя, замечая, как уставшая женщина напротив раз за разом бросает на них раздраженные взгляды. Ему хочется уставиться в ответ, но он не горит желанием, чтобы его сейчас узнали. Савамура же, похоже, вовсе не осознает, какое внимание привлекает своими возгласами, но это не страшно — поезд не слишком забит. — Тогда ты мог бы бросить ему вызов напрямую. — Уже поздно! — возмущается Савамура, вдавливая локоть в ребра Казуи. Тот морщится и отстраняется, но через несколько секунд поезд замедляется, и Казую снова бросает прямо на Савамуру. Тот самодовольно ухмыляется, будто считает, что вселенная на его стороне. Может, так оно и есть — Казуя пока не видел доказательств обратного. — И даже если бы не было, я бы все равно тебя на него не променял, Миюки Казуя! Казуя, борясь с приливом жара к щекам, улыбается в ответ. — Ты уверен? А смотрел ты на него так, будто всерьез задумываешься~! Он смеется, когда Савамура, не занятый телефоном рукой, хватает его за переднюю часть шапки и натягивает так низко, что та сбивает очки. — Или ты просто завидуешь, что он хотя бы может попасть по мячу, когда выходит на биту… — Нет ничего страшного в том, что питчер умеет отбивать только банты! — возмущенно фыркает Савамура, пока Казуя поправляет шапку и натягивает ее обратно, пряча замерзшие уши. — К тому же, если он так хорош, я еще получу шанс подать против него! Казуя закатывает глаза. — С чего бы? Ты же понимаешь, что не каждый великий игрок переходит в MLB? — MLB — не единственный способ играть в бейсбол! — Савамура роняет телефон на бедра и начинает возиться с верхней пуговицей пальто. — В следующем году Олимпиада, будет выставочная серия Япония-Корея… Мы еще не раз сыграем за разные команды, даже если будем в американском профи-клубе! — И ты думаешь, нас обоих просто так отберут? — Казуя насмешливо прищуривается. — Вот она, твоя «уверенность». — Ты сам сказал, что мы должны быть лучшими, несмотря ни на что. Глаза Савамуры сверкают. Он притягивает, когда вот так уверен в себе, до такой степени, что даже Казуя начинает воспринимать любые препятствия как нечто незначительное. — Это еще один повод сделать это правдой! Казуя смеется и прячет лицо в ладонях. — Ты, конечно, нечто, — говорит он. Савамура щипает его за бедро. — Почти уверен, что это был комплимент, Миюки Казуя! Казуя смотрит на него поверх запачканных стекол очков, принимая самодовольное выражение Савамуры. — В основном, — признает он и поднимает телефон Савамуры, чтобы включить следующее видео. Крис ждет их в нескольких метрах от входа в ресторан, на четырнадцатом этаже универмага Tobu Ikebukuro. На нем темные классические брюки и длинное пальто цвета загара, а черные туфли начищены так, что сверкают, словно отполированный металл, а не кожа. — Что за повод? — Казуя окидывает Криса внимательным взглядом, стягивает шапку и запихивает ее в карман зимнего пальто. Взъерошивая волосы, чтобы избавиться от ощущения прилизанности, он усмехается, наблюдая, как Крис поправляет галстук цвета клюквы. — Это не ради нас, я правильно понимаю? — У меня сегодня было телевизионное интервью, — отвечает Крис с лёгкой усмешкой. Его волосы, как обычно, аккуратно зачёсаны назад, а два завитка спереди тщательно уложены гелем. Казуя замечает едва заметные следы грима под его глазами — там, где обычно темнеют круги от усталости. — Было бы неудобно заезжать домой, чтобы переодеться перед встречей с вами. Это бы удвоило время в пути. — Вы очень хорошо выглядите, Крис-семпай! Савамура расстёгивает пальто, пока говорит, открывая тёмно-зелёную хенли, которую надел после душа — ту самую, из-за которой Казуя тут же захотел его повалить и снова стянуть её. Ткань облегает грудь, и пальцы Казуи непроизвольно дёргаются от желания разгладить её и ощутить мышцы под ней. — Спасибо, — отвечает Крис, напоминая Казуе, что они здесь не одни. Он бросает на него откровенно понимающий взгляд, прежде чем кивнуть в сторону входа, где небольшая группа людей с пейджерами ожидает своей очереди, частично перегородив двери. — Я забронировал столик на восемь вечера после того, как Савамура прислал мне ссылку на сайт вчера, так что нас должны провести сразу. Они проходят внутрь, обходя толпу, мимо аккуратно расставленных горшечных растений и стоящего у входа меню с заманчивыми описаниями бульонов. Крис уверенно направляется к стойке администратора, и головы поворачиваются ему вслед — он слишком высокий и слишком интересной наружности, чтобы остаться незамеченным. Казуя прячет усмешку за воротником пальто, чтобы Савамура не заметил и снова не толкнул его локтем. Администратор — молодая девушка, примерно их ровесница — сначала поражённо смотрит на Криса, когда он спрашивает о брони. Но как только Савамура сдёргивает шапку, открывая взлохмаченные кудри, в её взгляде вспыхивает узнавание. — Вы… Вы же Савамура из «Ханшина»! Она тут же зажимает рот рукой, нервно оглядываясь по сторонам, проверяя, не услышал ли кто-то её слишком громкий возглас, и облегчённо выдыхает, когда замечает, что на них никто не пялится. Затем её взгляд находит Криса и Казую, и её щеки становятся ещё краснее. — Ой! Я… Я сейчас провожу вас к вашему столику! Казуя фыркает, а Савамура сияет, будто лампа накаливания. — Вы любите бейсбол, мисс?! — Да, с детства! — отвечает она, заливаясь ещё более ярким румянцем. Она явно в полном восторге, и Казуя даже не может её за это винить. Устоять перед этой улыбкой невозможно даже после многих лет привыкания. Она с лёгкой дрожью в пальцах берёт со стойки три толстые чёрные тканевые папки с меню и ведёт их вглубь ресторана, за перегородку из деревянных реек, к ряду светлых деревянных столиков, отделённых от основного зала. — Вас устроит этот стол? — Вполне, — Крис улыбается ей, и девушка выглядит так, будто сейчас упадёт в обморок. Она ставит меню на стол и, сцепив руки, ждёт, пока они садятся: Савамура занимает место рядом с Казуей, а Крис — напротив. — Можно нам воды? — спокойно просит Крис. Она судорожно кивает. — Да, конечно! Ваш официант подойдёт через пару минут! После этих слов она стремительно уносится прочь, а Савамура провожает её взглядом, одновременно польщённый и немного озадаченный. Крис в это время с полной невозмутимостью раскрывает меню и начинает его изучать. — Всё равно странно, — замечает Савамура, снимая пальто и тут же облокачиваясь на стол, подперев щёку рукой. — Быть узнаваемым. — Но тебе нравится, — замечает Казуя, легко задевая его ногу носком ботинка и стягивая своё пальто. — Быть в центре внимания. — И что с того?! — Савамура сердито хмурится. — В школе иногда казалось, что никто вообще не замечал моей подачи, кроме Крис-семпая! А теперь есть люди, которые смотрят каждую игру, которую я открываю, только ради меня! — Я ведь обращал внимание, — протестует Казуя. — У меня было больше питчеров, чем тебе приходилось встречать, и Фуруя был таким же хлопотным, как и ты! Как только Казуя раскрывает меню, Савамура придвигается ближе, его бедро прижимается к Казуе, пока он наклоняется, чтобы заглянуть в текст. Казуя слегка отклоняется назад, чтобы освободить ему место, и закидывает руку на спинку его стула. — И даже не заставляй меня вспоминать, каким всё было, когда Танба ещё был в команде… Подбородок Савамуры упирается в плечо Казуи, а его рука теперь лежит у него на колене для равновесия. — Может, если бы ты тратил меньше времени на попытки меня разозлить, семпай-засранец… Казуя чуть приподнимает подбородок, чтобы не щекотало волосы Савамуры, и делает так, чтобы его усмешка прозвучала особенно отчётливо: — Ты замечательно фокусировался, когда злился! Мы освоили кучу начальных номеров, потому что ты был слишком занят тем, что орал на меня, чтобы понять, что некоторые из этих хватов вообще невозможно было так быстро выучить… Смех Криса заставляет их обоих поднять головы. Казуя, смутно осознавая, что его застали в слишком уязвимом состоянии, чуть отстраняется, сбрасывая подбородок Савамуры с плеча. — Это очень мило, — говорит Крис. — Не знаю, почему я удивлён, но я всё-таки удивлён. Думаю, потому что предполагал… — Он пожимает плечами. — Хотя, неважно. — А, — до Казуи доходит, что это первый раз, когда Крис видит их вместе как пару. И он не уверен, хочется ему улыбнуться или сбежать. Он пытается убедить себя, что это же просто Крис, и нет ничего страшного в том, что Крис видит его таким. Крис ведь уже давно знал, что Савамура значит для него. Но несмотря на все усилия, сердце Казуи начинает колотиться быстрее, а кровь в жилах становится ледяной. Он опускает взгляд на стол, сосредотачиваясь на весе руки Савамуры на своём колене, чтобы не потерять равновесие. Вдох. Выдох. Вдох. — Казуя? — тихо зовёт Савамура, и Казуя, сглотнув, поднимает голову. — Я просто не привык, — говорит он, избегая их взглядов, наблюдая за тем, как официанты разносят блюда по залу. Он чувствует, как рука Савамуры сдвигается выше по его бедру, а большой палец начинает вырисовывать успокаивающие круги по внутреннему шву джинсов. От этих точек соприкосновения разливается тепло. — Мы были с моим отцом, но это… — Он делает ещё один глубокий вдох. — Я забыл, что это не… Он сжимает зубы, подавляя слово «нормально», потому что больше не хочет так себя чувствовать. — И что в этом такого? — тихо спрашивает Савамура, и Казуя вздрагивает, ловя его задумчивый взгляд, снова чувствуя, как что-то переворачивается у него внутри. — Это же просто Крис-семпай, да? Ты сам говорил… — Нет, нет, всё в порядке, — Казуя быстро отвечает и, наконец, смотрит на Криса, чья расслабленная, довольная улыбка сменилась обеспокоенной гримасой. — Это не плохо. Просто… Мы так много времени провели наедине, что… Он кладёт свою руку на руку Савамуры и медленно выдыхает. Савамура мгновенно расслабляется от уверенности в его хватке, напряжение в теле исчезает от одного прикосновения. — Это приятно — не нужно переживать, — добавляет Казуя, теперь уже глядя прямо в глаза Криса. Он крепче сжимает пальцы Савамуры, их руки остаются спрятанными под столом, зажатыми между их бедрами. — Знать, что тебе всё равно, что ты не будешь осуждать. Я просто… не привык к этому. Вот и всё. Я немного… Все трое знают, что слово, которое он не сказал, — «запаниковал». И Казуя благодарен, что оно осталось несказанным. Крис легко постукивает ногтями по ламинированной странице меню. — Я всего лишь хотел сказать, — начинает он, подбирая слова, — что думал, что, увидев вас вместе, всё будет по-другому. Но нет. Поддразнивания, крики — всё то же самое, да? Он улыбается той самой загадочной улыбкой, которая раньше сбивала Казую с толку, но теперь он понимает, что это выражение Криса в моменты наибольшего удовлетворения. — Как бы сильно мне ни хотелось, чтобы Савамура играл за «Чуничи», так даже лучше. — Ты так говоришь только потому, что тебе не придётся играть против нас~! — отзывается Казуя. Его пульс по-прежнему слишком быстрый, сердце колотится вдвое быстрее нормы, но он не собирается поддаваться. Он откидывается назад, прижимаясь к Савамуре, позволяя его естественному теплу окончательно прогнать ледяной холод внутри. — В следующем сезоне мы разнесём Национальную лигу Запада! — Я, конечно, с удовольствием посмотрю, как вы играете вместе, особенно если это никак не отразится на статистике побед и поражений моей команды, — усмехается Крис. В этот момент их официант — парень примерно их возраста, выглядящий изрядно уставшим — ставит на стол стаканы с водой, а затем чайник с ароматным, цветочным чаем. Савамура тут же вынимает руку из-под ладони Казуи, чтобы схватить чайник раньше, чем Крис успевает даже пошевелиться. — Крис-семпай, позвольте Савамуре Эйдзюну налить вам чаю! — Это совершенно не обязательно, — говорит Крис, но всё же придвигает чашку ближе к Савамуре, чтобы тот не тянулся слишком далеко. Они с Казуей переглядываются, оба зная, что такое поведение Савамуры — привычное и неизменное. — А мне ты тоже чай нальёшь? — спрашивает Казуя, когда Савамура заканчивает с чашкой Криса. Савамура бросает на него недовольный взгляд, но в глазах пляшет смех. — Я наливаю чай только тем, кто за последние двадцать четыре часа не называл меня псом! — Вот это произвольные стандарты, — фыркает Казуя и, поддавшись порыву, разглаживает зелёную ткань хенли Савамуры на его бицепсе — там, где она слишком сильно натянулась. — Разве так можно обращаться со своим семпаем? Я уже в третий раз твой семпай, Савамура! Савамура опускает взгляд на руку Казуи у себя на руке и сглатывает. — Думаю, я лучше буду считать тебя своим партнёром, Казуя, — произносит он. Когда его взгляд снова встречается со взглядом Казуи, в нём мелькает обещание, от которого Казуя тут же отводит глаза. Он хватает стакан с ледяной водой и делает глоток, пытаясь унять жар, пробежавший по позвоночнику. — Определённо мило, — замечает Крис, легко обхватывая ладонью свою чашку. Савамура тут же начинает задыхаться от возмущения, но Казуя легонько пинает его ногой под столом — напоминание не кричать. — Я не понимаю твоего определения этого слова, — произносит Казуя, облизывая губы. Они заказывают белый мисо-бульон для своего моцунабе, и вскоре им приносят кастрюлю, которая уже кипит, ставя на центральный гриль стола. Савамура с восторгом вдыхает аромат и принимается рассыпаться в поэтических одах о том, что ничто не сравнится с традиционной японской кухней, обращаясь к Крису. Казуя, тем временем, берёт на себя ответственность за приготовление, добавляя в кастрюлю продукты для набе и половину овощей, а весь зелёный лук сразу — потому что он любит его больше всего. — Думаю, больше всего я буду скучать по еде, когда перееду, — задумчиво говорит Савамура, глядя в кастрюлю. — Ну, кроме людей, конечно! Очевидно, что я больше всего буду скучать по семье и друзьям, но я уже давно живу отдельно от них, так что теперь это легче. — В Сан-Франциско полно японской кухни, — напоминает Казуя. — Ты заставил меня обойти все азиатские пекарни в радиусе пятидесяти километров, помнишь? И не меньше шести рамэнных. Там есть и суши. — Не так уж и много пекарен! — возмущённо отвечает Савамура, тыкая палочками в кусочек рубца, проверяя, готов ли он. Казуя вздыхает, сам достаёт кусочек, осматривает его и бросает обратно, увидев, что некоторые части всё ещё слишком розовые. — Вообще-то, я имел в виду разнообразие японской кухни, разнообразие, Миюки Казуя! — Моя готовка для тебя недостаточно хороша? — Казуя добавляет в бульон куски тофу, окуная их щипцами. — Моцунабе — это не блюдо на двоих! — заявляет Савамура, жуя кусочек маринованной редьки. — В межсезонье ты сможешь вернуться, как сейчас, — говорит Крис. — К тому же, разве вы оба не собираетесь на свадьбу Ширасу? Она в середине февраля. Это не так уж скоро. Савамура оживляется, и Казуя хватает его свободную руку, переплетая их пальцы под столом, чтобы успокоить. — Я отправил ответную карточку в ту же неделю, когда получил приглашение! Крис оценивающе смотрит на мясо, затем кивает, берёт палочки и откладывает себе несколько кусочков на блюдце, чтобы остудить. При этом он намеренно не поднимает глаз, сосредоточенно глядя в кастрюлю. — Вы идёте на свадьбу вместе? — спрашивает он. Казуя замирает, его кусочек мяса зависает между палочками. В воздухе повисает тяжёлый подтекст вопроса. — Что вы имеете в виду, Крис-семпай? — недоумевает Савамура, держа ложку над кастрюлей. Кусочек мягкого тофу, который он зачерпнул, угрожающе покачивается на краю. — Мы же едем в одно и то же место, в одно и то же время, почему бы нам не пойти вместе? Казуя продолжает движение, поднося мясо к тарелке и давая бульону стечь. — Он спрашивает не об этом, Савамура, — поясняет он, дуя на мясо, чтобы остудить. В этот момент Савамура засовывает в рот целый кусок тофу. — Он хочет знать, идём ли мы вместе так же, как Курамочи и Такарада, — добавляет Казуя. Савамура задумчиво мычит, потом небрежно облизывает уголок губ. — Это значит, что мы должны надеть одинаковые галстуки или что-то в этом роде? — Он поворачивается к Казуе, глаза сверкают новой идеей. — О, или одинаковые костюмы! Казуя, давай… — Ни за что, — сразу же отрезает Казуя, криво усмехаясь, скрывая за шутливым тоном собственное смущение. — Мы же не младшеклассники на экскурсии. Он съедает кусок мяса. Оно всё ещё слишком горячее, но язык не обжигает. — Тогда в чём разница между тем, что сказал я, и тем, что сказал Крис-семпай?! — возмущается Савамура, сощурив глаза. — Я лечу в Нариту из Сан-Франциско с тобой, я буду жить с тобой в одной гостинице, я поеду с тобой на свадьбу в одной машине, разве нет?! — Он спрашивает, — спокойно говорит Казуя, проглотив свой кусок, а на языке остаётся солоноватое послевкусие мисо-бульона, — будем ли мы дарить совместный подарок. Будем ли сидеть рядом друг с другом на банкете. Будут ли люди за нашим столом знать, что мы… — Он запинается, краем глаза ловя выражение Криса, но тот остаётся невозмутимым. — Что мы пара. Всякие такие вещи. Савамура хмурится, его губы плотно сжимаются. — Разве Ширасу-семпай не посадит нас за один стол с Крисом-семпаем или Курамочи-семпаем? — рассуждает он, откладывая ложку и беря палочки. — В таком случае и думать не о чем! Крис медленно кивает, обдумывая его слова. — В большинстве случаев так и будет, — соглашается он. — Мне просто было интересно, что вы скажете, если кто-то спросит. — Никто не спрашивает, — прямо отвечает Савамура. — Так оно и есть, Крис-семпай. — Гораздо больше людей будет интересоваться, где Савамура будет играть в следующем году, — вставляет Казуя, вылавливая из бульона головку зелёного лука и складывая её, чтобы удобнее было отправить в рот. Горечь лука становится неожиданным облегчением от сладковатого привкуса тревоги, от которой Казуя никак не может избавиться. — У них просто не останется сил гадать, почему мы живём вместе. Крис приподнимает обе брови. — Не останется, — говорит он, и Казуя думает, какой же он осторожный, подбирая тон, — если вы не держитесь за руки. Казуя внезапно осознаёт, что так и не разжал пальцы, их руки всё ещё переплетены и свисают между стульями, а сами они едят противоположными руками. Это уже стало привычкой — сидя бок о бок за кухонным островом в доме в Сан-Франциско, они ели именно так. Но с перегородкой прямо за спиной, скрывающей их от посторонних глаз, Казуя снова позволил себе расслабиться, несмотря на то, что их уже узнали. Он знает, что не должен был. — Да, — говорит он, разжимая пальцы. — Ты прав. Савамура смотрит на него, но Казуя не отвечает ему взглядом, не желая видеть, что отразится в этих глазах, и ещё меньше — позволять Савамуре прочесть что-то в его собственных. — Это не было упрёком, — быстро говорит Крис, подхватывая ломтик редьки. — Ты же знаешь, что я не… — Он смущённо улыбается. — Прости, если я заставил тебя почувствовать себя неуютно. — Это не твоя вина. — Казуя чувствует, что его рука замёрзла, и потирает её о бедро, чтобы согреть. — Просто стоит подумать. — Пока нет, — возражает Савамура. — Мы ещё… Мы должны сначала сыграть, верно? Он сжимает край рукава Казуи, и тот наконец поворачивается к нему. В глазах Савамуры нет ни разочарования, ни осуждения — и что-то внутри Казуи медленно расправляется, заполняя грудь. — Сначала мы должны стать лучшими. Мы должны победить. Это твой план, не так ли? — Да, — улыбается Казуя криво. — Такой простой, что даже ты сможешь его понять, да~? Савамура надувает щёки. — Я могу следовать любому плану, если ты ведёшь меня! У Казуи на мгновение перехватывает дыхание, и он торопливо сглатывает. — Ешь мясо, пока не переварилось, — говорит он. — Или хочешь, чтобы Крис съел всё, пока ты тут на меня орёшь? — Нет, но… — Савамура резко разворачивается к кастрюле, распахивая глаза, когда видит, что она всё ещё почти полная. Крис ловит взгляд Казуи и подмигивает, его лёгкая улыбка говорит сама за себя. Казуя вспыхивает, но выпрямляется, упрямо притворяясь, что ничего не произошло, и опускает палочки в кастрюлю за кусочком овощей. Остаток ужина проходит легче: Савамура восторженно рассказывает о стадионе в Сан-Франциско, Казуя исправляет его каждый раз, когда рассказы становятся чересчур преувеличенными, а Крис пытается вернуть их к сути вопросами о тренерском составе и тренировочных залах. Савамура с радостью начинает хвастаться младшим питчером, которого наполовину усыновил, и Казуя, в свою очередь, рассказывает о своей работе над техникой удара, в деталях, которые обычно никому не раскрывает — просто чтобы уравновесить приукрашивания Савамуры. Когда мясо и овощи из кастрюли исчезают, официант приносит миску тонкой, прозрачной рисовой лапши и высыпает её в ещё кипящий бульон. — Я передумал, — заявляет Савамура спустя пару минут, вытаскивая огромную скользкую порцию лапши из мисо-бульона. — Нам нужен свой набе-горшок дома. Казуя смеётся. — Я думал, это не блюдо на двоих? — Не блюдо! — Савамура поджимает губы, чтобы подуть на лапшу. — Просто… Крис-семпай, тебе придётся прийти к нам как-нибудь в гости! И, не раздумывая, запихивает всю лапшу в рот. — Приду, — обещает Крис. — Мне бы хотелось это увидеть. Савамура воодушевляется, вытаскивает телефон из кармана и, продолжая жевать, радостно сообщает: — Я сделал кучу фоток! Во рту у него полно еды, но говорит он вполне разборчиво. — Конечно, я не могу выкладывать их в инстаграм, слишком много людей на меня подписаны, а мы не хотим, чтобы посторонние нашли наш дом, но смотри! Он протягивает телефон Крису, который с любопытством принимает его. — Там ещё есть, просто листай вправо! — На этих фото много пустых комнат, — отмечает Крис, внимательно пролистывая снимки. Его большие руки кажутся слишком неуклюжими для небольшого телефона Савамуры. — Ты же купил его несколько месяцев назад, Миюки? Савамура мягко улыбается. — Миюки Казуя ждал меня, чтобы начать его обставлять! И интонация в его голосе — недоверчивая, как будто он до сих пор не может поверить, что это правда — заставляет Казую сжать его руку снова, наплевав на возможные взгляды со стороны. Но он сдерживается и смотрит на Криса, который теперь уставился в экран телефона с подёргивающимися губами. Казуя прямо слышит, как невысказанное «мило» крутится у него на языке. Ничего уже не поделаешь. Казуя просто склоняется ближе к Савамуре, позволяя его болтовне про задний двор и их слаборазвитый сад заполнять пространство, пока он доедает. Когда ужин заканчивается, Савамура отлучается в туалет. Крис наполняет свою чашку чаем и дожидается, пока Казуя сделает глоток воды, прежде чем заговорить: — Я так и знал, что в итоге он снова станет твоим питчером, Миюки. — Ну, хотя бы один из нас знал, — отзывается Казуя. Он проводит большим пальцем по стеклу стакана, оставляя смазанное отпечатком пятно. — Я был уверен, что он пойдёт играть за «Драконов», Крис. А потом он появился. Стоял на поле AT&T в этих дурацких жёлтых ботинках и смотрел на меня с такой надеждой… и я… — Ты всегда недооценивал, насколько ты для него важен. С самого начала. Как только ты сказал мне, что встречаешься с ним, ты всегда думал, что он устанет от тебя или найдёт кого-то получше. Крис изучает чай в чашке, будто на дне спрятано его будущее. — Нет ничего удивительного в том, что ты не заметил, что он ждал бы тебя столько, сколько нужно. Но, Миюки, из всех, кто знал о вас двоих, ты был единственным, кто не ожидал, что он тут же схватит тебя, как только ты протянешь ему руку. — Я не понимаю, — говорит Казуя, чувствуя, как стакан нагревается в руке. — Почему именно я, когда он такой… — Он любит тебя, и у него наверняка столько же причин для этого, сколько у тебя для твоих чувств к нему, — отвечает Крис. — Савамура не привык задумываться слишком долго, но при всей своей импульсивности он всегда прыгает с широко открытыми глазами. Он знал, кто ты, когда выбрал тебя. И он знает, кто ты сейчас. — Он мне это постоянно говорит. Казуя усмехается. — Ладно, приму это, даже если считаю, что он сделал не лучший выбор. Меня. Он переезжает через весь мир, чтобы играть в бейсбол со мной. Он ждал меня три года. — Да, тебя. Так что прими уже, что никто из нас никуда не денется, а уж тем более Савамура. Крис делает долгий глоток чая. — Ты это понимаешь, да, наш основной кетчер? — Думаю, да, — тихо отвечает Казуя, переводя взгляд на Савамуру, который как раз возвращается к их столу. Он что-то печатает на телефоне, сосредоточенно высунув язык из уголка рта. — Понимаю. — Есть кое-что, что тебе нужно сделать, — говорит Крис, как раз в тот момент, когда Савамура оказывается в зоне слышимости. — И что же? — спрашивает Казуя, слегка наклоняя голову. Он не думает, что это что-то страшное — судя по тому, как улыбается Крис. — Савамура и его бита, — говорит Крис многозначительно. Голова Савамуры тут же поднимается, а рот раскрывается в молчаливом возмущённом «О». — Ты не работал над этим, — добавляет Крис. Казуя смеётся. — Теперь он питчер в MLB, — говорит он. — Само собой разумеется, что у них с битой не складывается, если только они не редкие уникумы. — Он ухмыляется. — К тому же, я больше не нянька, чтобы таскать его в клетку для отбивания. У нас для этого есть тренеры! — Миюки Казуя! Я мастер бантов! Признай мой талант! — О, я признаю, — отвечает Казуя, всё ещё смеясь. Он тянется через стол и хватает Савамуру за запястье, возвращая его на место. Савамура с преувеличенной драматичностью плюхается обратно рядом с ним. — Очевидно, Крис-сан тоже признаёт~! — Вы сговорились против меня! Я— — Простите, — раздаётся голос у него за спиной, и Казуя оборачивается. Перед ним та самая хостес, что встречала их у входа. — Можно взять у вас автографы? Для стены у входа? Если это не слишком… В руках у неё — не ламинированное меню «Аризуки» и маркер. Она едва успевает протянуть их, как Савамура уже выхватывает оба предмета, размашисто расписываясь прямо над списком бульонов. Закончив, он суёт маркер Казуе. Тот лишь качает головой, карябая свою подпись рядом. Его узкие иероглифы похожи на куриную лапку на фоне аккуратных, словно из детской прописи, квадратных букв Савамуры. После того как Крис тоже ставит свою подпись, девушка достаёт смартфон. — А можно ещё фото? Для стены. — Конечно, — отвечает Крис, наклоняясь ближе к Казуе и Савамуре. Савамура тут же закидывает руку Казуе на плечи и прижимается щекой. — Не забудь улыбнуться, Миюки Казуя! — Ты и так улыбнёшься за нас обоих, — фыркает Казуя, но всё же скручивает губы в подобие улыбки, ощущая, как дыхание Савамуры с запахом мисо обдаёт ему лицо. Хостес делает три снимка, после чего с лёгким, но искренним поклоном благодарит их. — Подождите, подождите! — окликает её Савамура, когда она уже собирается уйти. Он протягивает ей свой телефон. — Сфотографируйте нас и на мой! Для инстаграма! — Конечно! — Девушка кусает губу, делая ещё несколько кадров, а затем возвращает телефон и уносит подписанное меню. — Спасибо ещё раз! Савамура, не убирая руку с плеча Казуи, тут же начинает разбирать фотографии, выбирая одну, обрезая и добавляя к посту вместе со снимком их нетронутого моцунабе, сделанным ещё до того, как мясо приготовилось. — Люди поднимут шум, — замечает Казуя. — Мы втроём за ужином. Он наблюдает, как Савамура подбирает подпись к фото. Их близость на снимке — та самая непринуждённая интимность, что была и в скандальном фото с шарфом, лёгкость, с которой Савамура пересекает границы личного пространства Казуи, говорящая больше, чем любые слова. — Тебя это беспокоит? — Савамура смотрит на него из-под ресниц. — Если да, я не буду выкладывать. Казуя нарочито громко вздыхает. — Я уже знаю, как сильно ты любишь инстаграм. Мне правда всё равно. — Я тоже не против, — говорит Крис. — Кстати, скинь мне фотку. Они быстро уходят, как только Савамура загружает фото, не желая задерживаться, на случай если где-то поблизости окажутся фанаты Савамуры. Перед тем как разойтись у выхода из универмага, Крис кладёт одну из своих больших рук на растрёпанные волосы Савамуры. — Увидимся в следующий раз, ас. Савамура удивлённо смотрит на Криса, и Казуя уже собирается посмеяться над ним, но тут Крис кладёт другую руку на плечо Казуи. — Ты тоже, Миюки. После этого Крис уходит в сторону такси, а Казуя направляет улыбающегося Савамуру к метро, его губы едва заметно подёргиваются, даже несмотря на то, что ветер, врывающийся в туннель метро, щиплет ему щеки. Савамура опускает шапку ниже, чтобы защитить уши от холода. В метро гораздо более людно, чем было по пути сюда, уже длинные очереди образуются у входа в поезд. Они не будут смотреть видео, как в начале пути, когда их сдавливают, как сардины. Они занимают место в самом конце вагона, оба берутся за ручку, чередуя ноги, чтобы не столкнуться с чужими. Савамура позволяет движению поезда подтолкнуть их друг к другу, небрежно кладя руку Казуе на бёдра для равновесия. — Ты пахнешь моцунабе, — бормочет Савамура, его пальцы немного сильнее сжимаются, прикосновение скрыто толпой пассажиров. — И чаем. — Это… — Если бы это был кто-то другой, Казуя подумал бы, что это что-то плохое, но голос Савамуры мягкий и довольный. Казуя крепче хватается за ручку. Телефон Савамуры вибрирует на их обеих бедрах, спасая Казую от необходимости продолжать свой ответ; он отпускает Казую, чтобы достать его, и затем замирает, уставившись на экран. Казуя наклоняется вперёд, чтобы посмотреть, как Савамура разблокирует свой телефон и открывает инстаграм. — Уже восемь тысяч лайков на фото нас троих?! — смеётся Савамура. — Все хотят знать, смогу ли я уговорить Миюки Казую завести инстаграм. Инстинктивно Казуя хочет сказать нет. Он привык делать фотографии для друзей, но между этим и тем, чтобы фотографировать для чужих глаз, пропускающих его жизнь через экран, огромная пропасть. Казуи абсолютно не интересует это, так же как и интервью или глянцевые страницы журналов, если только они не откроют какие-то двери для рекламных сделок. — Только если я смогу заблокировать его, — находит он слова. — Для нескольких человек. Глаза Савамуры удивлённо поднимаются от телефона, и он смотрит на Казую с полным недоумением. — Ты серьёзно? Миюки Казуя согласился быть втянутым, вопя и сопротивляясь, в то, чтобы делать что-то подходящее для своего возраста с телефоном?! — Подумаю, — отвечает Казуя, и когда поезд снова дергается, он сам хватается за Савамуру, чтобы сохранить равновесие. Толкать и тянуть, думает он. Равный баланс. — Если ты меня действительно красиво попросишь. — Он подмигивает. — В отличие от тебя, я могу быть очень милым! — Савамура убирает телефон и зацепляет теперь пустую руку за карман Казуи. — Запоминай! — Но ты любишь меня таким, какой я есть~! — Казуя улыбается Савамуре. — Помнишь? Улыбка Савамуры в ответ полна обещаний. — Помню, — говорит он. — Я буду достаточно милым для нас обоих. Казуя пристраивает лоб к плечу Савамуры, чтобы скрыть свой последующий смех, когда больше людей заходит в поезд, заполняя пространство вокруг них. — Я знаю, — говорит он, и слова теряются в шуме. Но палец Савамуры цепляется за его петлю на ремне — верный знак понимания.

⚾

Курамочи ждёт их на станции в пластиковых солнцезащитных очках и бейсболке, надетой задом наперёд. Он также носит настолько объёмную куртку, что его голова кажется размером с бублик. — Почему ты выглядишь так, будто собираешься ограбить банк в 90-х? — спрашивает Казуя, прежде чем Савамура успевает выкрикнуть радостное приветствие во всё горло среди сонного утреннего гула станции Сендай. Савамура сбивается с крика, захлёбываясь и переходя на булькающий смех. — Солнце ещё толком не встало. — Я ненавижу блики, — Курамочи смотрит на них поверх оправы своих очков. — Вы просто завидуете превосходному теплу моей куртки, засранцы. — Он указывает на Савамуру, недовольно скривив губы. — Ты тоже, Савамура. Оба завидуете. Савамура, такой же бодрый, как и всегда в ранние утренние часы, что необъяснимо злит Казую, распрямляется в полный рост, поправляя ярко-зелёный рюкзак на плечах. — Я привык к холоду! — А я привык к тому, что моё тело сохраняет хоть какую-то человеческую форму, пока я хожу, — добавляет Казуя. — Ты с похмелья? — Нет! — Курамочи показывает им обоим неприличный жест, но нехотя снимает очки. — Я вообще-то мог бы вас тут оставить. — Но мы приехали так далеко, чтобы увидеть тебя, Курамочи-семпай! — Савамура ослепительно улыбается, и Курамочи морщится. Казуя замечает тёмные круги под его глазами — они выглядят ещё хуже, чем в последний раз, когда они разговаривали по Скайпу. А ещё его волосы: некрашеные корни, чёрные в резком контрасте с выцветшими тёмно-зелёными кончиками, только подчёркивают его усталость. Казуя глушит в себе вспышку беспокойства и ухмыляется. — Да, Курамочи, мы проделали весь этот путь ради тебя. — Да-да, — бурчит Курамочи. — Хотя я удивлён, что Савамура не сел за руль, как в прошлый раз. Я бы мог поспать ещё пару часов. — Я продал машину перед отъездом из Нисиномии, — пожимает плечами Савамура. — Не собирался же я тащить её с собой в Сан-Франциско! Если понадобится новая, просто куплю другую. — У нас всё равно только одно место для парковки, — добавляет Казуя, поправляя ремень сумки. — Такарада в машине ждёт? — Нет, она дома, — отвечает Курамочи. — С утра ей нехорошо, но, скорее всего, к обеду полегчает. Казуя прищуривается, когда Курамочи отводит взгляд и смотрит на табло с расписанием. — Нам вообще-то пора двигаться. В холодильнике полно еды для завтрака, но мне нужно поставить свежий рис. — Охо, новообретённый навык? — шутит Казуя, и Курамочи тут же толкает его локтем в живот, а затем ускоряет шаг, ведя их за собой из станции. Квартира Курамочи и Такарады расположена в тихом районе в пешей доступности от стадиона. — Мы собирались купить дом, — рассказывает Курамочи, отпирая дверь, — но я никогда не знаю, когда меня обменяют в другой клуб, а ещё эта куча мебели, когда в любой момент можешь сменить место жительства. Он указывает большим пальцем на Савамуру, распахивая дверь. — Кстати, в прошлый раз, когда он приезжал, я заставил твоего парня помочь мне с книжными полками. Всё-таки он уже набил руку, собирая их у себя. — Упаковка его книг заняла вечность, — соглашается Казуя, хотя сердце у него сжимается от того, как небрежно Курамочи произносит «парень», с тем же робким восхищением, которое он ощутил, когда услышал это от Криса. — Может, мне стоило найти дом с двумя запасными комнатами. — Их не так уж и много! — возмущается Савамура. — Я оставляю только те, которые мне действительно нравятся! — Разве у вас нет целого верхнего этажа? — спрашивает Курамочи, вешая пуховик и заходя в узкий коридор, оставляя обувь у входа. — Я думал, что в вашем таунхаусе три свободные спальни? — Может, я планирую сдавать их в аренду, — Казуя приподнимает бровь. — В конце концов, бейсбол же не приносит больших денег… — Ты хвастаешься своим подписным бонусом? Обычно я оставляю свой захват Гранд Осьминог для таких идиотов, как Савамура, но не думай, что для тебя не сделаю исключение! Казуя смеётся, пока Савамура опирается на его плечо, развязывая кроссовки. Когда тот теряет равновесие, Казуя поддерживает его, обхватывая рукой за талию, не придавая этому значения. Курамочи замечает это движение, его губы искривляются в кривой ухмылке, от чего Казуя чувствует приятное тепло, словно выпил чашку лимонного чая. Он отвечает улыбкой, ясно вспоминая, как два года назад слушал Курамочи по телефону, когда плакал, говоря, как сильно хочет всего этого. Казуя тогда сидел на каменном полу в ванной комнате дома бабушки и дедушки, держа очки в пальцах, а в горле стоял ком. — Вы приехали! — раздаётся голос Такараде из глубины коридора, и, когда она выходит в поле зрения, у Казуи расширяются глаза. Она бледная и серая, как зимнее небо, её лицо осунулось, а губы плотно сжаты. Волосы небрежно стянуты в растрёпанный хвост, а на ней старая футболка Курамочи поверх треников Мэйдзи, штанины которых волочатся по полу. Она медленно приближается к ним и мягко обнимает Савамуру, который сразу отвечает ей тем же, но без обычной сокрушительной силы, с которой он обнимает людей. Он зарывается носом в её волосы и ловит взгляд Казуи, в котором читается такая же тревога, что и у него. — Такарада-семпай! — Ты что, опять вырос? — она отстраняется и подозрительно щурится, в её взгляде мелькает игривая искорка. — Нет, — отвечает Казуя. — Думаю, он наконец-то достиг своего предела. Ты просто привыкла к шокирующе низким 178 см Курамочи… — Я выше среднего по стране! Ты говоришь так, будто я мелкий! Я выше Альтуве! Казуя просовывает палец под оранжевую резинку для волос, которая удерживает всё ещё слишком короткие передние пряди, поправляя её, чтобы она не цеплялась за дужки очков. — Теперь ты сравниваешь себя с Альтуве? Как смело. — Ты живёшь только для того, чтобы раздражать меня, да, Миюки? — Вау, ты раскрыл мой жизненный секрет! — Казуя подмигивает ему. — Что дальше, Курамочи Ёичи? Космос? Лекарство от рака? — Вы оба и в сто лет будете поддевать друг друга, да? — спрашивает Такарада. Когда Казуя смотрит на неё, она едва заметно улыбается, а затем выходит из объятий Савамуры, чтобы заключить в свои Казую. — Можно мне провернуть это дважды? — Ты, похоже, веришь в свои шансы, — говорит Казуя, отвечая на объятие. Он до сих пор не понимает, как легко она может дарить ему такие жесты, уткнувшись щекой в его грудь. Это странный вид близости, который, как ему казалось, обычно бывает только между членами семьи, и Казуя чувствует, как у него перехватывает горло при осознании, что Такарада считает его частью этой семьи. — Теперь-то я знаю, что у тебя мягкая, как зефир, сердцевина, — бормочет она ему в плечо. Казуя фыркает, взъерошивая её волосы. — Ты, наверное, путаешь меня с кем-то другим. — Я знаю, о чём говорю, — Такарада отстраняется, улыбаясь ему. Её щеки бледные, а губы сухие. — Я уже ученик среднего уровня в языке «Миюки Казуя». Он немного проще, чем английский, а в нём я отличница. — А я продвинутый ученик в языке «Миюки Казуя»! — с гордостью заявляет Савамура, зацепляя палец за петлю на ремне Казуи, не притягивая его ближе, но, возможно, не давая ему уйти. — Ну… — Такарада отводит взгляд. — У меня не было столько практики… — Нет! — перебивает Курамочи, сверля Казую взглядом, словно точно знает, что тот не упустит шанса добавить к его страданиям. — Я слишком хорошо знаю вас обоих, чтобы этот разговор не стал неловким! — Трус, — бросает Такарада, опираясь на стену коридора. — Проходите и оставьте вещи в гостевой комнате. Я начну готовить завтрак. — В прошлый раз, когда Савамура ночевал здесь, ему пришлось спать на диване, потому что мы ещё не обустроились, но теперь у нас есть гостевые футоны, — говорит Курамочи, ведя их к задней части квартиры. Савамура тут же идёт следом, подхватывает сумку Казуи и, ухватившись за его петлю на ремне, тянет за собой. Казуя усмехается и без сопротивления идёт за ним, аккуратно освобождает свою руку, обхватывая предплечье Савамуры, а затем сплетает их пальцы. — Вдвоём на диване будет тесновато. — Мы всё время спим на диване! — Савамура оборачивается с обиженным видом. — Всё нормально! — Если ты не против, что у тебя затекут половина конечностей, то конечно, — Казуя мягко сжимает его руку. — Ты тяжёлый, идиот. — Я думал, тебе это нравится! — возмущённый тон Савамуры совсем не совпадает с тем жарким блеском, который Казуя ловит в его взгляде. — Тогда сам спи на полу! Казуя быстро отводит глаза, разглядывая картину, висящую в конце коридора. — Может, это ты поспишь на диване. — У нас три футона на случай, если приезжает семья, — сухо замечает Курамочи, останавливаясь. — Можете разложить их на разных концах комнаты, если вас это успокоит. Он почесывает затылок, открывая дверь в гостевую. В комнате, возле пустого шкафа, сложены футоны и постельные принадлежности. Обернувшись, он переводит взгляд с одного на другого, задерживая его на их сцепленных руках. — Хотя мне кажется, что это пустые угрозы. — Миюки Казуя всегда мёрзнет, — Савамура авторитетно кивает, бросая сумку Казуи у двери, а затем аккуратно ставит рядом свой рюкзак с их ноутбуками. — Так что проще накрыться всеми одеялами сразу. — Я с ним только ради его тела, — невозмутимо соглашается Казуя. Курамочи закатывает глаза. — Знаете, за все эти годы томных взглядов я почему-то думал, что что-то изменится. А у вас всё так же, как в колледже, только теперь вы даже не притворяетесь, будто не хотите держаться за руки. Казуя приподнимает бровь. — У меня тоже мёрзнут руки! Он обнимает Савамуру за широкие, сильные плечи, вдыхая запах мягкого стирального порошка, которым в доме Тамагавы Савамура на прошлой неделе постирал их одежду. Их рубашки, бельё и носки были свалены в одну кучу и запиханы в сумку Казуи, потому что разницы всё равно не было — всё шло в одно и то же место. Савамура хихикает, глядя на совершенно ошарашенное выражение Курамочи. Затем лениво прижимается к Казуе и, коснувшись его горла губами, бормочет: — Рептилии не вырабатывают тепло сами. — Всегда думал, что ты немного похож на ящерицу, — говорит Курамочи, но, несмотря на его слова, выражение у него такое мягкое. От этого взгляда, от доброй радости в нём у Казуи перехватывает дыхание, а щеки заливает жар от прилива крови. — Сэйра, наверное… Как будто услышав своё имя, Такарада с грохотом роняет что-то в передней части дома. С той же молниеносной реакцией, что не раз спасала питчеров, Курамочи отталкивается от стены и с тяжёлыми шагами исчезает в дверном проёме, окликая Такараду. Чувствуя, как у него падает сердце, Казуя следует за Савамурой в сторону кухни. Когда он туда добирается, Курамочи уже сидит на корточках рядом с Такарадой. Она обхватила колени руками, а её волосы разметались по полу среди осколков, судя по всему, нескольких разбитых мисок. Курамочи медленно водит рукой по её спине, что-то тихо бормоча. — Давай выведем её из кухни, — говорит Казуя Савамуре, сжимая и разжимая кулак. — Курамочи, у тебя есть веник? — В том дальнем шкафу, — отвечает Курамочи. — Я сам возьму, только дай мне… Савамура, с присущей ему беспечностью, шагает прямо в кухню в носках, прежде чем Казуя успевает его остановить. — Осторожнее! — резко одёргивает его Казуя. Курамочи вскидывает руку, преграждая Савамуре путь. — Не тупи, — говорит он. — У меня хотя бы тапочки есть. Он поднимается и помогает Такараде встать. — Нальёшь ей стакан воды из графина, Савамура? — кивает он в сторону наполовину пустого кувшина на краю стойки, в тени. — Прости… — жалобно шепчет Такарада, пока Савамура, лавируя между осколками, вытягивает руку к сушилке, цепляя пальцами стакан, едва не задев две нелепых одинаковых кофейных кружки. — У меня вдруг закружилась голова. Курамочи смахивает фарфоровые осколки в сторону и ведёт Такараду к Казуе. — Отведёшь её в гостиную, пока я тут приберусь? — Я и сама могу туда дойти! — возмущается Такарада, но пальцы её так крепко сжимают руку Казуи, что он почти уверен — останется синяк. — Мне уже лучше, правда. Мне нужно вернуться к… — Просто отдохни, Такарада. Казуя бережно проводит её через коридор в гостиную и усаживает на диван. Савамура тут же суёт ей в руки наполовину наполненный стакан с чуть тёплой водой. Она заворачивается в подушки, поджимая ноги и скрещивая свободную руку на животе. Курамочи быстро присоединяется к ним — осколки, судя по всему, уже убраны. Он несёт плед и заботливо накрывает её. — Чтобы не тратить всем нервы, я сам приготовлю завтрак, ладно? Савамура может составить тебе компанию, — говорит Казуя, пнув Курамочи в лодыжку. — Покажешь, где у тебя что лежит? — Ты мне не капитан и не тренер! Не указывай! — огрызается Курамочи, но всё же идёт следом, оставляя Савамуру ворковать над Такарадой, которая натягивает плед ещё выше. Рисоварка, которую Такарада, похоже, включила ещё до их прихода, весело проигрывает мелодию, сообщая, что рис готов. В этот момент Казуя рывком открывает холодильник, отчего на дверце дрожат полароидные снимки семьи, друзей и парочки Курамочи с Такарадой. Он достаёт наполовину съеденный батон толстого белого хлеба, масло и коробку с яйцами, чуть резче, чем нужно, ставя их на столешницу. Курамочи в это время тянется к шкафу над ним, достаёт стеклянную миску и с громким стуком ставит её рядом. — Ты что, хочешь, чтобы у вас в доме вообще ни одной миски не осталось? Курамочи открывает ящик слева от раковины, доставая палочки для еды и столовые приборы. — Не знаю, что ещё тебе нужно. — Приправы, — коротко отвечает Казуя, осматривая плиту, где сковорода для омлета уже перегрелась, масло потрескивает. Он проходит за спиной Курамочи, чтобы убавить газ, затем вытягивает гриль-ящик, проверяя мясо. — Ещё одна сковорода. Лук. — Приправы там, — Курамочи стучит костяшками пальцев по шкафчику над собой, рядом с тем местом, где достал миску. — Лук принесу из кладовки. — Отлично, — голос Казуи звучит слишком резко, но он не утруждает себя тем, чтобы смягчить его. Курамочи легонько пинает шкаф. — Слушай, я не понимаю, чего ты так злишься. — Ты сказал, что ничего серьёзного, когда водил её к врачу, — в груди Казуи ноет, лёд сковывает лёгкие, пока он украдкой смотрит через плечо на Савамуру, который суетится вокруг свернувшейся на диване Такараде, поправляя ей одеяло и вообще ведя себя слишком шумно для ухода за больным. Казуя хочет приложить руку к груди, чтобы ослабить неприятное ощущение под грудиной, но вместо этого разбивает восемь яиц одно за другим в стеклянную миску, вспоминая каждый раз, когда делал то же самое, стоя на табурете, а отец или бабушка врали ему о том, куда ушла его мать. Предательство жжёт горло, оставляя горькое послевкусие. — Я так сказал? — Курамочи тяжело вздыхает, откидывается на столешницу, поставив на неё продолговатую луковицу и разделочную доску. Запустив руку в волосы, он достаёт нож из открытого ящика со столовыми приборами и начинает нарезать лук. — Это не серьёзно. По крайней мере, не так, как ты думаешь. С ней всё в порядке. Казуя бросает яичную скорлупу в мусорное ведро под раковиной и быстро ополаскивает руки. — Очевидно, что что-то происходит. — Он чувствует, как напрягается мускул в его челюсти, пока краем глаза следит за Курамочи. — Ты выглядишь так, будто не спал несколько дней. А теперь посмотри на неё. Он снова дёргает гриль-ящик, переворачивая мясо теми же палочками, которыми взбивал яйца. — Ну? Курамочи отводит взгляд, пряча выражение лица. — Ну? Казуя фыркает. — То есть это работает только в одну сторону, Курамочи? Только я должен рассказывать о своих проблемах, чтобы ты мог чувствовать себя лучше, помогая мне? Он сверлит Курамочи взглядом, сосредоточившись на нём целиком, скрещивает руки на груди, не обращая внимания на мокрые отпечатки ладоней, что оставляет на рукавах футболки. — Мы… — Он сглатывает горечь на языке. — Мы лучшие друзья, а друзья поддерживают друг друга. Или ты сам не следуешь тому, что проповедуешь? — Удар ниже пояса, Миюки, — Курамочи кривится, глядя на Казую. — Ты решил использовать против меня один из немногих случаев, когда сам признал, что я твой лучший друг. Не знаю, чего я ожидал. Но он всё равно сдаётся, плечи его опадают, он снова откидывается на кухонный стол, а затем бросает взгляд на Такараду у Казуи за спиной, его лицо становится мягче. — Ну, в общем… Мы собирались сказать вам на этой неделе, так что пусть будет сейчас. Сюрприз, мы ждём ребёнка. — Ч… — У Казуи отвисает челюсть в некрасивой гримасе, и он тут же закрывает рот, прикусывая губу, чтобы это не повторилось, пока он обрабатывает новую информацию. — О, — наконец выдавливает он, зная, насколько жалко это звучит. Курамочи закатывает глаза. — Я бы поиздевался над твоей реакцией, но сам всё ещё так себя чувствую, — он трёт лицо ладонями. — Я даже не знаю, как это случилось. — Ну, — Казуя обретает почву под ногами и не упускает шанса для подколки, — когда мальчик и девочка занимаются сексом без защиты… — Мы использов… — Курамочи осекается, когда Савамура бросает на них осуждающий взгляд через плечо. Казуя считает это верхом лицемерия. — Это не то, что я имел в виду, ты, колоссальный придурок… Казуя фыркает, но без особого энтузиазма. Он кладёт руку на плечо Курамочи и слегка сжимает. — Знаю, — признаёт он, а затем, немного неуверенно: — Всё равно… Поздравляю? Он не уверен, какие слова сейчас уместны, всё ещё переваривая услышанное. — Я не хотел, чтобы это прозвучало как вопрос. Поздравляю. — Ага, — Курамочи вздыхает. — Да, это… Ну, это ведь не самое худшее, что могло случиться? У нас стабильное финансовое положение, и, в конце концов, мы уже подумывали о свадьбе, когда вся эта хрень с Ширасу и Кумай закончится, но… — Он тихо смеётся. — Чёрт, Миюки, ты же знаешь, что я едва умею готовить рис, а Сэйра только чуть лучше меня в этом плане. Плюс, бейсбол… Я постоянно в разъездах, и Сэйра ездит со мной, когда может, но теперь… Иногда всё будет на ней. Он скрещивает руки на груди, опуская одну ладонь на противоположное плечо. — Просто… Мы этого не ожидали. Я этого не ожидал. Я… — Он резко вдыхает. — Чёрт, я в этом не разбираюсь. Курамочи опускает голову, и Казуя некоторое время молча наблюдает за ним, не зная, что сказать. Он думает о бесконечных выездных матчах и о том, как говорил Савамуре, что им даже собаку заводить нельзя при таком графике. Он делает медленный выдох. — Да, готовить вы оба не умеете, это правда. — Он постукивает по столешнице. — И убираетесь за собой тоже ужасно. У вас обоих карьера, которая отнимает кучу времени, и ты до сих пор носишь бейсболку козырьком назад, хотя давно уже взрослый мужик. — Вау, — Курамочи скривил губы в почти улыбке. — Ну ты и мастер мотивации, Миюки. — Но, — Казуя щёлкает резинкой на запястье, подчёркивая свои слова, — ты один из тех людей, которые помогли мне стать… Он проводит языком по зубам. — Ты и Такарада — реально зрелые люди в важных вещах. Вы оба преданные, и у вас полно… — Не напрягись там, стараясь быть милым, — пытается пошутить Курамочи, но в его выражении читается что-то открытое, уязвимое. У Казуи пересыхает в горле, но он продолжает: — У вас полно любви, которую вы можете дать. И да, твои переживания насчёт графика и всего прочего понятны, но… — Он неопределённо кивает в сторону фотографий, облепивших холодильник, и нелепо милых парных кружек. — Может, ваш ребёнок и будет питаться одними доставками, потому что вы умудрились сжечь овощи, но он никогда не усомнится в том, что у него потрясающие родители, понимаешь? Он никогда не почувствует себя одиноким или… Казуя замолкает, думая о своём детстве. — У тебя всё получится. Ты будешь хорошим отцом. А Такарада станет офигенной мамой, потому что я никогда не видел, чтобы она делала что-то плохо, и сомневаюсь, что начнёт с материнства. Он легонько бьёт Курамочи в плечо. — Вот об этом вам точно не стоит переживать. Курамочи несколько секунд в полном ошеломлении смотрит на Казую, и тот чувствует, как к шее поднимается жар смущения, окрашивая щёки в красный. — Охренеть, — Курамочи задыхается, затем поднимает руку и прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу Казуи. Его пальцы слегка дрожат. — Температуры нет. Ты в порядке? Не сломался там, пока это всё говорил? Но он всё равно улыбается, хоть и неуверенно. Казуя отмахивается от его руки и отводит взгляд, выливая яйца в прямоугольную сковороду, которая наконец остыла достаточно, чтобы их не поджечь. — Всё, теперь у меня запас эмоций иссяк до марта, — сообщает он, хватая лопатку из металлического контейнера рядом с плитой. — Так что без кризисов до весны, ладно? — Плохие новости: я, кажется, буду одним сплошным эмоциональным кризисом в следующие шесть месяцев. — Курамочи коротко смеётся, затем открывает гриль-ящик, чтобы достать готовое мясо. — Надеюсь, ты выдержишь. Казуя переворачивает гигантский омлет, затем бросает лук на вторую сковороду. — А когда ребёнок родится, что? Думаешь, это не станет ещё большим кризисом? — Он ухмыляется через плечо. — По-моему, ты переоцениваешь себя. — Чёрт, ты прав, — стонет Курамочи, зарываясь лицом в ладони. — Как же я ненавижу, когда ты прав. — Эй, эй, — отвечает Казуя, чувствуя, как лед в груди тает, превращаясь в холодную кашу где-то в животе. — Ты собираешься выражаться так при своём ребёнке, Курамочи Ёичи? Твой подростковый бунтарский период остался в прошлом. Ты теперь уважаемый член общества. — Да пошёл ты. Моё дело, как выражаться. Да и вообще, дети вообще понимают ругательства? Я ничего не знаю о младенцах! — Курамочи бьёт его в плечо. — Ненавижу тебя. — Нет, не ненавидишь. — Казуя облизывает губы. — Я буду в Сан-Франциско, но… я рядом, окей? — Он улыбается. — По крайней мере, метафорически. — Спасибо. — На лице Курамочи смешиваются раздражение и благодарность, в результате чего он выглядит так, будто у него запор. — Почему даже когда ты поддерживаешь, ты остаёшься придурком? Казуя ухмыляется шире. — Врождённое обаяние, — он сворачивает омлет в рулет краем лопатки, затем выключает плиту и переключает внимание на мясо. — Ты уже должен был понять, какого лучшего друга выбрал, — он легонько подталкивает Курамочи локтем, освобождая место, чтобы нарезать омлет тонкими полосками. — Давай закончим завтрак. Можешь поджарить тосты? — Если Такарада и я устроим свадьбу, — говорит Курамочи, уже развязывая металлическую скрутку на упаковке хлеба, — ты вернёшь свою задницу сюда и будешь в моей свадебной команде? — В команде? — Казуя бросает взгляд на Курамочи, который уже возится с тостером, зная предпочтения Казуи. — Что ты имеешь в виду? — Сэйра христианка и всё такое. Скорее всего, она захочет сделать свадьбу в западном стиле, с шафером и подружками невесты, а не синтоистскую церемонию. И я не могу выбрать одного из своих братьев на роль шафера. Там будет кровопролитие. — Курамочи пожимает плечами, доставая из упаковки четыре толстых ломтя хлеба. — Так что остаёшься ты. — То есть ты не выберешь никого из них? — Казуя макает нож в пластиковый контейнер с маслом и намазывает его на первый ломтик. Вдруг вспоминает о сковороде и включает плиту, чтобы масло успело растаять. — Разве это не разозлит их ещё сильнее? У Такарады есть брат. Можешь выбрать его. — Ты отказываешься? Курамочи кладёт хлеб в тостер, а Казуя направляется к рисоварке, которая уже достаточно постояла. — Я бы никогда не упустил возможность разозлить Курамочи, даже если это не ты. — Казуя ухмыляется. — Придётся дать мне номер твоей мамы, чтобы я мог всё согласовать… — Ты будешь так шикарно выглядеть на моих свадебных фото… без зубов! — Возможно, — невозмутимо отвечает Казуя. — Что я могу поделать, если родился с идеальными скулами и превосходн… — Я не хочу больше слышать о твоём члене! Особенно, — Курамочи агрессивно вытаскивает тарелки из шкафа, — теперь, когда я знаю, где он был… — Он вдруг обрывается, осознавая, что сказал, и выглядит в ужасе. — Ты не мог встречаться с кем-то, кого я не знаю?! Обязательно было с Савамурой?! Это ломает мне мозг! — Говорит парень, который встречается с одной из моих немногих друзей. — Казуя берёт тарелки, выкладывая омлет на одну из них, затем бросает нарезанное мясо в сковороду с луком. — Говорит парень, от которого умудрилась залететь одна из моих немногих друзей… — Тише ты! — Курамочи резко обхватывает его шею рукой. — Ты думаешь, отец Такарады услышит меня аж отсюда, из Мияги? — Казуя выкладывает мясо с луком на вторую тарелку, в тот же момент тостер издаёт щелчок. — У вас ещё есть пиалы для риса или они все вон там, в совке у мусорного ведра? — Есть, есть. Те, что нам подарила жена моего старшего брата, когда мы переехали, но мы их ни разу не использовали. — Он морщится, вытаскивая их из глубины шкафа, вставая на носки. — Слушай, а ты мог бы… — Держать это в тайне? — тихо переспрашивает Казуя, включая кран, чтобы сполоснуть руки. — Конечно. Я умею хранить секреты. Он бросает взгляд на Курамочи краем глаза. — Хотя Савамура не такой уж и глупый, сколько бы я над ним ни подшучивал. Он рано или поздно догадается. Курамочи нахмурился. — Я не прошу… — Он качает головой. — Я не просил бы тебя скрывать это от Савамуры. Он кивает в сторону гостиной, где Савамура уже сидит рядом с Такарадой на диване, вертит в пальцах бахрому на пледе и внимательно слушает её. — Сэйра, скорее всего, уже всё ему рассказывает, и было бы нечестно просить тебя об этом. Я имел в виду на свадьбе Ширасу. — Было бы, — поправляет Казуя. — Было бы честно, если бы ты попросил. Твои секреты — это не мои секреты. Мы… Мы не одно целое, и тебе не нужно думать, что всё, что ты говоришь мне, я автоматически расскажу ему. Ты… Я могу быть и тем, и другим. Я могу быть твоим другом и его парнем, и держать это отдельно. — Дело не в этом. — Курамочи поджимает губы. — Скорее, мне просто некомфортно просить тебя об этом, по крайней мере, в такой ситуации. Я хочу… — Он нетерпеливо постукивает ногой по полу. — Это как… он для тебя, как Сэйра для меня, и мне не нравится скрывать от неё важные вещи. Так что я подумал, что тебе тоже может это не понравиться. Вот и всё. — Он прищуривается. — Это не вопрос доверия или чего-то подобного. Доверять тебе — само собой разумеющееся, на этом этапе. Почему-то, даже когда ты был закрытым и вёл себя как мудак, я тебе доверял. — Да, твой инстинкт самосохранения почти такой же мусорный, как у Савамуры. — Казуя берёт две сервировочные тарелки, бросает короткий взгляд на кухонный стол, а затем направляется к двери. — Давай поедим в гостиной, как будто мы всё ещё студенты. — Ха, Сэйра убьёт тебя, если ты что-то прольёшь на пол, — предупреждает Курамочи, но всё же начинает накладывать рис в пиалы, как только складывает тосты на последнюю тарелку. — Я сказал «студенты», а не малыши. Как только Казуя заходит в гостиную с тарелками, Савамура тут же оживляется: — Мне помочь? — Иди возьми тосты, пока Курамочи не попытался нести их вместе с рисом, — отвечает Казуя, ставя тарелки на журнальный столик. Такарада толкает его в бедро пальцами ноги: — Эй, у нас вообще-то есть обеденный стол. Казуя, мягко отмахнувшись, ухмыляется ей: — Расслабься, Такарада. Всё будет нормально. — Регулярный секс делает тебя куда более оптимистичным, тут не поспоришь, — сухо замечает она, и Казуя ухмыляется ещё шире. Но он колеблется, кладя руку на подлокотник дивана. — Ты уверена, что тебе стоит шутить про секс со мной, Такарада? Она коротко смеётся: — Тебе повезло, что я слишком устала, чтобы с тобой спорить, Миюки Казуя, — она прищуривается, глядя на еду: — Не уверена, сколько из этого я смогу съесть. В последнее время еда у меня плохо держится. — Я могу приготовить тебе рисовую кашу, если тебе будет легче её есть. Моя мама… — Он облизывает губы. — Моя мама готовила её для меня, когда я болел в детстве. А к старшей школе я почти довёл рецепт до идеала. — Всё нормально, — Такарада улыбается ему, всё ещё бледная, с трудом выпрямляясь. — Я пока справляюсь с тостами, если на них есть твой джем. Тот абрикосовый, который ты прислал несколько месяцев назад. — Это абрикосы с шисо, — уточняет Казуя. — Я сделаю ещё, когда поеду к деду, если это единственное, что ты можешь есть. — Видишь? Как зефир. — Понятия не имею, о чём ты говоришь. Курамочи смеётся над ним, входя в гостиную с двумя пиалами, зажатых между пальцами. Освободив руки, он достаёт из кармана горсть палочек и бросает их в центр стола. — Конечно, не имеешь. — Миюки Казуя всегда был заботливым, — Савамура ставит тосты на стол вместе с почти пустой банкой джема и металлической ложкой, а затем плюхается на пол рядом с Казуей, прижимаясь к нему боком. — Если подумать, даже в старшей школе он всегда следил за всеми, даже если не знал, что делать со своей тревогой! — Моей работой как капитана было отвечать за каждого идиота в этой команде, — говорит Казуя, щёлкая Савамуру по носу, прежде чем открыть банку с джемом. Он намазывает щедрый слой на кусок тоста и передаёт его Такараде, которая берёт его обеими руками. — А ты и Фуруя были идиотами номер один и два, пока к нам не пришли первогодки. Вечно перетруждали себя, бегали под дождём и… — Он обрывает себя, откусывая кусочек омлета. Савамура только смеётся и громко чмокает Казую в щёку. Курамочи, сидящий напротив за журнальным столиком, прыскает со смешка при виде выражения лица Казуи. — Всё в порядке, Миюки Казуя! Тебе не нужно оправдываться за то, что у тебя есть сердце! — Это не… — Казуя вздыхает и приваливается к Савамуре. — Думай, что хочешь. — Так и сделаю, — весело отвечает Савамура, запускает правую руку в волосы Казуи, а левой берёт палочки для еды и подхватывает кусочек мяса. Вот так хорошо, думает Казуя, когда ногти Савамуры легко царапают его кожу. Курамочи выглядит чуть менее уставшим, жуя огромный кусок риса, а Такарада, сидящая позади них, смеётся. Он знает, что для них это обычное дело, они все на этом выросли, но для него это до сих пор кажется чем-то новым и хрупким. Через несколько часов Такарада чувствует себя лучше, и они играют в настольные игры, пока она не напоминает, что ей нужно составить планы уроков английского на следующую неделю. Савамура тут же вызывается ей помочь, и Такарада воспринимает это спокойно, как и тот факт, что он будет её только отвлекать. Они усаживаются за кухонный стол с учебниками английского для старшей школы и кружками кофе. Казуя и Курамочи тем временем смотрят вторую половину старого корейского боевика 90-х, который заканчивается кровавой бойней. Они спорят из-за пакета креветочных чипсов, которые вообще-то не вписываются в их режим питания. Когда Курамочи спускается в холл проверить почту, Казуя идёт на кухню налить себе стакан воды. С стаканом в руке он облокачивается на стену, наблюдая, как Савамура и Такарада придираются к какому-то грамматическому правилу. Они сидят слишком близко, и раньше Казуя, возможно, даже почувствовал бы укол ревности, но сейчас это оставляет его только спокойным и умиротворённым. По какому-то внезапному порыву он достаёт телефон из кармана и делает снимок. Савамура тут же поднимает взгляд на звук камеры, встречаясь с ним глазами. Казуя подмигивает, а Савамура подозрительно щурится, пока Казуя не указывает пальцем на лист бумаги перед ним, где Такарада уже яростно что-то зачеркивает, пока Савамура отвлекается. Казуя выходит из кухни, пересекает коридор и гостиную, пока не доходит до длинной раздвижной двери, ведущей на балкон квартиры Курамочи и Такарады. Отсюда открывается потрясающий вид на стадион, и хотя зимнее небо над Мияги затянуто тускло-серой пеленой, Казуе нравится ощущение мягкого тепла на щеках от спрятанного за облаками солнца. Он открывает приложение с фотографиями и смотрит на только что сделанные снимки. Они вышли неплохими. Раздражённое выражение лица Такарады и надутые щёки Савамуры создают интересный контраст, а Казуя смеётся, замечая, как наклон его бровей идеально совпадает с углом учебника, который он держит одной рукой. Это так напоминает Казуе их школьные годы, что ему хочется отправить фото Крису и Ширасу — те наверняка оценят. Казуе стоит заставить Савамуру выложить фото в его инстаграм, чтобы подписчики увидели хоть что-то, кроме его ослепительных улыбок. Эта мысль заставляет его задуматься — ведь он сам недавно говорил Савамуре, что не был бы против завести инстаграм, если бы мог сам контролировать, кто именно его видит. Он заходит в магазин приложений и скачивает его, не особо задумываясь, вводя пароль от аккаунта, пока опирается предплечьями на перила балкона. Хмурится, глядя на экран телефона, когда приложение само открывается и требует войти через другую программу, которой у него даже нет. — Если ты уронишь телефон вниз, на несколько этажей ниже, я точно буду ржать, — говорит Курамочи. Он тоже облокачивается на балкон рядом с Казуей и заглядывает в его экран. — Что ты тут делаешь? Уже скучаешь без меня? — Нет, просто захотелось свежего воздуха. — Казуя пожимает плечами, затем снова смотрит на телефон. — Думаю завести инстаграм. Так проще, чем слать фотки каждому отдельно, и у вас у всех это чёртово приложение есть, кроме моего деда, но он всё равно предпочитает, чтобы я печатал ему снимки. Но вот беда — оно требует вход через фейсбук. — А у тебя его нет, я понял. — Курамочи протягивает руку, пошевелив пальцами, и Казуя молча отдаёт ему телефон. — Инстаграм, вау. Ты можешь сколько угодно говорить про логичные причины, но решающим фактором был Савамура, верно? Он тебя уговаривал или как? — Он бы, скорее, хотел, чтобы я завёл LINE, — Казуя бросает на него хмурый взгляд. — Не надо делать вид, будто я— — Полностью под каблуком? — Курамочи смеётся, набирая что-то на телефоне. — Забавно, потому что если бы я не знал тебя так хорошо, то никогда бы не догадался, что ты настолько в его власти. — Он ухмыляется. — В этом нет ничего плохого, ведь он тоже делает всё, чтобы ты был счастлив. Это приятно. — Курамочи ненадолго поднимает взгляд на Казую, а потом снова опускает глаза в экран. — Так и должно было быть. Бесит, что ушло столько времени, чтобы к этому прийти. Казуя облизывает губы, но тут же морщится — ветер обжигает кожу. — Меня устраивает, как всё вышло. — Он смотрит внутрь квартиры, где Савамура и Такарада наверняка всё ещё корпят над учебниками английского для её старших учеников, сидя всего в нескольких шагах отсюда. — Сделай мне ник похожий на моё имя. Мне не нужны милые или странные штуки вроде «Sawamurai». — Чёрт, — фыркает Курамочи. — А я уже собирался назвать тебя «BigTanukiBaller1711». — Отдай мой телефон, — сухо отвечает Казуя, но не протягивает руку, позволяя Курамочи продолжить настройку аккаунта. Он и сам бы со всем разобрался, но зачем? — И вообще, если мне нельзя шутить про мой член, то тебе тоже нельзя. Курамочи издаёт сдавленный звук — наполовину смешок, наполовину стон — и стирает что-то на экране. — У тебя куча фан-аккаунтов в инстаграме, где выкладывают фотки твоего лица, — замечает он, прищурившись. — Я вообще не знаю, какой ник придумать. Всё, что можно было бы взять, уже занято. — Добавь «ac» в начале. Или «01». — Это… — Пальцы Курамочи замирают. — Это какая-то локальная шутка? — Что-то вроде того. — Металл перил согревается под его руками, но холодный воздух всё равно вызывает мурашки на спине и шее. Губы саднят. — Сработало? — Ага, — говорит Курамочи. — «01MiyukiK» был свободен, удивительно. Поздравляю с новым аккаунтом. Он закрытый, как я и думал, что ты захочешь. — Он возвращает Казуе телефон, а затем достаёт свой. — Я буду твоим первым другом. Ты и так уже им был, думает Казуя, но всё равно улыбается, когда появляется уведомление о запросе на подписку. Он принимает его, затем закрывает инстаграм. Открыв приложение с фотографиями, снова смотрит на снимок Савамуры и Такарады. Забавно, думает он, разглядывая его. Раньше ему хотелось поделиться этим моментом, а теперь он вдруг хочет оставить его только себе — сокровище, которое для него значит больше, чем для кого-либо другого. — Ты собираешься что-то выложить? Фото профиля, например? — Курамочи теперь заглядывает ему через плечо. — Ох, ты только глянь на выражение лица Сэйры. Казуя смеётся. — Может, потом, — отвечает он. — Мне нужно решить, каким будет мой первый пост. Голос Курамочи становится обвиняющим: — Ты же просто хотел аккаунт, чтобы оставлять саркастичные комментарии под нашими фотками, да? И я тебе в этом помог. — Посмотрим, — лениво тянет Казуя, а потом Савамура высовывается за дверь и требует, чтобы они возвращались в комнату смотреть кино. Казуя убирает телефон в карман, моментально забывая про приложение под напором энтузиазма Савамуры. Савамура настаивает на том, чтобы смотреть фильм, обняв Казую, — Казуя сидит, прислонившись спиной к его груди, а подбородок Савамуры упирается ему в плечо. — Ты холодный, холодный, — ворчит он, когда Казуя бросает на него лукавый взгляд. Казуя мурлычет в ответ и нарочно сильнее наваливается на Савамуру, пытаясь вывести его из равновесия. Тот легко выдерживает его вес и лишь крепче сжимает руками его талию. — Ты вообще не можешь держать руки при себе. — Кто бы говорил! — возмущается Савамура, а Казуя усмехается, его взгляд скользит по комнате и встречается с глазами Такарады, которая вместо фильма смотрит на них, сверкая глазами. Казуя чуть наклоняет голову в молчаливом вопросе, а Такарада лишь отрицательно качает своей и снова указывает на экран, пока он, наконец, не отводит взгляд и не сосредотачивается на том, как Савамура одновременно теребит резинку на его запястье и при этом трётся щекой о его распущенные волосы. После фильма Казуя помогает Такараде унести грязную посуду на кухню. — Ты в порядке? У тебя был такой вид, будто ты сейчас расплачешься. — Да у меня в последнее время всё вызывает слёзы, — говорит она, обхватив руками остывшую чашку с чаем. — Но, наверное, дело в том, что после всего увидеть вас такими… это просто невероятно. Знаешь, в прошлый раз, когда Савамура был здесь, он был таким… — Она моргает, и по её щеке катится слеза. — Уф, извини. Я же говорю, всё заставляет меня плакать. Казуя ставит тарелки в раковину. — Каким таким был Савамура? — Это уже неважно. — Она улыбается и осторожно делает глоток чая. — Теперь всё хорошо, правда? — Да, — тихо говорит Казуя. — Всё… Всё действительно хорошо. — Он убирает волосы с лица. — Настолько хорошо, что даже страшно. Такарада кладёт ладонь себе на живот. — Одно другому не мешает, — задумчиво говорит она, а Казуя только усмехается, включая воду, пока из комнаты доносится крик Савамуры, которого Курамочи, судя по звуку, вновь поймал в захват. В ту ночь, свернувшись на гостевом футоне, Казуя снимает очки и тянет Савамуру на себя. Савамура теплее и тяжелее любого одеяла, его дыхание горячее на изгибе плеча Казуи. — Ты обожаешь, когда я тебя придавливаю, — шепчет Савамура, и Казуя вздрагивает от лёгкого касания зубов о вену на его шее. — Ты ничего не докажешь, — отвечает Казуя, слегка приподнимая бёдра с кровати, чтобы сильнее прижаться к Савамуре, пока тот не навалится на него всем весом. — Может, мне просто холодно. — Врёшь, врёшь, врёшь! — Савамура бормочет ему в шею, и Казуя смеётся. — Только иногда, — признаётся он, проводя рукой под термобельём Савамуры, чтобы ощутить напряжённые мышцы его спины. — Ты видишь меня насквозь, что бы я ни говорил. — Потому что я тренировался читать тебя с четырнадцати лет. — Савамура забирает между губ мочку уха Казуи, и тот подавляет стон, не зная, насколько тонки стены. Отпуская ухо, Савамура дует на влажную кожу, пока ногти Казуи не впиваются ему в плечи. — Это привычка — искать скрытый смысл в каждом твоём слове! — Ах, — голос Казуи становится низким. Он так возбуждён, а тепло члена Савамуры сквозь толстый флис их пижамных штанов скорее дразнит, чем даёт удовлетворение. — Тебе нужно… — На этот раз тонкий стон вырывается, когда Савамура слегка покусывает его под челюстью. — Чёрт. — Он закрывает глаза, надеясь, что Такарада и Курамочи давно спят. — Так… — шепчет Савамура, — тебе сейчас холодно, Миюки Казуя? Дело в том, что нет. Казуя знает, что за окном самая холодная ночь начинающейся зимы, и что этот дом старый, со сквозняками. Но с Савамурой так близко, в его объятиях, с сердцем, бешено стучащим о его грудину, внутри Казуи всё плавится. Более того, его согревает сам факт, что они здесь, в доме Курамочи и Такарады, где не нужно ничего скрывать и нечего бояться. — Я не привык быть счастливым, — слова вырываются у Казуи прежде, чем он успевает подумать, стоит ли их произносить, и Савамура замирает, приподнимаясь, чтобы посмотреть ему в глаза. Его лицо расплывчато, но золотистые радужки ярко выделяются в темноте, самое чёткое в поле зрения Казуи. — Я знаю, — говорит Савамура, — но я очень хочу, чтобы ты привык. Я хочу… — Он вздыхает и наклоняется, чтобы поцеловать Казую, сразу же открывая рот, когда тот проводит языком по линии губ. Казуя скользит языком по зубам Савамуры, нёбу, внутренней стороне щёк. Затем Савамура отстраняется, тяжело дыша, с полуприкрытыми глазами и лицом так близко, что Казуя мог бы пересчитать его ресницы. — Я хочу, чтобы ты был уверен, что я буду любить тебя, даже когда ты не уверен ни в чём другом. — Боже, заткнись, — говорит Казуя. Он впивается пальцами в кудри Савамуры, напоминая себе, что страдал не один. Что Савамура, вероятно, мучился так же сильно. — Я тоже, ладно? Я хочу, чтобы ты был уверен во мне. — Савамура сияет, словно довольный кот в темноте, и делает движение бёдрами, вырывая у Казуи неожиданный стон, от которого тот пылает от стыда. — Нам нужно быть тише! — Это ты громкий, — парирует Савамура, и выражение его лица становится немного озорным. — А ты можешь быть тихим? — Ты что, бросаешь вызов? — задыхается Казуя, когда Савамура переносит весь вес на одну руку, а второй пробирается между ними, под пижамные штаны. — Чёрт. — Миюки Казуя, это не твой внутренний голос! — рука Савамуры обхватывает его член уверенным движением, сухие пальцы привычно скользят вдоль ствола. — Такарада-семпай спит очень крепко, так что мы её не побеспокоим, но Курамочи-семпая легко разбудить, как думаешь? — Он так самодоволен, что Казуе хочется целовать его ещё сильнее. — Я плохо на тебя влияю, — говорит Казуя, инстинктивно раздвигая ноги шире, когда мизинец Савамуры касается чувствительной кожи между яичками. — Куда делся тот парень, который не целовался со мной даже в доме моих бабушки с дедушкой? — Курамочи — не твои дедушка с бабушкой, — Савамура оскаливается в улыбке, обнажая белые зубы. — К тому же с тобой, Миюки Казуя, я всегда был чуть наглее. — И снова целует его — грязно, мокро, не стесняясь. — Постарайся не шуметь, партнёр. Казуя старается. Честно. Но утром Курамочи бросает на него за завтраком такой грязный взгляд, что хоть святых выноси. В ответ Казуя оттягивает ворот свитера, обнажая следы, оставленные Савамурой, и дерзко поднимает подбородок. — Я спалю тот футон, — ворчит Курамочи уже после завтрака, когда Савамура уходит с Такарадой проводить её на работу — просто чтобы выплеснуть кипящую в нём энергию. — Теперь я знаю то, что нельзя забыть. — Эй, Мочи, — Казуя наклоняется ближе, будто делится секретом, — может, я теперь беременный? — шепчет он. Курамочи бьёт его по руке. — Козёл. Казуя откидывает голову и смеётся — легко, беззаботно, всем существом наслаждаясь моментом. — Спасибо, — наконец говорит он, когда смех стихает. — Серьёзно. — За то, что позволил травмировать меня в моём же доме? Или за инстаграм? — Нет. — Казуя дарит ему самую искреннюю улыбку из своего арсенала. — За куда большее. — Он поправляет сползшие очки. — С тобой я всегда чувствую себя… нормальным. Курамочи задумчиво потирает щетину. — Ты и дня в жизни нормальным не был, Миюки. — Я о себе и Савамуре. В Сан-Франциско, когда мы обустраивали дом, всё было естественно. И в Нисиномии, в его квартире, тоже. Но с другими людьми я будто… — Казуя отводит взгляд. — Будто вот-вот оступлюсь. Словно следующее моё действие окажется тем самым — перебором. — Он закрывает глаза, делает вдох. — Но не здесь. Не с вами. Здесь… спокойно. Спасибо за это. — Дурацкая благодарность. Лучше скажи «спасибо», что я не ворвался к вам прошлой ночью с перцовым баллончиком. — О, не знал, что ты вуайерист, — Казуя язвительно тянет, радуясь, что Курамочи не раздувает из этого сцену. Ему повезло — столько людей понимают его, даже когда он сам пытался оставаться загадкой. — Это не мой фетиш, но, может, Савамуре зайдёт. Я бы подумал над— — Договори — и твой труп не найдут, — грозится Курамочи, но уголки губ уже дрожат от улыбки. — Кто тогда станет самым нелюбимым дядькой моего ребёнка? — Моё привидение, — после паузы отвечает Казуя. Грудь будто распирает — сердце стало слишком большим для неё. Странное чувство… но он хотел бы к нему привыкнуть. — Вылезу из колодца, как Садако, и научу малыша, как тебя бесить. — Ты неисправим, — бросает Курамочи, но в его словах нет ни капли злости.

⚾

В Harbs многолюдно для середины дня в будний день: множество двадцатилетних выстраиваются в очередь, чтобы заказать сэндвичи и напитки на вынос. Они одеты в помятые рабочие костюмы, с уставшими лицами, медленными шагами направляются к выходу. Казуя, сидящий за столиком, а не ожидающий в длинной очереди на вынос, чувствует себя странно молодым в своей фланелевой рубашке и джинсах, словно он всё ещё учится, тогда как его ровесники уже погружены в рабочий мир. Он рассеянно постукивает пальцами по лакированному деревянному столу, пока Уэхара, сидящая напротив, с озабоченным выражением проверяет рабочие письма на своём телефоне. — Прости, я знаю, что ты специально приехал сюда, чтобы встретиться со мной, — говорит она. — Я не пытаюсь тебя игнорировать, просто у меня приближается дедлайн по проекту. — Она качает головой, и её пышная чёлка подпрыгивает. Волосы собраны заколкой, а вместо привычных воздушных розовых юбок на ней строгий чёрный костюм, который делает её слишком серьёзной. Но чёлка остаётся той же — игривой и по-девичьи юной. — Да ничего страшного, — отвечает Казуя. — По крайней мере, мы в кофейне, а не у храма Цукидзи Хонгандзи. — Ты же слышал, что оптовый рыбный рынок закрыли? Он переехал в Тоёсу. — Да, мы с Савамурой на днях заходили на кампус поприветствовать тренеров Маэду и Нумамото и потом прогулялись в ту сторону. — Он немного ёрзает на месте. — Уличные торговцы и палатки с едой всё ещё там, по-прежнему людно. — Они с Савамурой избегали храма, без слов согласившись, что нет необходимости туда идти. У Казуи с этим местом связаны и хорошие, и плохие воспоминания, и ему хотелось сохранить простую радость прогулки по старым улочкам вместе с Савамурой, без прежнего груза на плечах. — Но всё изменилось. Аура странная. Савамура сказал, что место кажется пустым. Я с ним согласен. — Ты говоришь, как старики в утренних новостях, жалующиеся на ремонт вокзалов, — фыркает Уэхара, щурясь на экран телефона. — Всё равно не верится, что мы уже не учимся, хотя прошёл год. — Университет уже ощущается как что-то десять лет назад, — качает головой Казуя. Уэхара украдкой поглядывает на него, замечая это движение. — Наверное, когда я вернусь в Токио на свадьбу Ширасу, это уже будет казаться целой жизнью назад. Один только перелёт уже как вечность. — Ах да, ты ведь завтра уезжаешь. Возвращаешься в Сан-Франциско? Вас там гоняют будь здоров. Казуя приподнимает бровь. — Не так, как твоя компания тебя гоняет, судя по всему. — Никогда не думала, что буду скучать по работе с школьниками, подрабатывающими в магазинчике, но… — Она смеётся, и на её круглой щеке появляется ямочка. — Они хотя бы иногда признавали, что я права. А сейчас мне приходится иметь дело с сорокалетними мужчинами, которые ноют и пытаются заставить меня принести им кофе, хотя это вообще не моя работа. — Уверен, они находят это милым, — усмехается Казуя. — Мужа уже нашла? — Не произноси это слово, — вздыхает она, снова утыкаясь в телефон. — Моя мама не даёт мне покоя. Только и разговоров, что об этом. К их столику подходит официант с аккуратно зачёсанными назад волосами и ставит перед ними поднос. На нём две чашки свежего кофе — крепкого и горького, а также их десерты. Уэхара заказала кусочек чизкейка, который рекламировали как самое знаменитое блюдо заведения, а Казуе посоветовали попробовать тирамису. Казуя морщит нос от горького запаха кофе, подтягивая чашку ближе. Бариста замечает это и тут же ставит на стол два маленьких кувшинчика с сливками, уголки его губ подёргиваются в лёгкой улыбке. — Наслаждайтесь, — говорит он с ухмылкой. — Вам что-нибудь ещё нужно? — Нет, спасибо, — отвечает Уэхара, нервно теребя верхнюю пуговицу своей белой блузки, из-за чего значок с её именем, «Уэхара Юкими», покачивается на лацкане её пиджака. Когда официант уходит, она даже не смотрит на кофе, а сразу подтягивает к себе тарелку с десертом, ловко подцепляя кусочек покрытого кремом киви и отправляя его в рот. — Боже, это восхитительно, — простонав, говорит она. Казуя смеётся. — Что стало с той застенчивой девочкой, которую я знал? — Я была застенчивой только потому, что ты пугающе красив, — отвечает Уэхара, макая кончик пальца в крем. — Уже много лет я рядом с тобой не стесняюсь, Миюки. — Это правда. Похоже, я потерял свою устрашающую ауру. — Казуя берёт блюдце с кофе и тянет к себе, отчего напиток выплёскивается за край чашки. Он тут же подхватывает один из крохотных кувшинчиков и вливает в чашку больше половины сливок, наблюдая, как кофе меняет цвет с насыщенного коричневого на мутно-бежевый, пока сливки кружат в чашке. Размешивать он даже не пытается. — Не могу сказать, что скучаю по этому. Когда ты была застенчивой, мне было куда проще избегать тебя. Уэхара улыбается, и тёмные круги под её глазами почти исчезают. — Ты всегда был мил со мной, даже когда чувствовал себя неловко. Сэйра-чан говорит, что ты далеко не со всеми, кто пытался с тобой встречаться, был таким любезным. Казуя пожимает плечами и осторожно пробует кофе. Он удивлён — вкус оказался не таким горьким, как он ожидал. — Я же не могу быть грубым всё время. На этот раз Уэхара откусывает сразу большой кусок десерта и закрывает глаза от удовольствия. — Хочешь попробовать? — Он выглядит как чистый сахар, — говорит он. — Я не большой фанат слишком сладкого. — Ой, я не знала… — Она обрывает фразу, когда её телефон издаёт короткий сигнал. Вздохнув, она бросает на Казую извиняющийся взгляд и смотрит на экран. — О, это моя мама. — Скажи ей, что ты обедаешь с мужчиной, за которого абсолютно точно не выйдешь замуж, — предлагает Казуя, но Уэхара его уже не слушает. Она внимательно читает что-то в телефоне, и Казуя задаётся вопросом, что же её мать могла отправить, чтобы вызвать у неё такое выражение лица. — Мама дома смотрит новости, — рассеянно говорит она, начиная быстро набирать сообщение. Её брови удивлённо приподнимаются. — Миюки, ты об этом слышал? — Не уверен, — отвечает Казуя, пробуя тирамису. Оно не слишком сладкое и оставляет приятное послевкусие. Надо бы взять ещё одну порцию для Савамуры. — Если учесть, что я даже не знаю, о чём речь. — Токио только что принял закон против дискриминации, — говорит она. — Это из-за Олимпиады. Казуя проводит языком по зубам. — Закон против дискриминации? — Дискриминация по признаку гендерной идентичности или сексуальной ориентации теперь официально запрещена Токийским столичным правительством, — зачитывает она и, откладывая телефон, снова берёт в руки вилку. — Также запущена инициатива по просвещению населения. — Чему они собираются учить? — спрашивает Казуя, упирая зубцы вилки в тарелку и скребя ею, пока не раздаётся неприятный скрип. — Они что, будут говорить: «Эй, честные граждане, хватит называть людей обидными словами для геев, потому что это ранит!» или просто раздадут брошюры о том, что делать, если твой ребёнок лесбиянка? — Может быть, — отвечает Уэхара, — они дадут пару советов о том, что сказать, если случайно узнаёшь, что твой друг гей, прямо у него на глазах. — Она смотрит на свой кусок торта, уже наполовину уничтоженный, и снова накалывает кусочек киви. — Это могло бы быть полезно. — Ты не можешь всё ещё испытывать чувство вины из-за этого. — Казуя смотрит на неё в упор. — Это было столько лет назад. — Разве у тебя нет вещей из прошлого, которые до сих пор тебя преследуют, Миюки? — Она с силой вонзает вилку в клубнику. — Может, если бы я знала, что сказать, ты бы не расстался с Савамурой. Я часто об этом думаю. Я думала об этом, когда увидела вашу фотографию в аэропорту. О том, что незнание нужных слов могло всё испортить. — Ты не… — Он вздыхает и бросает вилку, чтобы протереть вспотевшие ладони о свои джинсы. — Это бы всё равно произошло, с тем, каким я тогда был. Это не твоя вина, Уэхара. — Он сжимает губы. — Я пока не возвращаюсь в Сан-Франциско. — Он прищуривается. — В последний раз, когда мы разговаривали в храме перед выпуском. Ты помнишь? — Помню. — Губы Уэхары поджаты, а глаза широко распахнуты. В этот момент она больше всего напоминает ему его мать. — Ты пытался решить, подписывать ли контракт с «Йомиури». — Не только это, — говорит Казуя. — Я пытался решить, стоит ли мне раз и навсегда отказаться от Савамуры. — Он откидывается назад в мягкую обивку, поднимает чашку кофе к губам и делает медленный глоток, зная, что Уэхара чуть ли не разинула рот от удивления. — Завтра я еду с Савамурой в Нагано. Мы остановимся у его семьи. А потом вернёмся в Сан-Франциско вместе, жить в таунхаусе, фотографии которого я тебе отправлял. — В том, в котором нет мебели? — спрашивает Уэхара, её искренняя, чуть дрожащая улыбка освещает всё её лицо. — Савамура настоял на покупке дивана и огромного телевизора, так что кое-какая мебель всё же есть. — Он ставит чашку обратно, и звонкий стук о блюдце раздаётся в тишине между ними. — Ты ничего не испортила, хорошо, Уэхара? Так что перестань так думать. Некоторым людям просто суждено идти долгим путём. По её щеке катится крупная слеза, и Казуя в замешательстве делает порывистое движение, будто хочет коснуться её плеча. — Уэхара? — Мне правда стало легче, — говорит она. — Что ты, наконец, сможешь стать той храброй принцессой, о которой говорил Савамура. — Она смеётся — смех звонкий, но чуть срывается на слёзы, и отправляет в рот огромный кусок торта. — Поздравляю, Миюки. Это ощущается, как Кошиен? Казуя вспоминает свой третий год в старшей школе, как он жаждал ступить на священную землю Кошиена. А потом представляет Савамуру, ждущего его знака прямо на питчерской горке стадиона AT&T, в кепке «Ханшин Тайгерс», улыбающегося ему с надеждой после перелёта через полмира, чтобы подать мяч ему. — Это лучше, — уверенно отвечает он и берёт ещё один кусочек тирамису.

⚾

Декабрь в Нагано — ужасно холодный. Казуя начинает дрожать, как только они выходят из поезда. Он сильнее затягивает вокруг шеи большой синий шарф Савамуры свободной рукой, когда они ступают на платформу. Изогнутая стеклянная крыша над ними усиливает эффект тоннеля, пока ветер свистит вокруг. — Я уже это ненавижу. — Да это же свежий воздух! — Савамура улыбается ему, потом дёргает за шерстяной рукав пальто Казуи и тянет его в сторону выхода с платформы. — Нам нужно сесть на автобус, чтобы добраться за город, где живёт моя семья. — А поезда туда нет? — спрашивает Казуя. Его очки запотевают от его же дыхания в морозном воздухе. — Наши земли совсем рядом с городом, так что проще добраться на автобусе, — отвечает Савамура, спускаясь вниз по движущемуся эскалатору, ожидая, что Казуя последует за ним. — Это не совсем глушь! Семья Ваканы живёт на настоящей ферме, а это уже дальше от Нагано. — Он оглядывается через плечо и ухмыляется. — У неё есть своя комната в нашем доме, чтобы не возвращаться домой одной на велосипеде, если слишком поздно. — Наверное, твои родители надеялись, что ты когда-нибудь на ней женишься, — шутит Казуя, пока Савамура хватает его за запястье, пробираясь сквозь толпу на станции. Его лаймовый рюкзак выделяется в неожиданно плотном дневном потоке людей. — На Вакане? — Савамура останавливается возле зелёно-жёлтого знака на автобусной остановке. Никого рядом нет, хотя всего в нескольких метрах позади длинная очередь выстроилась к зелёно-розовому знаку. — Нет, не думаю. — Он бросает свою дорожную сумку к ногам, затем начинает возиться с лямками рюкзака. — Я же тебе говорил, они узнали, что мне не нравятся девушки, почти сразу после того, как я сам это понял, и это никогда не было проблемой. — Он смеётся. — В конце концов, ты же их уже встречал. Моя мама тебя очень любит. — Она любила меня раньше, — говорит Казуя, перехватывая свою сумку поудобнее. — Теперь всё может быть иначе. — Он криво улыбается. В нём отзывается эхо той тревоги, что он испытывал, впервые встречаясь с родителями Савамуры, но он тут же душит её, отказываясь паниковать. — В конце концов, я всё испортил. Савамура на мгновение сжимает губы, а его глаза сверкают. — Я тебя люблю, — говорит он, когда красно-белый автобус сворачивает на остановку и замедляется, перестраиваясь в крайний ряд. — И этого всегда было достаточно для моей семьи. Они всегда верили, что я способен сам принимать правильные решения. — Он поднимает свою сумку, когда автобус останавливается рядом с их знаком, а двери открываются, выпуская пассажиров. — И, — добавляет он прямо перед тем, как подняться в автобус, — думаю, они уже привыкли к тому, что я выбираю тебя, ведь я делал это столько раз. Савамура настаивает, чтобы Казуя сел у окна, их сумки спрятаны под сиденьями, пока автобус пробирается по улицам Нагано. У города другая атмосфера, не такая, как в Токио, — здания здесь чуть старше и больше индустриальные. Но это всё равно шумный, оживлённый город, и Казуя с интересом наблюдает за улицами, мелькающими за окном, как когда-то разглядывал Сакраменто, впервые едущий на такси из аэропорта в свою квартиру. Савамура занят телефоном, его рука плотно прижата к руке Казуи, пока он что-то набирает. — Вакана уже ждёт нас дома, — говорит он, когда автобус начинает выезжать из города в пригород. — Она работает в городе, но сегодня взяла выходной, раз уж мы приезжаем. — Он морщит нос. — Говорит, что чтобы помочь маме готовить, но Вакана ведь даже не любит готовить. — Она с нетерпением ждёт встречи с тобой. В этом нет ничего странного, — Казуя кладёт руку на бедро Савамуры, чуть выше колена. — Наверное, кому-то же должно нравиться проводить с тобой время… — Миюки Казуя! — Савамура на мгновение прикрывает его ладонь своей — той, что не занята телефоном, — оставляя на ней тепло, и снова возвращается к переписке, когда приходит новое сообщение. Через двадцать минут, когда они выходят из автобуса, начинается снег. Савамура в восторге: он небрежно бросает сумку и широко раскидывает руки, словно хочет обнять всё небо. — Я не стану лепить снежного ангела, даже если его навалит по колено, — предупреждает Казуя, когда тот поворачивается к нему с сияющей улыбкой, глаза горят от возбуждения. — Здесь холодно. А я ненавижу холод. — Тогда позволь мне отвести тебя домой, — говорит Савамура, подхватывая сумку и протягивая другую руку Казуе. Тот разминает пальцы. — Мы на улице, и уже слишком взрослые, чтобы нас застукали взявшись за руки, как школьников. — Здесь никого нет. — Савамура опускает руку, но Казуя не находит в его лице ни капли разочарования. И почему-то именно эта лёгкая покорность заставляет его сделать два широких шага вперёд, вплотную к Савамуре, и схватить его за ладонь. — Ладно, Савамура. Веди меня домой. По мере их движения дома в пригороде встречаются всё реже. — Мы с Ваканой и Нобу каждый день ходили этой дорогой, чтобы сесть на автобус до Акаги, — рассказывает Савамура. — Хуже всего было в дождь. Иногда дедушка подвозил нас, но он ужасный водитель! Дом Савамуры стоит особняком на большом участке, но близко к дороге, и с гравийной тропинки, ведущей к нему, видны ещё два соседских дома. Это старинная традиционная постройка, похожая на дом его бабушки и дедушки в Ичиномии, с деревянной верандой, нависающей над энгавой. Савамура без колебаний топает по ступенькам, таща за собой Казую, и отпускает его руку только чтобы распахнуть дверь. — Мама, я дома! У входа стоит шкаф для обуви, но он распахнут, и вся обувь свалена в кучу перед ним — кроме пары женских туфель и розовых лодочек на верхней полке. Казуя снимает ботинки и по привычке ставит их пятками к ступеньке, ведущей из прихожей, пока Савамура бросает свои в общую кучу. Мать Савамуры мягко ступает по коридору, и тот бросается вперёд, чтобы подхватить её в объятия. — Эй-чан, опусти меня! — Он послушно ставит её на пол, смеясь, а она сияет в ответ, поправляя фартук. — И Казуя, добро пожаловать. Как-то странно, что за столько лет ты ни разу не был у нас. — Спасибо за приглашение, — неловко отвечает Казуя. Он чувствует себя ребёнком, который пришёл в гости к другу после школы — только вот с Савамурой он не просто дружит, да и в детстве он никогда так не делал. — Рад вас видеть. Её улыбка успокаивает, и его плечи расслабляются, когда он не находит в её выражении ни капли недовольства. — Я тоже рада тебя видеть, Казуя. — Она снова смотрит на Савамуру. — Отнеси свои вещи и вещи Казуи наверх, Эйдзюн. Вакана с отцом и дедушкой в задней комнате. Я принесу перекусить, чтобы вы могли продержаться до обеда. — Спасибо, мам! — Савамура скидывает куртку, вешает её на крючок в прихожей и тут же мчится наверх. Его мать качает головой с улыбкой, затем торопливо машет Казуе, чтобы он последовал за сыном, забирает у него пальто, и тот поднимается по лестнице неспешным шагом. Дверь в комнату Савамуры приоткрыта, и, проходя по коридору второго этажа, Казуя видит интерьер, в точности соответствующий тем фотографиям, что он видел за эти годы. Кровать односпальная, но на полу уже приготовлен надувной матрас с аккуратно сложенными одеялами у изножья — между кроватью и письменным столом. Казуя ставит сумку рядом и присаживается на кровать, застеленную клетчатым бельём, чтобы разглядеть коллаж на стене: потрёпанные, выцветшие фотографии, газетные вырезки. Эта комната явно принадлежала Савамуре из средней школы и почти не изменилась с тех пор, как он уехал в Сейдо. На снимках — в основном его друзья из средней школы, полароидные и плёночные фото, вырезки из местной газеты про бейсбольную команду «Акаги». Казуя ухмыляется, рассматривая фото, где Савамура, обняв за шею двух парней, ухмыляется во весь рот. Взгляд скользит влево — и останавливается на цветной журнальной вырезке, которую Казуя узнаёт. — Это я. Савамура плюхается рядом на кровать, прижимаясь к нему всем телом. — Нашёл эту статью про тебя в день, когда вернулся из Токио с Такашимой-сенсей, — его холодный нос утыкается в шею Казуи. — Не знаю почему, но мне захотелось её оставить! Вырезал и прикрепил на стену ещё до того, как решил поступать в Сейдо! — Это… — Казуя поворачивается к нему, встречаясь взглядом с россыпью веснушек и глазами, в которых отражается солнечный свет из окна над столом. — Мило. Савамура хмурится, но Казуя не может удержаться и целует его — сначала в уголки губ, затем в самую середину. — Я был твоим Номо Хидео? — Я не… Это было не так! — протестует Савамура, но щёки его розовеют, а недовольная гримаса сменяется улыбкой. — Это было про питчинг и мои цели! — Можешь взять постер побольше, если хочешь, — Казуя проводит пальцами по его челюсти, останавливая большой палец у края рта. — Говорят, у «Джайентс» теперь есть мой официальный мерч. — Мне не нужен постер, — бормочет Савамура в ответ. — Я просыпаюсь рядом с тобой каждый день. Это лучше. — Внизу тебя ждёт семья, — Казуя надеется, что Савамура отстранится, но тот, конечно, тянется за новым поцелуем, и Казуя вцепляется в его мягкий свитер, чтобы удержать близко. Прочищенное горло заставляет его оторваться. Савамура недовольно кряхтит, а Казуя облизывает губы и смотрит на дверь, молясь, чтобы там не стояла мать Савамуры. Так и есть: на пороге Аотсуки, с нейтральным выражением, замершая с поднятой для стука рукой. — Я вызвалась вас позвать, — говорит она, и Савамура тут же бросается её обнимать, прижимая так же крепко, как и Такараду. Её ногти покрыты нежно-фиолетовым лаком, когда она обнимает его в ответ. — Эй-чан, не заставляй дедушку нервничать. Савамура вздрагивает от намёка на угрозу, и Казуя вспоминает, что его отец с дедом такие же шумные и буйные, как сам Эйдзюн, только с громкостью и энергией на максимуме. — Пошли, пошли! — Савамура вдруг становится серьёзным и торопливо выскакивает за дверь. — Ну и парень, — Казуя встаёт с кровати. — Рад снова тебя видеть, Аотсуки. Её улыбка в ответ безупречно вежлива, но никакого радушия в ней нет. — Миюки. Давно не виделись. — Годы, — соглашается он. Проводит рукой по волосам, но почти все они остаются на месте — утром Савамура заплел их в простой узел перед поездкой на поезде. — Ты… Она растягивает улыбку чуть шире. — Нам правда стоит спуститься. Мама Эй-чана нарезала фрукты. — Ладно, — говорит Казуя. Аотсуки разворачивается уходить, но он приседает рядом со своей сумкой, расстегивает её и достаёт небольшую упакованную коробку. — Ты принёс подарок? — удивляется Аотсуки. — В интернете советовали так делать, — пожимает плечами Казуя. Её взгляд заставляет его ёрзать. — Правда, советы были для тех, кто знакомится с семьёй девушки, но я подумал, что общий этикет одинаков. Она оценивающе поднимает бровь. — Никогда раньше не представлял никого родителям? — Савамура — единственный, с кем я вообще встречался, — тихо отвечает Казуя, разглядывая коробку в руках. Обёрточная бумага нежно-голубая, с зелёными узорами. — Единственный, кто стоил того, чтобы рискнуть. — Понятно, — говорит Аотсуки и уходит вперёд по коридору к лестнице. Казуя следует за ней медленнее, насторожённо ожидая новых вопросов. Когда Казуя входит в комнату, заставленную старинными окнами XX века, Савамура усаживает его на дальнюю сторону котацу напротив отца. За окном по-прежнему идёт снег — сугробы растут на глазах, а в старом доме чувствуется лёгкий сквозняк. Однако Савамура предусмотрел, что Казуя замёрзнет, и накинул ему на плечи толстое вязаное одеяло. Тот ставит подарок на пол, чтобы придерживать края одеяла. Довольный Савамура плюхается рядом на одну из разбросанных по полу подушек и без лишних церемоний обнимает Казую за плечи. Возможно, для его семьи это действительно ничего не значит — никто даже не реагирует. — Похоже, снега хватит для игры в крепость! — радостно восклицает он. Казуя толкает его локтем. — Вот почему ты смеялся над токийскими зимами, — говорит он, с благодарностью принимая чашку горячего чая от матери Савамуры. — Ты привык резвиться в арктической тундре! — Не так уж тут и холодно, — защищается Савамура, подтыкая одеяло под ноги. — Хотя в этом году правда холоднее обычного. — На улице просто свежо! — отец Савамуры распахивает халат, будто понятия не имеет о том, что такое ветер. — Бодряще! Казуя смеётся, кутаясь плотнее. — У моих родителей в этом году рано закончился осенний урожай, — замечает Аотсуки с другого конца комнаты. Она расставляет фигуры сёги на доске у окна, пока дед Савамуры сортирует их по цветам. — Похоже, из-за холодов всё перестало расти задолго до конца сезона. — Кажется, то же самое произошло на ферме моих бабушки и дедушки в Ичиномии, — говорит Казуя и сглатывает, когда она даже не поднимает на него глаз. — Дед упоминал, что сезон закончился раньше времени. Взгляд Аотсуки на мгновение скользит к нему, прежде чем она снова отворачивается. Тёплая атмосфера их последней встречи в квартире Савамуры исчезла без следа — будто вымерзла вместе со всей префектурой Нагано. Резкий контраст с тем, как мать Савамуры встретила его смехом и улыбками, делая вид, будто они виделись всего несколько месяцев назад, а не несколько лет. — Аа, Мать-Природа так на нас злится! — Савамура толкает его, и чай расплёскивается на пальцы. — Надо быть добрее к Земле! Казуя усмехается. — Это что, трактат Савамуры Эйдзюна о глобальном потеплении? — Это здравый смысл, Миюки Казуя! Если всё продолжится так же, станет только хуже! — Савамура снова толкает его, но на этот раз Казуя готов и лишь слегка покачивается, не проливая чай. — Даже я это понимаю! — Даже ты? То есть ты признаёшь, что идиот? — Казуя притворно-изумлённо поднимает брови. — Вау, Савамура, не думал, что доживу до этого дня! Савамура издаёт возмущённый кряк, от которого Казуе немедленно хочется его поцеловать. Он сдерживается, откладывая желание на потом, и лишь прижимается к нему, крадя немного тепла. — Хвали меня вместо того, чтобы оскорблять! — М-м-м, не сегодня, — Казуя отхлёбывает чай. — Попробуй завтра — может, передумаю! Чтобы смягчить отказ, он под одеялом похлопывает Савамуру по колену. Дед Савамуры смеётся так сильно, что доска сёги трясётся. — Крепкий орешек тебе попался, Эйдзюн! — Я его уже расколол! — парирует Савамура. И затем, к ужасу Казуи, громко чмокает его в щёку — прямо на глазах у всех, едва не попадая в уголок губ. Сердце Казуи учащённо бьётся, кровь приливает к лицу, оставляя щёки пылающими. Он крепче сжимает кружку с чаем. — Савамура! — шипит он, но тот лишь самодовольно ухмыляется, ни капли не раскаиваясь. — Видели?! — Савамура озирается по комнате, и его дед громко хохочет. — Точно видели! — в глазах старика играют искорки, когда он многозначительно смотрит на Казую. Мать Савамуры лишь улыбается, а Казуя прикрывает ладонью то место, куда только что пришелся поцелуй. Его пальцы всё ещё тёплые от чая. — Принесу ещё пару одеял, раз Казуя так легко мёрзнет, — говорит она, окидывая их довольным взглядом. Казуя не знает, чего ожидал от этого визита — семья Савамуры всегда была добра к нему. Возможно, большего холодка, как от Аотсуки, но сам Савамура, кажется, ничего не замечает. Он выдыхает, ставит чашку на пол и вместо этого берёт упакованный подарок. — Это вам, — говорит он, протягивая коробку через котацу отцу Савамуры. — В знак благодарности за гостеприимство. — Ой! — мать Савамуры хлопает в ладоши. — Какая красивая упаковка! Она забирает подарок у мужа, который уже собрался небрежно разорвать бумагу, и аккуратно открывает коробку с засахаренными фруктами. — Спасибо, Казуя! — Это пустяки, Савамура-сан, — он сжимает губы, пока Савамура не фыркает. — Что? — Странно слышать, как ты так вежливо произносишь мою фамилию, — объясняет тот, заметив его недоумение. — Обычно ты так говоришь только в телеинтервью, когда тебя спрашивают обо мне. — О тебе давно никто не спрашивал в интервью, — Казуя снова берёт чай. — Хотя, возможно, это изменится после фото из аэропорта и того снимка с Крисом, что ты выложил. — Его инстаграм снова заполнен твоими фотографиями, — замечает Аотсуки. — Прямо как в студенческие времена. — Что? — Казуя достаёт телефон и впервые за долгое время открывает инстаграм. Он вводит смешной ник Савамуры в поисковой строке. — У тебя есть аккаунт в инстаграме?! — Савамура тут же наваливается на него, сбивая одеяло. — Дай посмотреть! — Там ничего нет, — усмехается Казуя. — Не волнуйся так, Шумамура. Он заходит на страницу Савамуры и видит десятки своих фото за последние недели с тех пор, как они закончили собирать вещи в квартире Савамуры в Нисиномии: Казуя моет посуду, читает что-то на ноутбуке. Для посторонних — ничего особенного, но Казуя понимает: самое тёплое здесь то, что он даже не замечал, как Савамура их делает. Он давно перестал держать с ним оборону. — Всё равно! Не думал, что ты заведёшь аккаунт! Под каждым фото — сотни комментариев, в которых интересуются, где они или почему они всё ещё вместе, — и знакомые реплики друзей «передай тому засранцу привет» и тому подобное. Казуя нажимает кнопку «Подписаться». — Я же обещал, разве нет? — Тебе нужна фотография профиля! — кричит Савамура. — Вакана, можешь сфотографировать нас с Казуей, пока мы делаем снежных ангелов?! — Почему ты так зациклился на этом? — спрашивает Казуя, пока Савамура тянет его за руку. — Здесь ужасно холодно, а если мы промокнем, станет ещё хуже. — Потому что это одно из моих любимых воспоминаний! — Савамура встаёт на колени, упирается руками в бёдра и улыбается Казуе. — Мы делали снежных ангелов на нашем первом свидании, Миюки Казуя! — Нашем первом… — Казуя смотрит на него с раскрытым ртом, вспоминая свежий аромат пекарни и тянущуюся сладость выпечки. То, как Савамура предложил ему свою одежду, любимый чай и попросил сесть к нему на колени, пока он сбривал щетину, которую пропустил из-за перевязанной ведущей руки. — Вот это тебе больше всего запомнилось? — Да, — прямо отвечает Савамура, — потому что это было что-то, что ты сделал ради меня, хотя сам бы никогда не захотел, просто чтобы сделать меня счастливым. — Он улыбается, но это маленькая, едва заметная улыбка, а в его обычно сияющих глазах появляется тень. — И потому что сейчас снова зима, и ты снова со мной. С тех пор я ни разу не делал снежного ангела. — О, — говорит Казуя, и если бы они не были перед всей семьёй Савамуры, он бы его поцеловал, чтобы дать ему уверенность. — Ладно. Улыбка Савамуры тут же становится шире, заполняя всё его лицо. — У меня есть зимние штаны, можешь взять! — Он подскакивает и снова несётся через весь дом, а Казуя закрывает лицо руками, пока дед Савамуры начинает хохотать. К ним присоединяется и его отец. — Ох уж этот мальчик, — вздыхает мать Савамуры, вставая из-за котацу. — Пойду приготовлю ванну, чтобы ты мог согреться, когда вернёшься. — Хорошо он тебя поймал, Миюки, — смеётся дед Савамуры, когда его смех наконец стихает. Он довольно крякает, наблюдая за ходом Аотсуки в сёги. — Не отдавай серебряных генералов так легко, Вакана-чан! — Просто мои мысли были в другом месте, — признаётся Аотсуки, и когда Казуя опускает руки от лица, чтобы посмотреть на неё, она смотрит прямо на него. В её взгляде теперь меньше прежней жёсткости, он стал мягче. Снег всё ещё идёт, когда они выходят на улицу, и Савамура тратит ровно ноль секунд, прежде чем свалить Казую в сугроб у обочины той самой дороги, по которой они шли от автобусной остановки. Казуя резко вздыхает от холода, поднимает горсть рассыпчатого снега и швыряет его прямо в лицо Савамуре. Савамура встряхивается, как мокрый щенок, но мелкие снежинки цепляются за его брови и ресницы, тая в ложбинке над тонкой верхней губой. Румянец на его лице делает веснушки ещё ярче, и у Казуи на мгновение замирает сердце от этого очаровательного выражения удивления на лице Савамуры. — Слишком холодно для таких игр! — Зато смотри, как красиво! Савамура протягивает ему руку, и Казуя берёт её, позволяя Савамуре помочь ему подняться. Он начинает отряхивать снег, но благодаря материалу зимних штанов почти не промок. — Да, холодно, но разве это плохо? Я предпочитаю фокусироваться на хорошем — например, на том, как снег делает весь город похожим на картину! Казуя смотрит на Савамуру, забывая о своей попытке избавиться от снега, набившегося в складки брюк. — Фокусироваться на хорошем, да? — Он поднимает руку в перчатке и поправляет зимнюю шапку Савамуры, толстая вязка которой съехала набок, обнажив часть уха, раскрасневшегося от холода. — В этом весь ты, да? — Конечно! — Савамура хватает Казую за пальто и притягивает его чуть ближе. — Я всегда хочу видеть в мире больше хорошего, чем плохого! Так я могу наслаждаться каждым днём по полной! — Это, — Казуя быстро оглядывается и замечает, что они совершенно одни в этом зимнем пейзаже, словно сошедшем со снежного шара, — одна из моих любимых вещей в тебе. — Он целует Савамуру в кончик холодного носа, затем прижимается к нему лбом, пока очки снова не запотевают. — Это комплимент. — О, — выдыхает Савамура, сжимая ткань пальто Казуи в руках. — Не говори так, когда я не могу тебя по-настоящему поцеловать, Миюки Казуя! — Какой требовательный, — фыркает Казуя, отстраняясь, когда слышит, как по дороге медленно поднимается машина, явно управляемая кем-то, кто привык к такой погоде. Несколько минут спустя на улицу выходит Аотсуки, закутанная в пуховик и розовую шапку, в заёмной паре ботинок, явно слишком больших для неё, с руками, надёжно спрятанными в карманы. Она останавливается на краю энгавы, и Савамура тут же оживляется при виде неё, оставляя следы в свежем снегу, пока идёт обратно к дому. Казуя идёт следом, не торопясь. — Вакана, Вакана, сфотографируй нас с Миюки Казуей, пока мы делаем снежных ангелов! — Без проблем, — говорит она, принимая телефон Савамуры, когда он протягивает его ей. Казуя тоже достаёт свой, разблокирует и передаёт ей. — Сначала сделаю на телефоне Миюки, пока он снова не заблокировался. — А ты не боишься разблокировать мой?! — удивляется Савамура. — Я же все пароли поменял, когда мой телефон взломали в прошлом году! Аотсуки вскидывает брови так высоко, что они исчезают под краем её зимней шапки. — Ты думаешь, я не знаю тебя достаточно хорошо, чтобы угадать твой пароль? — Она бросает взгляд на Казую. — Эй! Просто… Кто угадал бы его, тот и так человек, которому я доверяю! — Идеалист, — Казуя тянет Савамуру за край куртки. — И что с того?! — Лицо Савамуры горит румянцем от мороза, и Казуя ухмыляется. — Я уже сказал, что мне это нравится, — говорит он. — Давай уже закончим с этим, я хочу обратно в дом. — Наслаждайся моментом! — кричит Савамура, и в следующую секунду Казуя снова оказывается в снегу, смеясь, пока двигает руками и ногами, оставляя после себя ангела. Он дрожит от холода, когда забирает телефон у Аотсуки. Она хитро улыбается, наблюдая, как он стряхивает снег с шапки, прежде чем снова разблокировать экран и просмотреть снимки. Аотсуки сделала больше десяти кадров, но только на последнем угадываются следы снежных ангелов. Казуя пролистывает их назад, начиная с первой фотографии, сделанной сразу после того, как Савамура повалил его в снег. На снимке у Казуи широко распахнутые от удивления глаза, но его рот растянут в счастливой улыбке, очки съехали набок, а волосы выбились из-под шапки. Рядом сидит Савамура, раскинув ноги, заливаясь смехом. Казуя долго смотрит на это фото, не уверенный, видел ли он когда-нибудь себя таким. Он не может вспомнить ни одной фотографии, на которой он смеялся бы так открыто с тех пор, как ему исполнилось семь лет, ни одной, где он выглядел бы таким… спокойным. — Всё нормально? — спрашивает Аотсуки, пока Савамура, напевая себе под нос, просматривает свои фотографии. — Я могу попросить Эй-чана снова запихнуть тебя в сугроб, если нужен второй дубль. Ветер резко налетает, и Казуя содрогается от холода, но не может отвести взгляд от снимка. — Нет, он идеален, — говорит он, и его голос чуть дрожит. Этого достаточно, чтобы привлечь внимание Савамуры, и Казую тут же загоняют обратно в дом и отправляют в ванную. Он с благодарностью принимает горячий душ, а потом погружается в обжигающую воду. Савамура заходит чуть позже, неся свою сумку для душа. — Не возражаешь, если я присоединюсь? — Нет, — отвечает Казуя, прищурившись, глядя на него. Очки остались на краю раковины, но в комнате столько пара, что они всё равно были бы бесполезны. — А вот твои родители могут. — Он разворачивается в глубокой квадратной ванне, складывает руки на бортике и кладёт на них голову. — Это немного неприлично. — Мама спросила, пойду ли я купаться с тобой, и напомнила сказать, что у нас есть соль для ванны, если захочешь, — Савамура уже стягивает одежду, обнажая перед Казуи размытую очертаниями спину. — Нет, думаю, им всё равно. — Им было бы не всё равно, если бы они знали, насколько ты вечно озабоченный. Савамура фыркает, включая душ. Он быстро намыливается, споласкивается, даже не трогая волосы. Его кожа постепенно розовеет от горячей воды, и Казуя закрывает глаза, предпочитая слушать, а не смотреть. — Им было бы всё равно и тогда. — Голос Савамуры вдруг звучит ближе. Казуя резко открывает глаза — Савамура уже забирается в ванну рядом с ним, их ноги сталкиваются, когда Савамура устраивается в свободном пространстве вокруг Казуи. Вода уже начала остывать, но его горячая кожа компенсирует это, скользя по коже Казуи. — В третьем классе средней школы я каждый день дрочил в этом доме. — Тон Савамуры звучит буднично, но его прикосновения мягкие, когда он начинает разбирать пальцами мокрые волосы Казуи. — Единственная разница в том, что ты слишком шумный, Миюки Казуя! Казуя смеётся, расплёскивая воду на пол. Ванна не рассчитана на двоих, особенно таких габаритных, как они, так что колено Савамуры впивается ему в спину. — Да-да, — говорит Казуя, наклоняя голову, чтобы Савамуре было удобнее. — Как скажешь, Шумамура. Савамура слегка тянет его за прядь волос. — Я так рад, что ты здесь. Где бы мне еще быть? — думает Казуя, но не говорит этого вслух. Вместо этого он просто смотрит на Савамуру из-под ресниц, наблюдая за его маленькой, скрытой улыбкой. — Я краду тебя в другую страну — как минимум я мог бы навестить твоих родителей. — Почти как будто мы женимся, да? — задумчиво говорит Савамура. Казуя замирает, напрягаясь всем телом. — Эй, что такое? Я просто пошутил, Казуя! — Ничего, — Казуя выдавливает ухмылку. — Просто думал о свадьбе Ширасу. Это ложь, и он уверен, что Савамура это понимает, судя по тому, как его глаза внимательно сканируют лицо Казуи. Но Савамура отпускает тему, позволяя разговору раствориться в облаке пара. — Никто ничего не скажет, если мы появимся вместе, — вместо этого говорит он. — Люди видят то, что хотят видеть, помнишь? — Я даже не думал об этом с тех пор, как Крис-сан упомянул… Но, наверное, стоит написать Ширасу. Не хочу сидеть за отдельным столом от тебя на банкете. — Мы просто поменяемся с кем-нибудь, — пожимает плечами Савамура. — Это не проблема. Я же говорил: пока… — Его рука медленно скользит с волос Казуи вниз по спине. — Пока ты со мной, неважно, как это выглядит со стороны. Мне приятно, что я могу говорить об этом с родителями и некоторыми друзьями, но… Это никогда не было необходимостью. Так же как и… — Савамура замолкает, потом выдыхает. — Тебе не нужно держать меня за руку на свадьбе Ширасу, ладно? — Да. — В этом нет ничего нового, Савамура уже говорил это раньше. — Мне сложнее, если никто не знает. Я не осознавал, насколько большая разница, когда мой отец в курсе. Когда Курамочи в курсе. Теперь у нас есть места, где нам не нужно скрываться, и это делает… Это делает моменты, когда нам всё же приходится скрываться, более терпимыми. — Казуя вздыхает. — Так проще… — Просто быть счастливыми? — Рука Савамуры замирает у него на пояснице, словно якорь, удерживающий убегающие мысли Казуи. — Когда все вокруг понимают, что мы значим друг для друга, проще быть счастливыми, верно? — Его рука скользит к талии Казуи, притягивая его ближе. — Ты уже начинаешь к этому привыкать? — Мне нужно ещё немного практики, — признаётся Казуя, обвивая шею Савамуры рукой, чтобы поцеловать его. Вода снова выплёскивается за край ванны, разбрызгиваясь по полу. Семья Савамуры ложится спать рано — его родители отправляются в кровать всего через час после ужина, примерно в девять вечера. Аотсуки, выглянув в окно, решает остаться на ночь, но у неё есть работа, так что она удаляется, оставляя Савамуру и Казую выключать свет и проверять двери и окна, прежде чем подняться в комнату Савамуры. Они лежат бок о бок на крошечной односпальной кровати под одеялом, в то время как надувной матрас превращается скорее в склад для их разбросанной одежды и туалетных принадлежностей. Они разговаривают, пока Савамура постепенно не начинает клевать носом, его речь становится всё более невнятной, а слова медленно сходят на нет. Когда Казуя уверен, что Савамура уснул, он осторожно отбрасывает с его лба прядь волос, а затем достаёт телефон. Экран всё ещё открыт на галерее, на фотографии, где они смеются. Казуя всё ещё с трудом узнаёт себя в этом смеющемся человеке, но он хочет узнать, думает он. Он открывает инстаграм и ставит снимок на аватарку, позволяя приложению автоматически обрезать изображение так, что остаётся лишь половина его лица — широкая, искренняя улыбка. После этого он слегка дремлет, согретый теплом Савамуры, но не может уснуть по-настоящему — слишком рано. В отличие от него, Савамура спит как убитый, свернувшись под своим фланелевым одеялом с узором бейсбольных мячей, его рот приоткрыт, дыхание медленное и ровное. Казуя прищуривается в темноте, наблюдая, как под его рукой равномерно поднимается и опускается грудь Савамуры. Но в конце концов ему нужно в туалет. Он осторожно выбирается из постели, хватает одну из бесчисленных флисовых толстовок Савамуры с крючка на дверце шкафа, натягивает её и бесшумно выходит в коридор. Он решает воспользоваться туалетом на первом этаже — заметил, что в доме семьи Савамуры старые и громкие трубы, а будить кого-то не хочется. Спускаясь по скрипучей деревянной лестнице, он идёт по краям ступеней, где древесина крепче. Коридор, ведущий к ванной, завешан семейными фотографиями. Теперь, когда Савамура не торопит его туда-сюда, Казуя останавливается, чтобы рассмотреть их. Там множество снимков маленького Савамуры — с разбитыми коленками, грязными руками, неизменно улыбающегося в камеру. В большинстве снимков рядом с ним Аотсуки: сначала с длинными волосами, потом с короткими и в такой же, как у него, форме для бейсбола. У обоих в руках новые чёрные кожаные перчатки. Чем старше становится Савамура, тем разнообразнее становятся его выражения — к улыбкам прибавляются хмурые взгляды, широкие смешки. Всё больше друзей появляется на снимках, толпясь вокруг центрального стола в доме Савамуры. Он по-прежнему выглядит счастливым, как будто его друзья проводили здесь уйму времени. Казуя слегка улыбается и касается пальцами фотографии, на которой Савамура запечатлён в последний год младшей школы — тогда Казуя впервые его встретил. Он в школьной форме, на локте видны пятна грязи — явно результат игры в бейсбол, о чём свидетельствует перчатка, всё ещё надетая на его правую руку. Улыбка у него на этом снимке застенчивая, а Аотсуки рядом выглядит так, будто разрывается между желанием его отчитать и желанием просто посмеяться над ним. Но после этой фотографии снимков становится меньше. Всё больше изображений с зернистым качеством, явно отпечатанных с мобильных фотографий, которые Савамура отправлял сам: с Фуруей, Канемару, Тоджо и Коминато Харуичи, потом с Асадой, Окумурой и Сэто, а также с той милой девушкой-менеджером, с которой когда-то встречался Канемару. Есть пара снимков с отцом и дедом Савамуры, сделанных, наверное, во время школьных каникул, и один, где Савамура с матерью раскатывает тесто. Но даже через эти редкие кадры Казуя может почувствовать, как изменилась атмосфера. Когда Савамура приехал в Токио, думает Казуя, глядя на обрамлённую газетную статью о первом Кошиене Сейдо, с изображением Савамуры в чёрно-белых тонах, этот оживлённый дом стал намного тише. В обмен на это жизнь Казуи обрела новый свет, и он задаётся вопросом, почему семья Савамуры принимает его, если он уводит этот свет ещё дальше. Казуя быстро справляет нужду, ополаскивает руки и возвращается в коридор, раздумывая, не взять ли заодно стакан воды. Он закрывает раздвижные двери главной комнаты за собой, оставляя их так же, как и были, и делает ещё пару шагов вперёд, прежде чем понимает, что он здесь не один. Аотсуки стоит у подножия лестницы, скрестив руки, и смотрит на него так, будто застала с рукой в банке с печеньем. — Ты поздно не спишь, — замечает Казуя. — Извини, если разбудил тебя. — Я ещё работала, — отвечает она. Волосы зачёсаны назад с помощью широкой повязки, куда толще тех, что иногда носит Казуя. — Услышала тебя и спустилась вниз. Казуя сжимает челюсть. — Потому что ты хотела поговорить со мной. Её губы сжимаются в тонкую линию. — Скорее, потому что мне нужно. Казуя некоторое время просто смотрит на неё, затем движется к лестнице и садится на нижнюю ступеньку. Он пытается устроиться так, чтобы не вызвать скрипа, но это бесполезно — звук разносится по всему дому. — Ты злишься на нас. Меня и Савамуру. Аотсуки пожимает плечами. — Не особо. Он любит тебя так сильно, и я это знаю. Она садится рядом на ту же ступеньку, не обращая внимания на новый скрип. Спина у неё напряжена, а когда их колени случайно соприкасаются, она резко отдёргивается. Такое поведение совсем не похоже на ту женщину, что беззаботно сталкивалась с ним локтями, когда он чистил картошку у раковины в доме Савамуры. — Просто мне кажется, что у тебя слишком большая власть над ним. — Что ты имеешь в виду? — Следующая ступенька врезается ему в спину, но он откидывается назад, зацепившись локтями за край, стараясь выглядеть непринуждённо. — Я имею в виду, что когда ты бросил его пару лет назад, ты сломал в нём что-то. Эй-чан сильный, и я никогда не видела его настолько подавленным. Её тихий голос звучит как лезвие ножа в тишине, пронзая насквозь его нарочитую беспечность. — Он собрал себя обратно, потому что он всегда так делает — по кусочкам, силой чистой решимости. Он продолжил играть в бейсбол, который любит. Она замолкает, сжимая руки на мягкой ткани своих пижамных брюк и глядя на них, вместо того чтобы смотреть на Казую. — Не мне говорить тебе или Эй-чану, что делать, но меня это пугает. — Я был… — Казуя поджимает пальцы на ногах, чувствуя, как сердце пытается выбраться в горло. — Мне тоже было больно, — говорит он, ненавидя трещинку в собственном голосе. — Я не знал, как… Между нами с Савамурой ничего не бывает односторонним. Я… Без него я был… Аотсуки поднимает на него взгляд, хмурясь. — В прошлый раз, когда вы встречались, у тебя была вся инициатива. Эй-чан доверял тебе принимать все решения в ваших отношениях, верно? Он полагался на тебя так же, как когда стоит на горке. Её глаза прищуриваются. — Мне это не нравится. Казуя напрягается, сжимая кулаки в мягкой флисовой подкладке заимствованной толстовки. — Это не так, как ты думаешь, — резко отвечает он, и злость пробивается сквозь толщу его вины. — Эйдзюн никогда… Питчеры на самом деле не полагаются на кетчеров в игре. Ты же знаешь это. Ты знаешь бейсбол. Он сглатывает и понижает голос. — Кетчеры — это игроки, которые видят всё поле, в то время как у питчера обзор ограничен. Но любая великая подача — это не акт подчинения. Это акт командной работы. Жесты, думает Казуя, — это про общение. Про согласие. Про то, как Савамура понимает всё, что он сам не может выразить словами. — Питчер и кетчер вместе создают идеальный страйк. Моя работа — помогать ему сиять, пока я сижу перед ним, но это не… Это не что-то, что кетчер может сделать в одиночку. Мы партнёры! — слышит он голос Савамуры, и теперь, спустя столько лет, это стало только правдой. Аотсуки пристально смотрит на Казую, и он краснеет под её взглядом, но не отводит глаз. — Это так, — она вдруг расслабляется, но Казуя остаётся напряжённым, выдерживая её пристальный взгляд. — Эй-чан преданный, упрямый и иногда глупый, когда любит что-то. Ты не можешь этим пользоваться только потому, что он позволяет тебе. Казуя кивает. — Не буду, — обещает он серьёзно. — И больше никогда не устроишь того, что было раньше, иначе, клянусь, кастрирую тебя, Миюки Казуя, — продолжает она. Её взгляд сверкает угрозой, и он принимает это. — Ты больше никогда не заставишь его чувствовать себя таким беспомощным. — Не заставлю, — повторяет он, кутаясь в толстовку Савамуры ещё сильнее. Она пахнет его стиральным порошком и этим домом — старым и любимым. — Я не смог бы. Наконец, Аотсуки улыбается — немного криво, но искренне. — Тогда всё в порядке, — говорит она. — Береги его, если сможешь. Лучше меня никто не знает, какой он неугомонный. Она качает головой. — У тебя работы невпроворот. — Думаю, он заботится обо мне не меньше, — отвечает Казуя. Аотсуки удивлённо моргает. — Савамура не… Он не обуза и не сложность. Он… Казуя смущённо отводит взгляд. — Он больше похож на подарок. — Думаю, — говорит Аотсуки, опуская взгляд на иероглифы «Савамура», небрежно написанные на груди толстовки, прямо над сердцем Казуи, — если ты так считаешь, у нас точно всё будет хорошо, Миюки Казуя. Казуя шевелится, и ступенька под ним скрипит зловеще. Он замирает, прислушиваясь, но из спален наверху не доносится ни звука. — Савамуре бы это понравилось. Аотсуки усмехается. — Ещё бы, — она протягивает ему руку в западном жесте рукопожатия. — Если мы собираемся дружить, можешь звать меня Вакана. Он пожимает её руку, и она ненадолго задерживает взгляд на его резинках для волос: ярко-оранжевой, точно такой же, как на запястье Савамуры, и старой, потрёпанной фиолетовой. Она разглядывает их лишь долю секунды, прежде чем уголки её губ чуть приподнимаются. — Полагаю, — говорит Казуя, — ты всё равно продолжишь звать меня по имени и фамилии? — Кажется, так будет правильно, — отвечает она. Её рука тёплая. — В конце концов, почти десять лет моей жизни я слышала, что тебя так называют. Казуя беззвучно смеётся, его плечи дрожат от облегчения. — Ничего страшного. Я уже смирился. Аотсуки первой поднимается наверх, исчезая в гостевой комнате, а Казуя ещё несколько минут остаётся на лестнице, прокручивая в голове их разговор, прежде чем тоже отправляется спать. Вернувшись в комнату Савамуры, он снимает очки и забирается обратно в постель, прижимая холодные ступни к тёплым икрам Савамуры. Тот только стонет во сне и обнимает его, в почти-бессознательном состоянии целуя в лоб. — Тебе же нужна маска для глаз, Казуя? Казуя закрывает глаза и зарывается носом в ложбинку у его ключицы, его растрёпанные волосы падают занавесом, отсекая даже слабые лучи лунного света. — Так тоже хорошо, — бормочет он, уже засыпая, пока тепло Савамуры медленно проникает в него, а одеяла сверху надёжно защищают от холода. — И с Ваканой всё в порядке? — тепло разливается по его лбу в месте, где губы Савамуры только что коснулись его. — Я слышал её голос. И она смотрела на тебя раньше. Казуя тихонько смеётся, потому что после всех этих лет ему давно следовало перестать недооценивать наблюдательность Савамуры. — Она и есть вся твой инстинкт самосохранения, не так ли? — Вакана в этом лучшая, — соглашается Савамура, его голос звучит сонно, будто он уже проваливается обратно в сон. Казуя снова смеётся, его смех застревает между ними, когда он придвигается ближе, его бедро скользит между ног Савамуры. — Мне повезло с такой подругой. — Ммм, — бормочет Казуя, целуя ключицу Савамуры, и сам начинает засыпать, совершенно довольный тем, где он сейчас находится. На следующее утро за завтраком снова царит шум и хаос: мужчины семьи Савамура стараются перекричать друг друга, в то время как остальные пытаются не дать тарелкам лишний раз покинуть стол. Казуя смеётся каждый раз, когда Савамура задевает его коленом, и держится за его футболку, чтобы тот не травмировал себя в своём порыве энергии. К концу трапезы у него болит пресс от постоянного смеха. — Ты уверен, что готов стать частью нашей семьи? — спрашивает мать Савамуры, когда они собирают тарелки и несут их на кухню. Савамура в это время кричит что-то о молодости и жизненной силе, пока его дедушка с лёгкостью удерживает его в захвате, отец его подзадоривает, а Аотсуки снимает всё это на телефон — кажется, в инстаграм. — Я знаю, что мы довольно шумные. — В детстве, — говорит Казуя, ставя грязные тарелки рядом с раковиной, — мой дом был слишком тихим. Я ненавидел это. Она включает воду и добавляет мыло в левую чашу раковины, бросая на него взгляд. — Тебе было тяжело, да, Миюки-кун? Она не ждёт ответа, достаёт из-под раковины резиновые перчатки и надевает их. — Эйдзюн никогда не рассказывал нам, что произошло, знаешь? Он просто сказал, что вы больше не встречаетесь, и что не хочет об этом говорить. — Тогда мне казалось невозможным, что вы могли знать о нас — и что при этом мир не рушится, — Казуя соскребает остатки завтрака в мусорное ведро. — Сам факт, что кто-то может знать и при этом это не конец света, был для меня чем-то совершенно новым. Я не… Он замирает на секунду, постукивая палочками по последней тарелке, стряхивая с них луковые кусочки. — Савамура был… Эйдзюн, я имею в виду, он лучше разбирается в эмоциях, чем я. — Он всегда был как открытая книга, — отвечает она, выключая воду и принимая первую тарелку из его рук, опуская её в горячую воду. — Когда ему грустно, он плачет, когда рад — смеётся, совсем как его отец. — Всё потому, что он вырос в этом шумном доме, среди людей, которые говорили ему, что это нормально — быть таким, — Казуя передаёт ей следующую тарелку, когда из гостиной раздаётся победный крик Савамуры, почти заглушённый хохотом его деда. — Я, наверное, завидовал. Не знаю. Он жестом указывает на фотографии, прикреплённые к холодильнику, на маленькие вещи, разбросанные по кухне, доказывающие, что здесь живёт настоящая семья. — Я не… Я не вырос в такой обстановке. Долгое время был только я один. — Эйдзюн сказал мне вчера, что он собирается оставаться с тобой, пока ты сам этого хочешь, — говорит мать Савамуры. Руки Казуи слабеют на следующей тарелке, прежде чем он снова крепко сжимает её. — Похоже, тебе больше не придётся быть одному, не так ли? Она улыбается ему и аккуратно расставляет посуду в сушилке, освобождая место для новых тарелок. — И я надеюсь, ты понимаешь, что когда бы вы ни были в Японии, вы всегда будете желанными гостями в этом шумном доме. — В первый раз, когда мы встретились, я не мог смириться с вашим принятием, но я благодарен, — Казуя делает паузу. — Знаю, что я не тот, кого вы надеялись увидеть рядом с Эйдзюном. — Единственное, чего я хотела для Эйдзюна, — чтобы он нашёл кого-то, кого будет любить так же сильно, как любит бейсбол, — отвечает она. Она улыбается ему, и несмотря на то, что Савамура весь в отца, его улыбка — это полностью улыбка матери, способная мгновенно наполнить всё вокруг светом. — Теперь я понимаю, что должна была надеяться, что он найдёт кого-то, кто будет любить его так же сильно, как он любит бейсбол. Она смотрит на него тепло. — И я благодарна, что у него есть ты, Миюки-кун. Казуя краснеет, а в груди всё сжимается. — Я… — начинает он, но слова не находят выхода. Он просто смотрит на неё, а её улыбка становится мягче, добрее. — И, — говорит она, — надеюсь, ты готов к гостям в своём доме в Сан-Франциско. Эйдзюн — мой единственный ребёнок, в конце концов. — Вы всегда будете желанными гостями в нашем шумном доме тоже, — отвечает Казуя и передаёт ей последнюю тарелку дрожащими руками. — Надеюсь, вам нравятся оранжевый и чёрный. — Миюки Казуя! — Савамура, взъерошенный и с раскрасневшимся лицом, появляется в дверях кухни. Позади него Аотсуки с ночной сумкой в руках смотрит с видом человека, привыкшего к подобным сценам. — Пошли! — Куда? — спрашивает Казуя. — Бегать! — объявляет Савамура. — Вакане пора на работу, а нам нужно тренироваться! Снег почти растаял, и деревенский воздух полезен для здоровья! — Твоему запасу энергии можно только позавидовать. — Казуя вытирает руки о джинсы. — Мне надо переодеться. Он бросает взгляд на себя. — Надеть хотя бы ещё три слоя, прежде чем тащиться в дикую природу. — Тогда поторопись! — Савамура взлетает по лестнице, а Казуя сдержанно следует за ним, бросая прощальный жест Аотсуки, пока та прощается с матерью Савамуры. Савамуре не терпится выбраться из дома, а Казуя и сам уже несколько дней не тренировался, так что у него накопилось достаточно энергии, чтобы захотеть размяться. Он не может позволить себе потерять форму в межсезонье, понимая, что это чревато последствиями — после того, как стал профессионалом, зимние тренировочные лагеря Катаоки и Маэды кажутся детскими играми. Когда Казуя наконец надевает достаточно одежды, чтобы не замёрзнуть, и уговаривает Савамуру накинуть ещё один слой, тот ведёт их по тропинке, ведущей за пределы района в густой лес. Тропинка покрыта зимними колючками, пытающимися заползти на её края. С обеих сторон их окружают высокие, угрожающего вида буки с бледно-серой корой, а чем глубже они заходят в лес, тем больше на пути мха и спутанных лиан. Казуя смотрит под ноги, чтобы не споткнуться, немного отставая от Савамуры. — Ощущение, будто мы вот-вот попадём в фильм Миядзаки, — говорит он, выдыхая облачка белого пара в прохладном воздухе. — Ты не боишься споткнуться с таким количеством веток на пути? — Нет, — Савамура отмахивается, почти не запыхавшись. Единственный признак нагрузки — ярко-розовые щёки. — Я знаю эту тропинку, как свои пять пальцев! Раньше я искал тут жуков с Ваканой и Нобу! — Даже зимой? — спрашивает Казуя. Несмотря на разогретые мышцы, холод всё ещё чувствуется, особенно в области шеи и лодыжек, где между носками и резинкой спортивных штанов остаётся тонкий зазор. Он подавляет желание поёжиться, подстраиваясь под темп Савамуры. — Большинство жуков появляются только в тёплое время года, но зимой их можно найти в состоянии спячки! — Савамура увлечённо продолжает лекцию, оглядываясь на Казую, пока замедляет шаг. Его глаза горят азартом. — Настоящий охотник за жуками должен искать в любое время года, чтобы обнаружить редкие виды! — Очень научный подход. — Казуя делает двойной шаг, чтобы сравняться с Савамурой, а не бежать на полшага позади. — Восхищаюсь твоей преданностью делу~! Глаза Савамуры тут же прищуриваются с подозрением, будто он пытается понять, дразнит его Казуя или нет. Но затем его выражение вдруг меняется, становится задумчивым, и Казуя задаётся вопросом, что могло так резко сменить его настроение. — Что-то случилось? Савамура морщит нос. — Всё нормально? Ты ведь с утра говорил с моей мамой… — А почему должно быть не нормально? — Казуя переводит взгляд вперёд, где тропинка расширяется, переходя в небольшую поляну. — Я говорил с ней о тебе прошлой ночью, — говорит Савамура. — Перед тем, как пошёл к тебе в ванну. Я просто… не был уверен, о чём именно она захочет поговорить с тобой. — О, ты сплетничал обо мне, Савамура? — Казуя ухмыляется, а Савамура раздражённо фыркает. — Нет! Я просто… Я хотел рассказать ей о доме, о саде, и… — Савамура снова ускоряет шаг. — Я просто знаю, что ты не привык говорить о своих чувствах, а вчера тебе ещё пришлось разговаривать с Ваканой! Эта забота Савамуры, его врождённое понимание — то, что Казуя никогда не станет воспринимать как должное, — наконец-то пробивает утренний холод, и его лицо озаряет настоящая улыбка. — Мы говорили о том, что ты планируешь оставаться со мной столько, сколько я позволю, — говорит он, нарочито дразнящим тоном. — И что ты уже строишь планы на гостевую комнату! Они выбегают из леса на поляну, которая, вероятно, выглядит прекрасной и зелёной в тёплое время года, но сейчас вся пожелтела под влиянием зимы. Здесь больше нет деревьев, защищающих от ветра, и он бьёт Казую в лицо, жаля щеки и губы. — В этом есть хоть доля правды? — И что, если да?! — Савамура резко останавливается, и оба сгибаются пополам, упираясь руками в колени, чтобы отдышаться. — Ты сам сказал, что будешь моим кетчером вечно! От таких обещаний не отказываются! — Я и не собирался, идиот, — тяжело дыша, отвечает Казуя. — Твоя мама замечательная. Она приняла меня в семью. Даже предложила мне в подарок пару берушей! — Я не такой уж громкий! — возмущённо орёт Савамура, и когда несколько птиц испуганно взмывают в небо из деревьев, Казуя запрокидывает голову и смеётся, несмотря на нехватку воздуха после бега. — Перестань смеяться, Миюки Казуя! Вытирая слёзы с глаз, Казуя смотрит на Савамуру, стоящего перед ним с раскрасневшимися от холода и нагрузки щеками, с широко раскрытыми золотистыми глазами, сверкающими, как мед. И вдруг он больше не чувствует мороза — только жаркую волну чувств, захлёстывающую его с головы до ног. Он представляет Савамуру стариком, похожим на его деда, кричащим, смеющимся и валяющим какого-то малыша в дружеской борьбе, и эта картина лишь усиливает это чувство, сжимает его горло. — Я так по-глупому влюблён в тебя, — произносит он, даже не успев осознать, что говорит. Савамура таращится на него несколько мучительно долгих секунд, а затем сбивает его с ног. Земля под ними лишь частично промёрзла, а остальное — грязь, мгновенно промачивающая одежду Казуи и холодящая спину, пока Савамура горячим огнём наваливается сверху. Казуя вжимает пальцы в землю, влажная грязь и трава забиваются под ногти, когда он привыкает к такому знакомому весу Савамуры. — Влюбиться в меня — совсем не глупо! — Савамура улыбается так, что серое утро кажется ярким летним днём. Казуя хочет этого. Хочет так сильно, что вечности кажется недостаточно. Всё, что ему нужно — просто удержать это. «Похоже, ты много об этом думал», — вспоминаются ему слова отца, и он снова задаётся вопросом, какие свадебные приглашения Савамура бы выбрал. — Я собираюсь быть ужасно эгоистичным, когда дело касается тебя, — выдыхает он, беспомощно улыбаясь. Его сердце — одна из тех птиц, взлетевших с деревьев, парящих в небе. — Прости заранее. — Ты ни капли не сожалеешь! — Савамура смеётся, и, кажется, его это ничуть не беспокоит. — У тебя просто ужасный характер! А затем Савамура целует его, стирая с губ Казуи любое «спасибо» и любое другое слово, которое тот мог бы сказать, снова и снова, пока Казуя не обхватывает его холодными грязными руками и не прижимает ещё ближе.

⚾

Савамура Эйдзюн официально подписывает контракт с «Сан-Франциско Джайентс» 3 февраля. Казуя смотрит, как новость становится вирусной в Японии, сидя тем вечером на черном диване, который они выбрали вместе, после короткой пресс-конференции. Голова Савамуры лежит у него на коленях, а пальцы Казуи перебирают его кудрявые волосы, пока он вслух читает заголовки спортивных новостей. Савамура отвечает тем же — безумной активностью в LINE-чате. — Ха! Спитц-семпай только что прислал мне статью с сайта MBK! — Савамура поднимает телефон, чтобы Казуя успел мельком прочитать заголовок: «Воссоединение мощной батареи Мэйдзи — Савамура и Миюки — в американском бейсболе!», прежде чем возвращается в окно чата. — Ты же раньше ненавидел переписываться. — До сих пор ненавижу, — говорит Савамура. — Но теперь это важно. Нужно использовать каждую возможность, чтобы оставаться на связи, раз уж мы теперь так далеко. — Он поднимает взгляд на Казую. — Но я всё равно предпочитаю фотографии. — Это очевидно, — говорит Казуя, открывая инстаграм. Он до сих пор не выложил туда ничего, кроме аватарки, и подпись в профиле у него пустая, но он добавил большинство друзей и иногда ставит лайки под их фото. Такарада и Савамура — самые активные пользователи, и Казую иногда смущает, как часто он мелькает в обновлениях Савамуры, занимаясь самыми обычными делами. Его последнее фото — вчерашнее утро, Казуя делает подтягивания в спортзале — уже собирает новые комментарии: от простого «омг» до длинных сообщений на японском о том, что по постам Савамуры было очевидно: он снова будет играть с Миюки с самого конца ноября. — У тебя слишком много фотографий со мной. — Я больше всего времени провожу с тобой, — спокойно отвечает Савамура. — Естественно, у меня больше всего фото с тобой. Мы ведь живем вместе. — Правда? А я и не заметил. Я-то думал, что сам выбрал эти ужасно безвкусные подушки с символикой Джайентс и разложил их по всему своему прекрасному дому… — Они не безвкусные! — Савамура вскакивает и забирается на Казую, оседлав его. — Тебе вообще всё равно на оформление дома! Ты просто хочешь меня поддеть! — Мне не всё равно, — отвечает Казуя. — Например, я точно знаю, что оранжевый — не самый успокаивающий цвет… — А меня он успокаивает! — Савамура хватает его за ворот футболки и слегка трясёт. — Каждый раз, когда я оглядываюсь, я вспоминаю, что я здесь, играю за команду своей мечты, с мужчиной, которого люблю! — Необязательно же всё говорить, как будто ты из любовного романа, — парирует Казуя, но прикусывает подбородок Савамуры, заставляя его наклониться за поцелуем. — Можно просто сказать, что ты чересчур сентиментален, и пойти дальше. Слова звучат мягко между влажными губами, но Савамура всё равно сердится, его кулаки упираются в ключицы Казуи. — Ты тот ещё ублюдок, — бормочет он, прищурившись. — Но теперь ты мой ублюдок официально. — Он трясет телефоном. — Это в новостях! Все документы подписаны! — Я думал, я и так уже был твоим официально, — говорит Казуя. — Мы ведь всё решили ещё в начале ноября. — Это другое! Теперь это официально в бейсболе! Казуя смеётся, обхватывает руками бёдра Савамуры, ладони ложатся на тазовые кости, он подтягивает его чуть ближе. — Ну не знаю, — говорит он. — А ты уверен? У тебя есть номер на форме? Савамура моргает, удивлённо глядя на него сверху. — Конечно, есть! — Он ослабляет хватку на футболке Казуи и поднимает руку, чтобы снять с его волос резинку. — Номер 2! А что ещё мне оставалось выбрать, а?! Ты уже носишь мой номер, так что мне ничего не остаётся, кроме как носить твой… Казуя прерывает его ещё одним поцелуем, более глубоким, притягивая Савамуру к себе, пока тот полностью не растворяется в нём, позволяя Казуе забрать его всего, всеми возможными способами, до тех пор, пока Казуя уже не может понять, чьё сердце так громко стучит у него в ушах. В пять утра ему приходит письмо от Курамочи. не верится, что теперь всё официально! — гласит оно. — еле сдерживался, чтобы не разнести всё в групповом чате. твоя первая ошибка была — вообще вступить в групповой чат, — отвечает Казуя, когда открывает письмо около одиннадцати утра, всё ещё с маской для сна на лбу и с кислым налётом на языке, листая почту в поисках чего-то важного. Из ванной в спальне доносится пение Савамуры — и без того фальшивое, оно становится ещё хуже из-за того, что у него во рту зубная щётка. Казуя вылезает из постели, берёт очки и направляется в ванную. — Худшая тревога в истории, — говорит он, выдавливая пасту на щётку, и, толкаясь, оттесняет Савамуру от раковины, хотя у них их две — прямо перед зеркалом. — Ты бегать? — А ты пойдёшь со мной? — спрашивает Савамура. На нём уже беговые шорты, которые опасно низко сидят на бёдрах, а из-под них выглядывают плотные обтягивающие шорты, когда он наклоняется и сплёвывает пасту в раковину. — Нет, у меня сегодня тренировка с тренером днём. Я думал, ты со мной? — Казуя быстро смачивает щётку и начинает чистить зубы. — Так и есть, — отвечает Савамура. — Но Верадомо хочет поработать со мной в клетках для отбивания. — Он улыбается, несмотря на остатки пасты на губах. Его лицо ещё влажное после умывания, как и кончики волос. — Ему очень понравились мои банты! — Это, без сомнения, твой лучший атакующий навык, — соглашается Казуя. — Но всё же неплохо время от времени сбивать защиту противника с толку хорошим, стабильным ударом. Крис просил напоминать тебе об этом. — Я над этим работаю! — Савамура включает воду во второй раковине, которая со временем стала раковиной Казуи — вся косметика, растворы для линз и запасной футляр для очков выстроены вдоль бортика. — Вот увидишь, Миюки Казуя! Я стану потрясающим бэттером! — Он вытирает рот рукавом и широко улыбается. Казуя не сомневается. С Савамурой Эйдзюном ничто не кажется по-настоящему невозможным, если он на что-то настроен. — Жду от тебя уверенного RBI, — говорит он, с зубной щёткой во рту. Савамура целует его в переносицу по пути из ванной. — Увидимся через час, Миюки Казуя! Казуя едва успевает доесть свой простой завтрак, собранный из остатков недели, когда в дверь звонят. Оставив тарелку в раковине, он идёт открыть. Он удивляется, увидев знакомого соседа — это отец мальчика, который узнал его на Хэллоуин. Тот снова в свитшоте San Francisco Giants и с фруктовой корзиной в руках. — Привет, — говорит Казуя, озадаченно, но открывает дверь шире. — Чем могу помочь? Он одаривает Казую застенчивой улыбкой: — Моя жена отправила меня с фруктовой корзиной поприветствовать вашего… — Мужчина заминается, и дыхание Казуи перехватывает. — Сожителя? В районе. Мы встретили его вчера, когда он бегал, и он сказал, что живёт здесь. Мы хотели поприветствовать и вас тоже, но казалось, что вас никогда не было дома — пока я не увидел, как вы открывали дверь детям в октябре. — Эйдзюн сейчас тоже на пробежке, — отвечает Казуя, принимая корзину. — Я вообще удивлён, что он не вышел бегать на рассвете. Мужчина смеётся: — Я, кстати, Дэн Митчелл. Мой сын — — Я помню, — говорит Казуя. — Он был в костюме из мультика. Я дал ему побольше конфет. — Точно! — Дэн выглядит приятно удивлённым. — За это вы себе навсегда заслужили фаната. В общем, с запозданием, но добро пожаловать в наш район — вам и, э-э, Эйдзюну? — Он хихикает. — Надеюсь, я правильно произношу. — Правильно, — говорит Казуя и, немного смущённо переминаясь, спрашивает: — Вы хотели…? — Нет-нет, — отмахивается Дэн. — Я не хочу показаться странным. Просто выполняю поручение и решил представиться официально — вы ведь, кажется, были в отъезде последние пару месяцев? Я видел, кто-то другой приходил поливать ваши растения. — Да, я нанимал человека. Мы уезжали в Японию на праздники. — Понятно, понятно, — смеётся Дэн. — Наслаждайтесь фруктами! А если когда-нибудь снова понадобится присмотреть за растениями — мой сын уже достаточно взрослый, справится. А жена приглядит за домом. — Спасибо, — говорит Казуя. — Я передам Эйдзюну, что вы заходили. — Отлично! — Дэн спускается по лестнице в два прыжка, оставляя Казую стоять в дверях с фруктовой корзиной в руках, наблюдая, как тот уходит. Однако на последней ступеньке он останавливается, оборачивается через плечо и говорит чуть громче, чем нужно, чтобы Казуя точно услышал: — Если я ошибаюсь — не страшно. — На улице пусто: дети ещё в школе, машины разъехались вместе с их владельцами. — Но просто чтобы вы знали — никто в нашем районе не собирается говорить прессе о вас с Эйдзюном или вообще о том, что вы здесь живёте, ладно? Я же говорил вам на Хэллоуин, что никто вас не побеспокоит — и я это имел в виду. Моя жена возглавляет ассоциацию соседей, и мы даже обсуждали это на собрании. Вы с Эйдзюном приходите как-нибудь. Особенно в межсезонье. — Дэн улыбается. — Хорошо, — говорит Казуя, и корзина тяжело лежит в его руках. — Я… благодарен за приглашение. Дэн машет ему напоследок и переходит улицу, уходя к своему дому. Казуя закрывает входную дверь и на мгновение прислоняется к ней спиной, прокручивая разговор в голове. Он не до конца уверен, действительно ли Дэн имел в виду всё то, что Казуя понял. Он прекрасно осознаёт, что на восприятие разговора мог повлиять тот факт, что он сам знает: он и Эйдзюн — не просто соседи. Занеся корзину на кухню, он снимает с неё целлофан. Внутри ананасы, дыни, киви и клубника, аккуратно нанизанные на деревянные шпажки. Казуя долго смотрит на композицию, размышляя, стоит ли оставить её нетронутой, чтобы Савамура тоже увидел, а затем всё же пожимает плечами, достаёт две самые большие стеклянные формы Pyrex и начинает разбирать фруктовую пирамиду по шпажке, чтобы сделать её более пригодной для еды. Он откладывает миску с клубникой, чтобы съесть сейчас, а две заполненные формы закрывает крышками и ставит на нижнюю полку холодильника — на следующую неделю. Закрыв дверь холодильника, он опускает лоб на её поверхность и медленно выдыхает. Казуя знал, что это риск — предложить Савамуре переехать к нему. Он даже говорил Савамуре, что готов справиться с последствиями этого решения, если таковые будут. И он говорил это искренне — и до сих пор так считает. Но принятый выбор не становится менее пугающим каждый раз, когда приходится смотреть ему прямо в глаза. Телефон вибрирует в кармане, вырывая Казую из мыслей, которых он и так не хотел. тебе стоит приехать на день рождения джексона на следующей неделе, чувак! мы устраиваем вечеринку, он будет рад тебя видеть! Это от Датчи, с которым Казуя не переписывался уже пару месяцев. Пока он набирает ответ, входная дверь открывается, и Казуя хватает миску с клубникой с кухонной стойки и направляется в гостиную. Савамура стоит в прихожей, насквозь промокший от пота, несмотря на прохладу на улице. Его лицо розовое, а волосы влажные — из-под кепки выбиваются мокрые пряди. Он расстёгивает куртку Казуи у двери, аккуратно вешая её на первый крючок в новом ряду, который Казуя установил прошлым вечером, и тянется вверх, потягиваясь. Казуя смотрит, как влажная футболка тянется по животу и груди, облизывает губы, а потом продолжает путь к дивану, где садится, чтобы ответить Датчи, держа на коленях миску с клубникой. Савамура идёт следом, склоняясь над спинкой дивана, чтобы вытащить клубнику из миски и отправить её в рот: — Когда мы успели это купить? — Сосед принёс, — Казуя отодвигает руку, чтобы Савамуре было удобнее дотянуться за второй ягодой, и печатает ответ: может быть. — Тот, с которым ты, видимо, познакомился вчера и сказал, что живёшь здесь. — А что, не стоило? Они же наши соседи! Всё равно бы заметили! — Савамура надувает щёки. — Ребёнок — твой большой фанат! Это было мило! — Мужа зовут Дэн, кстати. Он сказал, что его жена — глава местной ассоциации, и что в районе действует негласный договор «никаких сплетен» про нас. Савамура свистяще выдыхает: — Они… знают? — Не знаю, — отвечает Казуя. — Я… В любом случае, если знают, мы уже ничего не можем с этим сделать. — И тебя это устраивает? — спрашивает Савамура. По его виску стекает капля пота и спускается по щеке. — Я ведь говорил, что буду готов, да? — Казуя крутит в руках миску. — Не переживай. — Но ты переживаешь всегда. А я не хочу, чтобы ты делал это один, потому что… — Я не… — Казуя смотрит на колени. — Это не тот вид тревоги. Он ничего не меняет. Я уверен в себе. Помнишь? Савамура тяжело выдыхает в тишине: — Ладно, — говорит он, и Казуя надеется, что однажды Савамура поверит ему полностью. Телефон снова вибрирует в руке Казуи, и он смотрит на экран: новое сообщение от Датчи. это всего два часа на машине, чувак! или ты теперь слишком крут для нас, раз попал в шоу?! это же день рождения джексона! вечеринка! Сообщение сопровождается ворохом смайликом, и Казуя смеётся. Савамура, заинтригованный, склоняется ближе, его тепло и пот забивают все остальные ощущения Казуи, пока тот читает через плечо: — Что смешного? — Любопытный, — дразнит Казуя, но всё же поворачивает экран телефона в его сторону. Влажные волосы Савамуры задевают его щёку. — Я думал, это от Курамочи-семпая! — Савамура хмурится и выпрямляется. — Ты ведь никогда не смеёшься, когда пишешь кому-то другому! — Я смеюсь, когда пишу тебе, — говорит Казуя, разворачиваясь к нему полностью. — А если бы это была личная переписка с Курамочи, а? — Он подносит к губам клубнику и откусывает с узкого конца. — Тогда ты бы сказал мне не подглядывать! — Савамура показывает язык и крючком тянет воротник своей мокрой футболки, чтобы отлепить её от груди. — А кто такой Джексон вообще? — Один из стартовых питчеров «Сакраменто Ривер Кэтс», — Казуя прокручивает переписку вверх, чтобы Савамура мог увидеть начало. — Мы много работали вместе, пока я там был. — И тебя пригласили на его день рождения? — Савамура расплывается в улыбке. — Поезжай, Казуя! Казуя указывает на коробки, недавно прибывшие из Японии, доверху набитые книгами и одеждой Савамуры: — У нас тут ещё куча дел, а через пару дней после этого мы едем в Японию на свадьбу Ширасу, так что придётся собираться… — Твой друг говорит, до Сакраменто всего два часа на машине! — Савамура вытирает лицо, не замечая капли пота, скатывающейся по левой стороне шеи вдоль изгиба сухожилия. — Ты отговорки придумываешь! Ты что, не хочешь их видеть?! — Нет, — честно признаётся Казуя. — Хочу. Он проводит рукой по слегка взъерошенным волосам, следя за каплей пота, пока та не собирается в ложбинке ключицы Савамуры. Савамура задумчиво гудит: — Есть какая-то другая причина, по которой ты не хочешь ехать? У Казуи двадцать таких причин. Половина сводится к тому, что с тех пор, как он играл за Сакраменто, его жизнь изменилась настолько, что это трудно выразить словами. Возможно, он стал неузнаваемым для тех ребят — особенно без Савамуры рядом, чтобы объяснить перемены. А вторая половина — это сам Савамура. И хоть это и глупо, но часть Казуи боится: если он уедет и оставит его в доме одного, то вернётся и обнаружит, что всё пусто, все коробки и сомнительные идеи декора исчезли, и всё, что было за последние три месяца — всего лишь сон. — Если я поеду, — небрежно говорит Казуя, — ты поедешь со мной? Савамура пару раз моргает, о чём-то размышляя, потом пожимает плечами и хватает ещё одну клубнику из миски. Казуя тоже ест ещё одну — она хрустит и сладкая на языке. — Ты покажешь мне стадион, где играли Ривер Кэтс? — спрашивает Савамура. — И свою старую квартиру? — Конечно, — Казуя поворачивает корпус, подтягивает ноги на диван, опираясь спиной о подлокотник, а Савамура снова склоняется вперёд, опираясь предплечьями о спинку дивана так, что теперь он смотрит прямо вниз, на Казую. — Они не такого масштаба, как этот дом или AT&T. — Это часть твоей жизни, которую я не видел! — глаза Савамуры полуприкрыты. — Я не знаю ни Джексона, ни Датчи, ни других, с кем ты провёл те месяцы. Есть вещи, которые я о тебе упустил, и это заставляет меня…! — он краснеет. — Я жадный до тебя, Миюки Казуя! Ты и сам это знаешь! — У тебя уже больше меня, чем у кого-либо другого. Время, проведённое в Сакраменто… это было время, когда я учился жить в Штатах в одиночку, без… без дома. — Он немного сдвигается вниз по дивану, чтобы выпрямить спину. — Я привыкал к разнице между университетским и профессиональным бейсболом, учил английский, чтобы упростить себе жизнь, когда поднимусь на уровень выше. Вот и всё. Нечему там завидовать. — Но у тебя были и друзья, — морщит нос Савамура. — Друзья, которые зовут тебя на дни рождения и смешат тебя своими сообщениями. У тебя там была своя жизнь, и я хочу её увидеть! — Я не так уж часто там общался с кем-то вне команды. Иногда мы ходили в бары, и они дразнили меня за то, что я не отвечаю девчонкам, которые оставляли мне номера или заигрывали, так что я не так уж часто с ними тусил. — Он проводит языком по зубам, собирая с кончика несколько крошечных клубничных семечек. — Они хорошие ребята. Ты, скорее всего, поладишь с ними лучше, чем я, потому что ты… ну, такой, «душа компании», только по-своему странный. — Ты сам прекрасно ладишь с людьми, когда не притворяешься, что тебе всё равно, нравишься ты им или нет! — Савамура открывает рот, и Казуя, уловив намёк, вкладывает в него ещё одну клубнику. — Я не притворяюсь, — отвечает Казуя, пока язык Савамуры облизывает его пальцы. — Мне действительно всё равно, что думают обо мне посторонние, пока это не влияет на мою карьеру. — Он слегка постукивает двумя пальцами по нижней губе Савамуры, прежде чем отдёрнуть руку и наблюдать, как тот жует клубнику. — А вот то, что ты обо мне думаешь, — мне важно. — Я думаю, — говорит Савамура, — что ты всегда боялся, что если тебе будет слишком важно мнение других, тебе будет больно, если они тебя не примут. Он наклоняется ниже, чтобы стукнуться с Казуей лбами. — Ай, — говорит Казуя без особой энергии, больше отвлечённый рукой Савамуры, которая для равновесия покоится у него на животе. — За что? — Я пытаюсь сказать тебе, что за все эти годы ты должен был понять: в тебе нет ничего, что могло бы не нравиться! — Его пальцы в подтверждение сжимаются на мышцах пресса Казуи. Казуя пытается усмехнуться, но выходит как-то вяло. — Кроме моего характера, — шутит он. — Никто не идеален, — отвечает Савамура голосом, точно копируя Такараду. И Казуя настолько сбит с толку этим ответом, что, когда телефон в его руке снова вибрирует, он роняет его на пол. К счастью, гаджет падает не на старый паркет, а на ковёр. — Давай поедем в Сакраменто и познакомимся с твоими друзьями, Казуя! — Ладно, ладно, — сдаётся Казуя. — Это хороший город. Мы можем поехать утром и остаться до следующего дня, может быть? — Дорожное приключение, дорожное приключение! — Савамура переваливается через спинку дивана и приземляется на Казую всем своим телом — локти, колени и вспотевшее тепло. — Фу, — Казуя ловко убирает ягоды в сторону, смеясь. — Я же только что был чистый, идиот. — У нас ещё три часа до тренировки, — Савамура берёт последнюю клубнику из миски в руке Казуи и подносит её к его губам. — Ты можешь принять душ со мной! Казуя приоткрывает губы, позволяя Савамуре вложить ягоду. Он жует её медленно, облизывая уголки рта, когда заканчивает. — Даже когда я был в Сакраменто, — говорит он, сердце на мгновение пропускает удар, когда взгляд Савамуры поднимается от его губ к глазам, — я думал об этом месте. Об этом. О тебе, идиоте. О тебе и о том бейсболе, в который мы могли бы играть вместе… если бы ты не отказался от меня. Савамура ставит миску на пол и перемещается вверх по телу Казуи, пока их лица не оказываются на одном уровне. Он липкий, потный, весь взлохмаченный, но Казуя не хочет ничего другого, кроме как прижать его ближе и провести языком вдоль его челюсти. — Каждый раз, когда я выходил на питчерскую горку Ханшина, я старался не думать о том, как бы ты меня подталкивал, — говорит Савамура. — Или как бы ты провёл эту игру. Я всегда, всегда надеялся, что у меня будет ещё один шанс подавать тебе, Миюки Казуя. Он улыбается. — Что однажды мы снова будем партнерами. Его рука скользит под майку Казуи, пальцы поднимаются вверх, пока большой палец не касается соска. — Партнерами, которые долго принимают душ. — Если ты так настаиваешь, — отвечает Казуя и резко толкает бёдрами, сбрасывая Савамуру на пол с громким «уф», миска опрокидывается, а пол скрипит. — Я передумал, — стонет Савамура. — Пойду в душ один! Ты слишком жестокий! — Да ну? — Казуя поднимается с дивана, переступает через него и небрежно направляется в сторону ванной. — Точно? Он уже в ванной, когда Савамура настигает его, прижимает к раковине и, не промахиваясь, ловит его губы своими ещё до того, как Казуя успевает включить свет. — Отличная выдержка, — насмешливо замечает Казуя, скользя руками по спине Савамуры вниз, обхватывая крепкие ягодицы и притягивая его ближе. — Ты всё равно гад, — бормочет Савамура, втягивая в рот его верхнюю губу. — Но я всё равно тебя люблю. — Ага, — самодовольно отвечает Казуя, и серые мысли о Сакраменто и соседских встречах становятся далёкими, потому что мир рядом с Савамурой всегда цветной. — По какой-то причине, любишь. — Причин сотня, — Савамура зарывается пальцами в его волосы. — Но у меня нет времени их перечислять! — У нас три часа, — указывает Казуя. Савамура смеётся — низко, из самой груди, — смотрит ему в глаза самым хищным взглядом, золотые глаза сверкают. — Мы будем заняты, — говорит он и притягивает Казую для ещё одного поцелуя.

⚾

Савамура с недовольным видом добивается права вести машину во время их поездки в Сакраменто. Казуя на самом деле не особо возражал, но изобразил символический протест, пока Савамура не уложил его на лопатки, и оба они не рухнули на пол в своей спальне, запутавшись в груде чистого белья, которое так и не убрали, среди разбросанных вещей из дорожной сумки Казуи. Большую часть поездки они слушают радиотрансляцию бейсбольного матча, и Казуя, откинувшись на сиденье, смеётся, когда Савамура спорит с ведущим о статистике подач Фуруи, будто тот находится в машине вместе с ними, а не на другом конце штата. — Тебе стоит позвонить в студию, — говорит Казуя, доставая телефон. — Скажи им, что ты Савамура Эйдзюн, и у тебя своё мнение. — Опасно разговаривать по телефону за рулём, Миюки Казуя! — Савамура с силой хлопает ладонями по рулю. — Это ты звони! Скажи ему, что фастболы Фуруи почти невозможно отбить в девятом иннинге, когда он закрывает игру! — Не думаю, что смогу передать твой энтузиазм, — хихикает Казуя, прежде чем замечает дорожный знак. — Тебе нужно свернуть на следующем съезде. Савамура легко перестраивается, с той непринуждённой грацией, которая раньше была присуща лишь его подаче. — Мы уже почти приехали? — мышцы на его руках напрягаются, и Казуя в который раз поражается тому, как сильно Савамура изменился внешне за эти годы, хотя его сердце осталось таким же, как прежде. — Да. Отель рядом со стадионом. У нас будет время немного погулять перед вечеринкой, — Казуя достаёт телефон, открывая карту. — Мы даже можем пообедать в той мексиканской забегаловке, куда я водил Курамочи и Такараду, если хочешь. — Они оба выкладывали фото, когда были в Сакраменто с тобой, — отвечает Савамура, съезжая с шоссе. — Это был первый раз, когда я увидел твои новые очки. — Он недовольно фыркает. — И те шорты! Это было нечестно, Миюки Казуя! Казуя отрывает взгляд от телефона. — Какие шорты? — Те самые, в которых тебя сфотографировал Курамочи-семпай! — Савамура сердито хмурится. — Они были очень короткие! — Ты про мои старые джинсы? — Казуя ухмыляется. — Они тебя так заводят, Савамура? У тебя странные вкусы. — Ты же знаешь, что я думаю о твоих бёдрах! — Савамура хмурит брови. — Куда мне дальше поворачивать? Запомнив этот разговор для дальнейшего анализа, Казуя направляет Савамуру по улицам Западного Сакраменто, испытывая странное чувство, будто с его последнего визита сюда прошла целая жизнь, хотя дороги по-прежнему знакомы. После того как они заселяются в отель и оставляют вещи в номере, они снова спускаются к машине. В итоге они действительно обедают в той самой мексиканской забегаловке, и Савамура делает снимок своей еды, выкладывает его в инстаграм и отмечает Курамочи в явном намёке на своё превосходство. Казуя открывает своё приложение и оставляет под фото комментарий в виде подмигивающего смайлика, становясь первым комментатором. Он смеётся, когда Савамура поднимает на него взгляд с заговорщической ухмылкой. Они спускаются к стадиону Рэйли Филд по мосту Тауэр Бридж Гейтвей, пытаясь переварить слишком сытный обед. На поле вот-вот начнётся матч Малой лиги, поэтому они платят по два доллара за билеты, чтобы попасть на стадион, и бросают ещё доллар в автомат, покупая пачку конфет. — Я думал, ты не любишь смотреть бейсбол, — говорит Казуя, засунув руки в карманы, пока они выбирают места в зоне третьей базы, двумя рядами позади ближайших зрителей. Оба закидывают ноги на спинки кресел перед ними, откидываются назад и по очереди передают друг другу пакетик M&M’s с арахисом. — Я помню, каким это было для меня, — отвечает Савамура, не сводя глаз с питчера. На его нижней губе растянулась шоколадная клякса. — Кидал мяч изо всех сил и надеялся, что он попадёт хоть где-то рядом с кетчером. Странно, что я уже достаточно взрослый, чтобы испытывать ностальгию. — Не думаю, что стоит ностальгировать по тому жалкому состоянию, в котором был твой фастбол, когда мы впервые взялись за тебя, — Казуя ловко выхватывает пакет с конфетами, трясёт его, чтобы вытряхнуть себе в ладонь три драже, и снова протягивает Савамуре. — «Фастбол на всю жизнь!» — вот что ты сказал, когда я спросил, что ты можешь бросать. — Я тогда ещё ничего не знал! — Савамура указывает на питчера — девушку, которая каждый раз вдавливает носком землю, прежде чем сделать подачу. — Она такая же. Просто бросает так быстро, как может, держит мяч так, как ей удобнее. — Он подаётся вперёд, с лёгкостью сгибаясь в талии, но при этом оставляя ноги на прежнем месте. — Это волнительно — так подавать. — Он шевелит пальцами в кроссовках, затем снова откидывается назад в кресле, довольный растяжкой. — Но не так волнительно, как будет стоять на горке и подавать тебе на стадионе AT&T! — А знаешь, что было бы ещё круче? — Казуя наклоняет бейсболку набок, а Савамура с любопытством склоняет голову. — Подать свой первый мяч за «Сан-Франциско Джайентс» в финале Мировой серии. Савамура улыбается ему так, как улыбается, когда Казуя даёт ему знак на одну из самых подлых подач — такую, что даже бывалый бэттер начнёт нервничать. — Мне нравится, как это звучит! Они не остаются на весь матч, уходят во время перерыва перед седьмым иннингом, чтобы вернуться в отель и переодеться. Савамура усаживает Казую на край одной из двух кроватей в номере, аккуратно зачёсывает ему волосы назад, едва пройдясь расческой по собственной растрёпанной шевелюре, и собирает основную массу волос в привычный узел. Яркая оранжевая резинка выделяется среди всех оттенков коричневого в волосах Казуи. — Знаешь, в интернете все считают, что ты выглядишь круто вот так, — Савамура приглаживает его бакенбарды большими пальцами. — А разве я не крут? — Казуя разводит руки в стороны, удерживая равновесие, когда его немного тянет назад. Савамура, застёгивая последние пуговицы рубашки, из-под которой на шее виден краешек футболки, бросает на него задумчивый взгляд. — Ты крут, когда ловишь подачи, — говорит он, будто делает одолжение. — И когда отбиваешь! Казуя усмехается. — Это то, чем я занимаюсь большую часть времени с марта по октябрь. — Он смотрит на Савамуру поверх оправы очков. — А когда крут ты? — Не знаю, — Савамура пожимает плечами. — Может, я самый крутой, когда я — ас! — Он упирает руки в бока и сияет. — В такие моменты я чувствую себя круче всего! Казуя хмыкает, поднимаясь с кровати. — Если ты так говоришь! — В любом случае, какая разница, да? — Савамура копается в воротнике рубашки, и Казуя, шагнув вперёд, поправляет его сам, задерживаясь, кладёт ладонь Савамуре на плечо. Тот смотрит на него сияющим взглядом. — Я крут для тебя, для наших друзей… — Я видел, как ты поёшь песни AKB48 в одних трусах, зависая вниз головой с дивана с мангой в руках. Ты не крут для меня… — И Кевин тоже считает, что я крут! — Савамура без тени смущения игнорирует его перебивание. — Так что, может, я круче всего, когда я с теми, кого люблю больше всего! — Кто такой Кевин? — Казуя скользит ладонью вниз по груди Савамуры, ощущая под рукой твёрдые мышцы. — Мне стоит ревновать? — Это сын нашего соседа! — возмущённо восклицает Савамура. — Я вижу его почти каждое утро, когда бегаю! — Он отталкивает Казую. — Тебе никогда не придётся меня ревновать! Разве я не доказал, что кроме тебя никого не вижу?! Лицо Савамуры порозовело от раздражения, а брови хмуро сдвинуты, так что Казуя просто тычет в самую глубокую складку указательным пальцем, ухмыляясь. — То, что ты несёшь такие слащавые вещи с такой лёгкостью, самое некрутое в тебе. — В том, чтобы честно говорить о своих чувствах, нет ничего некрутого, — парирует Савамура, но выражение его лица смягчается. В итоге они задерживаются в отеле ещё на двадцать минут, зацеловав друг друга до красноты губ, а Савамуре приходится заново поправлять причёску Казуи. Текущий состав River Cats устроил вечеринку в честь дня рождения Джексона в одном из клубов, куда Казуя заходил пару раз, когда ещё играл за команду. Датчи с утра перед выездом из Сан-Франциско сбросил ему сообщение, что они забронировали VIP-столик в конце клуба, чтобы было своё место посреди хаоса ночной тусовки в субботу. Казуя без проблем показывает охраннику ID, а вот Савамура неуклюже копается в бумажнике, потому что ещё не привык к тому, что теперь нужно предъявлять удостоверение, чтобы доказать свой возраст. — Я никогда не был в таких местах! — Савамура кричит, пытаясь перекричать музыку, а Казуя цепляет его за кожаный ремень пальцем, чтобы не потерять в толпе. До столика они добираются довольно быстро, как только минуют танцпол. Голос Датчи раздаётся даже поверх басов, и Казуя совершенно не продумал, как будет представлять им Савамуру. Он постукивает костяшками пальцев по столу, скользя на восьмиугольную скамью-кабинку, а Савамура плюхается рядом, расплываясь в улыбке, хотя его взгляд всё ещё мечется по клубу, впитывая неоновые вспышки и лёгкую дымку от работающей дым-машины. — Добрались! — Датчи радостно вопит, дёргая Джексона за футболку, чтобы привлечь внимание. — Гляньте-ка, кто вернулся из большого города — Миюки собственной персоной! — Сакраменто тоже большой город, — отвечает Казуя, но принимает протянутый кулак Датчи и передаёт через стол подарочный пакет с бутылкой бурбона, который две ночи назад порекомендовал отец Савамуры. — С днём рождения. — Спасибо, чувак! — Джексон улыбается, и Казуя замечает, что тот уже далеко за гранью простого подпития. Он протягивает руку Савамуре. — И вот он, сам Эйдзюн Савамура, собственной персоной! Рад, что ты смог прийти! — Приятно познакомиться! — Савамура отчеканивает на безупречном английском, которому Казуя пока так и не смог научиться. — С днём рождения! Джексон смеётся, принимая пакет и добавляя его к остальной куче подарков, а затем протягивает Савамуре рюмку. — Ты пьёшь или сегодня водитель для вот этого гигантского пьяницы, которого притащил с собой? Савамура принимает рюмку с ухмылкой, а Датчи весело улюлюкает, когда Джеймсон, держа бутылку текилы, представляет себя Савамуре и наполняет его рюмку до краёв. Савамура бросает на Казую короткий вопросительный взгляд, пока Джеймсон разливает новые шоты для Датчи и остальных за столом, половина из которых — парни, с которыми Казуя ещё не знаком и которые, видимо, присоединились к команде за последний год. Казуя вопросительно приподнимает бровь, и Савамура ловко крутит рюмку в пальцах, так что текила внутри почти не шевелится — настолько уверенно и твёрдо он держит её. — Если ты начнёшь делать что-то слишком смешное в пьяном виде, — Казуя наклоняется, чтобы прошептать на ухо Савамуре, — я всё запишу и отправлю Крису-сану. — Миюки Казуя! — восклицает Савамура, но в этот момент Джексон поднимает рюмку, и Савамура вовлекается в тост. Казуя отходит к бару за стаканом воды, а когда возвращается, Савамура уже глубже уселся в кабинку, заняв его место и увлечённо болтая с Джеймсоном. Датчи мечется между ними, пытаясь как-то вырваться из их разговора. Казуя садится обратно и кладёт руку на бедро Савамуры, играя с швом на его облегающих джинсах, пока люди постепенно поднимаются из-за стола и уходят танцевать. Вскоре за столом остаются только Джеймсон, Савамура и Казуя. Первые двое всё ещё в разговоре, а Казуя просто наблюдает за бывшими товарищами по команде, которые танцуют не в такт, пьяно покачиваясь под музыку. Джеймсон извиняется и уходит в туалет, и Савамура, оставшись без собеседника и уже на третьем или четвёртом шоте, склоняет голову на плечо Казуи. Его ноги отбивают ритм под музыку, а глаза бегают по танцполу, цепляясь за детали. — У тебя хорошие друзья, — говорит он с лёгкой, но заметной медлительностью в голосе. — Ага, — кивает Казуя, а потом показывает на Датчи, который флиртует с двумя девушками у бара, держа в каждой руке по коктейлю и, по всей видимости, пытаясь одновременно взять у обеих номера. — Кроме Датчи. Он совсем не хороший. — Я не понимаю, ты шутишь или нет, — Савамура медленно моргает, поднимая голову с плеча Казуи, а тот смеётся. — Но здесь лучше. — Лучше, чем где? — Чем в прошлый раз. В караоке-баре. Казуя уже хочет спросить, что он имеет в виду, но будто почувствовав, что его только что обсуждали, Датчи вдруг поворачивается и замечает их за столом. Он начинает активно жестикулировать, призывая их выйти на танцпол. Савамура это замечает, криво усмехается и, не спрашивая, берет почти пустую чашку с водой Казуи и допивает остатки. — Я не умею танцевать, — признаётся он. — Я тоже, — говорит Казуя и мотает головой в сторону Датчи, но это лишь заставляет того бросить девушек и подскочить обратно к столику. — Не будьте занудами! — восклицает он, хватает их за руки и тянет на танцпол. — Чтобы тусоваться, пить не обязательно, Кей! Он буквально вытаскивает их из-за стола, Казуя сопротивляется, Савамура наполовину смеётся, наполовину падает, и вскоре Датчи бросает их, потому что те самые девушки цепляются за подол его рубашки и утаскивают его обратно к себе. Он кидает Казуе озорной взгляд в стиле «ну а что поделать?», и Казуя закатывает глаза, автоматически прижимая Савамуру ближе, когда вокруг начинает сгущаться толпа — включили более медленную песню. — Я всё ещё не умею танцевать, — шепчет Савамура на ухо Казуе. От него пахнет текилой и мятной зубной пастой, а рука, лёгким прикосновением лежащая у Казуи на бедре, жжёт как клеймо. — Хочешь попробовать? В его голосе, слегка пьяном и растянутом, звучит что-то почти осторожно-застенчивое, и та часть Казуи, которая хочет сделать Савамуру счастливым так же сильно, как Савамура делает счастливым его, оказывается сильнее той, что тянет к осмотрительности. — Конечно, — отвечает Казуя, скользя взглядом по танцполу. Никто на них не смотрит. Здесь они — просто часть толпы, никто, и не имеет значения, если он сделает шаг ближе к Савамуре, позволяя их бёдрам двигаться в унисон с музыкой. Жарко, запах пота и духов кружит голову. Немного затуманенный, Казуя задумывается, так ли чувствуют себя пьяные люди, когда весь мир кажется мягче, а сердце бешено колотится в такт музыке. В его тонком свитере нестерпимо жарко, и когда он задирает голову, чтобы взглянуть на Савамуру, на его лице блестит тонкая плёнка пота. Савамура смотрит в ответ, а затем его пальцы медленно скользят по рёбрам Казуи, поднимаясь вверх, затем перемещаются на плечо, спускаются вниз по рукаву и, наконец, обхватывают его ладонь. Толпа всё сильнее сжимает их, не оставляя даже мельчайшего пространства между их телами, и Казуя резко вдыхает, когда бедро Савамуры скользит по его паху. — Это легко, — шепчет Савамура низким голосом. Казуя закрывает глаза, не отвечая, слишком погружённый в то, как хорошо Савамура ощущается рядом, в простое удовольствие этого момента. Обычный страх показывать чувства на публике тонет в оглушительной громкости музыки. Одна песня сменяется другой, и прижатый к Савамуре, Казуя чувствует его гулкое сердце. — Ты в порядке? — насмешливо спрашивает он, не зная, услышит ли Савамура, потому что слова растворяются в тепле его шеи. Казуя видит, как движется кадык Савамуры, как капли пота мерцают в пульсирующем свете. — У тебя сердце колотится. — Конечно! — Савамура кричит прямо в ухо Казуи, перестаёт раскачиваться и кладёт ладонь ему на затылок, ожидая, пока их взгляды встретятся. — Я танцую с тобой! Я никогда раньше не мог себе этого позволить! Остается несказанным «я и не думал, что ты мне позволишь», когда он сжимает Казую крепче, хотя казалось, что ближе уже просто некуда. — Я не слишком хороший танцор, — Казуя уклоняется от подтекста, уже прокручивая в голове десяток оправданий на случай, если ребята что-то заметят. Хотя, они все так пьяны, что вряд ли вспомнят, с кем танцевали, не говоря уже о том, что делал Казуя. — Я лучше в других вещах. Глаза Савамуры вспыхивают, и у Казуи внутри всё сжимается от желания. — Казуя, я хочу… — Савамура прикусывает губу. — Мне так хочется поцеловать тебя прямо сейчас. — Не посреди танцпола, — Казуя дразнит его, следя, чтобы Савамура его услышал, но голос звучит хрипло, выдавая слишком многое. — Тогда давай найдём другое место, — отвечает Савамура, и его слова почти тонут в смене трека, но Казуя читает по его губам безошибочно — он делает это уже много лет. — Я думал, ты хотел потанцевать, — Казуя притворяется непонимающим, но позволяет Савамуре увести себя к задней части клуба, туда, где тени самые густые. Савамура прижимает его к стене и целует, закрывая собой обзор на танцпол. Его язык скользит в рот Казуи, горький от алкоголя, и Казуя вздрагивает от вспышки электричества, пробежавшей по позвоночнику и осевшей внизу спины. — Это ужасная идея, — бормочет он, касаясь подбородка Савамуры, но его руки уже хватают тонкую ткань рубашки, сминая её в пальцах. — Возможно, — соглашается Савамура. — Хочешь, чтобы я остановился? Он полностью замирает, губы чуть подрагивают, пока он ждёт ответа. И… Та внимательность, с которой Савамура всегда проверяет границы, всегда даёт Казуе пространство сказать «нет», заставляет его влюбляться ещё сильнее. Казуя оглядывается и замечает дверь, ведущую наружу — на боковую террасу, где когда-то сидел с Джеймсоном, пока тот курил. Он дёргает Савамуру за руку, торопясь туда, и едва тот понимает, куда они идут, он первым толкается в дверь, загоняя Казую спиной в холодный кирпич с тем же пылом, что и прежде. — Это было разрешение? — спрашивает Савамура, замирая прямо перед тем, как снова поцеловать Казую, его дыхание горячее на влажных губах Казуи. — Да, — отвечает Казуя. — Развлекайся, идиот. И тут же он приподнимается на носках, снова сминая их губы в поцелуе. На несколько минут Казуя теряет себя, полностью поглощённый Савамурой, но вскоре отстраняется, когда слышит, как открывается боковая дверь и кто-то зовёт его по имени. Это Датчи. Савамура тяжело дышит, прижимая Казую к стене, его губы покрасневшие, искусанные, опухшие от укусов Казуи. Казуя уверен, что сам выглядит так же. — Мы здесь, — выдыхает он, стараясь перевести дыхание. Савамура лишь глухо стонет и снова роняет голову ему на плечо, слегка двигаясь вперёд, подчёркивая своё состояние — оба уже наполовину возбуждены в своих джинсах. Казуя отводит Савамуру немного в сторону и вздрагивает, внезапно осознав, насколько прохладен вечерний воздух. Он ждёт, пока Датчи выйдет на улицу, оглядываясь в поисках них. Наконец, он их замечает, прищуривается, приближается и, увидев Савамуру, смотрит на него с лёгким беспокойством. — Он в порядке? — Просто перебрал немного, — отвечает Казуя, теперь уже ровнее, голос почти нормальный. Он благодарен темноте, скрывающей то, что при свете было бы очевидно. — Через минуту ему полегчает. Диско-шары и текила — плохое сочетание. — Ага, Кёртиса они вырубили минут десять назад. Он спереди с Джеймсоном, — смеётся Датчи. — Он тоже придёт в себя, как только поест. Он хлопает Савамуру по спине несколько раз. — Мы подумываем смотаться в закусочную за жирной едой. — Звучит как план, — Казуя сглатывает. — Дайте нам пару минут, и мы встретимся с вами у входа. — Конечно, конечно, — кивает Датчи. — Нам всё равно столько же понадобится, чтобы собрать Джексона, так что не торопитесь. Когда он уходит, Казуя обхватывает Савамуру за талию. — Ты же не настолько пьян, чтобы не слезть с меня, да? — Нет, — Савамура звучит почти робко. — Я не так уж много выпил. — Четырёх шотов хватило бы, чтобы Курамочи отрубился в туалете, — замечает Казуя с лёгкой усмешкой. — А мы ведь даже не ужинали. Савамура вздрагивает, когда пальцы Казуи начинают нежно массировать напряжённые мышцы его бока. — Прости, — шепчет он. Казуя так не готов к этим словам, что его рука замирает на бедре Савамуры. — За что? — спрашивает он, обхватывая ладонью щёку Савамуры, поднимая его голову, чтобы заглянуть в глаза. — В прошлый раз, когда я целовал тебя в таком месте, — голос Савамуры звучит чуть более невнятно, чем раньше, — ты порвал со мной. Казуя замирает, вспоминая, что говорил Аотсуки о том, как Савамуре пришлось собирать себя по кусочкам. Савамура так хорошо умеет улыбаться, так уверенно смотрит вперёд, что Казуя позволил себе не замечать трещины, которые он сам в нём оставил. Они заделаны золотом, как в кинцуги, но просто своим присутствием Казуя не может заставить их исчезнуть. — Савамура, это было… — Я хотел переписать этот момент, — губы Савамуры дрожат. — Хотел заменить его новым воспоминанием, где я не теряю тебя в конце… Казуя запечатывает эти слова поцелуем — глубоким, требовательным, настолько отчаянным, чтобы Савамура ни на секунду не подумал, что Казуя когда-либо снова его отпустит. Когда они наконец отстраняются, запыхавшиеся, сражённые эмоциями, Казуя хрипло произносит: — Теперь у нас у обоих подписаны профессиональные контракты. Шум клуба приглушён металлической дверью, и Казуе кажется, что они с Савамурой здесь одни, за километры от всего остального мира. — Ни один из нас никуда не денется. Официально, по бейсбольным правилам, да? — Он опирается о стену, потому что ноги почти не держат. — Ты не потеряешь меня. Не как в прошлый раз. Я знаю, куда ведёт этот путь. Он улыбается Савамуре и добавляет: — Ты не один. Я… — Он тяжело выдыхает. — Чёрт, Савамура, я переехал в другую страну и отверг три отличных предложения от команд-новичков, потому что надеялся, что ты всё ещё мечтаешь играть со мной в Сан-Франциско, понимаешь? — Я знаю! — Савамура в отчаянии почти кричит, а в его глазах блестят слёзы. — Моя голова это понимает, но иногда моему сердцу всё ещё больно! — Да, — говорит Казуя и вспоминает, как не хотел ехать в Сакраменто без Савамуры, как в глубине души его терзал иррациональный страх, что он вернётся в пустой дом. — Я понимаю. Он зарывает пальцы в волосы на затылке Савамуры. — Я буду напоминать тебе, Эйдзюн. Когда бы ты ни захотел, я напомню. Телефон Казуи начинает звонить, и он неловко хватает его, чтобы ответить. — Алло? — Мы все уже снаружи! — раздаётся крик Джексона, и Казуя тут же отдёргивает телефон от уха от такой громкости. Глаза Савамуры всё ещё немного влажные, но он вдруг расплывается в широкой улыбке, и у Казуи с груди спадает напряжение при виде этого. — Где вы там застряли? Датчи сказал, что вы идёте с нами! — Сейчас будем, — отвечает Казуя и тут же вешает трубку, прежде чем Джексон успеет заорать снова, именинник или нет. Он смотрит на Савамуру. — Если хочешь, я могу перезвонить и сказать, что тебе плохо и ты не пойдёшь. — Нет, — Савамура всё ещё улыбается. — Мне отлично. Он сжимает руку Казуи. — На самом деле, мне сейчас просто замечательно. Казуя ухмыляется в ответ. — Это хорошо. А то было бы неловко, если бы ты не смог держать алкоголь после того, как настаивал на том, чтобы пить шот за шотом с Датчи. Он направляется к металлической двери. — Казуя! Казуя останавливается и оборачивается. — Мм? Савамура стоит там, воротник его рубашки сбился набок, волосы растрёпаны, а улыбка настолько широкая, что Казуя видит все его зубы. — В любое время, когда я захочу? Казуя смотрит на него, слегка удивлённый, а затем поднимает бровь. — Именно так я и сказал. — Отлично, — твёрдо говорит Савамура, проводя рукой по волосам. — Тогда пошли. — Заберём куртки, — говорит Казуя и открывает дверь, откуда их сразу оглушает музыка из клуба. В закусочной все, кроме Казуи, заказывают еды намного больше, чем могут съесть. Джеймсон берёт целое блюдо картошки фри, рассчитанное на семью из четырёх человек, и яростно охраняет его, отгоняя руки тех, кто пытается стащить хоть одну, шипя, пока выливает на гору картошки целую бутылку кетчупа. — Это же просто картошка! — жалуется Джексон с набитым ртом, откусывая кусок своего жареного стейка. Он утопает в каком-то белом соусе, и Казуя слегка пугается одной мысли о количестве соли в этом блюде. — Поделись! — Ни за что, — заявляет Джеймсон. — Я страдал! — Да ты как будто Бога видишь, когда ешь! — возмущается Джексон. Датчи незаметно крадёт пару картофелин, пока Джеймсон отвлекается на Джексона, подмигивая Казуе, прежде чем слизать кетчуп с пальцев, уничтожая улики. — Моя жена на низкоуглеводной диете, — с мученическим видом говорит Джеймсон, запихивая в рот ещё горсть картошки. — Я тоже отказался от фастфуда в знак солидарности. Это худшее, что было в моей жизни! — Это любовь, — философски замечает Джексон, кренясь в сторону, пока пытается разрезать ещё один кусок своего «чудо-стейка». — Я никогда не встречал картошку фри, которая не принадлежала бы моему желудку. — По-моему, это круто! — с восхищением говорит Савамура, шумно потягивая газировку. — Это так романтично, что ей не приходится делать это в одиночку! Датчи фыркает, а один из новичков, кажется, его зовут Кёртис, указывает на Савамуру вилкой. — Ты из тех парней, из-за которых все остальные выглядят плохо, да? Казуя едва сдерживает смех, прикрывая рот рукой, пока Савамура яростно протестует. — Не переживай, быть хорошим парнем — это не преступление, — говорит Джексон, кладя руки на плечи Джеймсона и Савамуры с преувеличенно мудрым видом, очевидно, слишком пьяный для серьёзных бесед. Затем он поворачивается к Казуе. — Вы надолго в Сакраменто? Только на одну ночь? — Мы собирались поехать обратно окольным путём завтра, — отвечает Казуя. — Савамура хотел посмотреть кое-какие достопримечательности. — Вам стоит сделать кучу фотографий на обратном пути в Сан-Франциско, чтобы хоть как-то заполнить инстаграм Кея, — говорит Джеймсон. — Жутковато, когда аккаунт без единой фотки лайкает случайные посты. Такое ощущение, будто меня преследует криптид. Датчи громко смеётся, а Казуя ухмыляется. — Мы не так далеко от местных золотых рудников, если вам интересна история Калифорнии. Правда, это немного не по пути, в другую сторону, но… Савамура, только что откусивший огромный кусок сэндвича с сыром, тут же оживляется. Казуя посмеивается, бросая Джеймсону заговорщицкий взгляд. — Он точно «в теме истории», — затем он смотрит на Савамуру, который включил режим «щенячьи глаза» на полную мощность. — Хотя звучит скучновато, не так ли? — Нет! — Савамура хватает Казую за локоть. — Миюки Казуя, мы можем поехать на экскурсию по золотым рудникам?! — Ты хоть что-нибудь знаешь о золотых рудниках? — с сомнением спрашивает Казуя. Савамура насупливается и начинает трясти его. — Нет, но именно поэтому я и хочу поехать! Я теперь живу в Калифорнии и собираюсь тут остаться надолго! Казуя поднимает руки в примиряющем жесте и улыбается — Савамура, как всегда, искренен и увлечён, и, по мнению Казуи, это лишь добавляет ему очарования. — Ладно, ладно, что угодно, — уступает он. — Только не надо кричать на весь ресторан про свои планы на жительство. Он видит, как Савамура едва сдерживает желание съязвить про то, кто из них двоих действительно громче в решающие моменты, и отворачивается, чтобы скрыть румянец, когда Савамура расплывается в лучезарной улыбке от его лёгкой капитуляции. — Ого, — с усмешкой говорит Датчи, когда Джексон затягивает Савамуру в очередной спор о технике подачи. — Никогда не видел, чтобы кто-то так быстро сдавался, если только это не их жена. Он кивает в сторону Джеймсона, который продолжает поглощать картошку фри с кетчупом, словно не ел несколько дней. — Ну, или как Джеймсон с углеводами. Датчи тянется украсть ещё одну картофелину, но на этот раз его останавливает рука Джеймсона, защищающая его драгоценный запас. У Казуи под столом сжимаются руки. Тёплая, уютная радость, что копилась в нём весь вечер, испаряется в одно мгновение, сменяясь липким страхом разоблачения, который ему удалось подавить в клубе, когда Савамура был так близко. Он натягивает слабую ухмылку в сторону Датчи. — Серьёзно? — Он смотрит в стакан с водой, где лёд тает слишком медленно в прохладе кондиционированного зала. Он совсем забыл сказать официанту, что предпочитает воду комнатной температуры. — Ну, теперь видел. Поздравляю. Датчи пристально изучает его лицо, задумчиво почесывает бороду, затем бросает мимолётный взгляд на Савамуру, а после снова смотрит на Казую. Видно, что он что-то обдумывает, прежде чем наконец говорит: — Так вот почему за всё время, что ты играл с нами, ни одна девушка так и не смогла тебя закадрить? Казуя прекрасно осознаёт, где он и кто его окружает. Джеймсон и Джексон увлечены спором с Савамурой, а остальные парни погружены в свои разговоры. Это шанс быть честным. А честность никогда не была его сильной стороной. Казуя пришёл к решению, что не хочет жить дальше без Савамуры, постепенно, шаг за шагом. А когда он наконец это осознал, то задумался о будущем — когда их отношения могут стать лишь сноской в их общей истории бейсбола. Глупо, но ради того, чтобы набраться смелости, он сознательно избегал мыслей обо всех промежуточных шагах. О том, сколько раз ему придётся решать, что сказать, снова и снова. О том, что один неверный шаг может выбить почву из-под ног их обоих. О том, что ему придётся делать каминг-аут снова и снова, и что каждый раз это будет так же сложно, как в первый. — Что, если так и было? — спрашивает он лёгким тоном. В его ушах громко гремит ритм, словно фанаты соперников затянули боевую песню прямо у кромки поля. — Тогда я, наверное, пересмотрел бы свой план познакомить тебя с моей сестрой, — невозмутимо отвечает Датчи. Он обмакивает куриный наггетс в застывший соус барбекю и с аппетитом откусывает. — Ты полностью в её вкусе. Красивый, иностранец, спортсмен… эмоционально недоступный. Кислотное жжение в горле Казуи чуть ослабевает, но сердце всё ещё колотится так громко, что он почти не слышит Датчи. Громче, чем музыка в ночном клубе. — Я даже не знаю, что это значит, — тихо говорит он. — Эмоционально недоступный? Ну, это значило, что я думал, будто ты из тех, кто предпочитает случайные связи на одну ночь и избегает таких вещей, как чувства и отношения… — Он замолкает, роняя оставшуюся половину куриного крыла, и придвигает стакан Казуи чуть ближе. — Выпей, Кей, ты выглядишь… Казуя снова смотрит в свой стакан, избегая взгляда Датчи. — Нет, это не… — Затем он чувствует тепло у своего бедра. Это Савамура, он прижимает ногу к его ноге, поддерживая его единственным доступным способом здесь, в переполненной закусочной. — Это не обо мне. Ты… — О, — Датчи чмокает губами. — Да всё норм, чувак. Живи, как хочешь, знаешь? — И всё? — Казуя выдыхает нервный смешок и сжимает ногу Савамуры под столом так сильно, что, наверное, оставит след. Датчи снова пристально смотрит на него, обдумывая что-то, а потом, наконец, кивает. — Ага, и всё. Он снова толкает стакан Казуи, и на этот раз тот подносит губы к соломинке и делает ледяной глоток. — Прости, чувак, мне не стоило так ставить тебя в неловкое положение. — Он поднимает куриный стрипс, теперь уже лениво макая его в медово-горчичный соус. — Я не подумал. Это мой косяк. — Да… — Казуя пожимает плечами. — Наверное, мне стоит к этому привыкнуть. — Привыкнуть к чему? — спрашивает Джеймсон, когда их разговор с Савамурой и Джексоном ненадолго затихает. Казуя откидывается на спинку сиденья, делая вид, что расслаблен, и отпускает ногу Савамуры, чтобы закинуть руки за голову. — К поездкам во все исторические места, куда Савамура будет таскать меня вверх и вниз по всему побережью Калифорнии, — отвечает он. — Ты просто жалуешься, чтобы меня позлить! — Савамура толкает его плечом. — Это справедливо, учитывая, как часто ты… — Казуя смеётся, прерываясь на полуслове, когда Савамура бросает на него раздражённый кошачий взгляд. Смех звучит чуть громче, чем должен, — это не просто веселье, но и облегчение от того, что ещё одно препятствие осталось позади. Они не выходят из закусочной до трёх утра, наконец расплатившись по огромному чеку. — Наверное, не стоило брать тот последний молочный коктейль, — стонет Джеймсон, потирая живот. — Настоящая проблема, скорее всего, была во втором семейном ведре картошки фри, — замечает Казуя. — Не порть ему триумф, — укоряет его Датчи, бросая руку Казуе на плечо. В этом жесте нет ни капли сомнения, и Казуя улыбается. — Оно того стоило, — заявляет Джеймсон, и все смеются. По дороге к клубу, где ждут их машины, рядом с Казуей оказывается Джексон. — Спасибо, что приехал, — говорит он. — Было реально круто снова тебя увидеть, даже если мне так и не удалось заставить тебя снова поработать над моими подачами. — Поверь, это было не из-за тебя, — отвечает Казуя. — Мне просто нужно было выигрывать игры, так что пришлось сделать твои подачи хоть немного пригодными. Он смягчает слова лёгкой улыбкой, но его английский теперь достаточно хорош, чтобы Джексон понял тон. — Я тебя понял, Кей. — Джексон засовывает руки в карманы своего куртки с флисовой подкладкой. — Не пропадай! Мне бы хотелось время от времени узнавать, чем ты занят. — Скорее всего, всё тем же бейсболом, — пожимает плечами Казуя, глядя на Джеймсона, который разговаривает по телефону со своей женой, извиняясь, что не позвонил раньше. — А чем же ещё? — Савамура сказал, что вы весной собираетесь завести сад, — усмехается Джексон. — Хотелось бы на него посмотреть. Моя мама помешана на садоводстве. Он бросает взгляд на Савамуру, который увлечённо рассказывает Датчи и Кёртису о самурайском фильме, который они с Казуей смотрели в кино, когда были в Японии. Кёртис, к слову, уже отошёл после того, как поспал, уткнувшись в стакан с молочным коктейлем «Орео». — Вы живёте вместе. — Да, — отвечает Казуя. И, поскольку он уже сделал это однажды сегодня, он чувствует себя достаточно онемевшим, чтобы просто сорвать пластырь. — Он мой… «Парень» звучит недостаточно сильно, вдруг осознаёт Казуя. Это слово не охватывает всего, чем для него является Савамура. — Он не сосед по дому. — Он облизывает губы. — Не только сосед. Джексон кивает, как будто Казуя просто подтверждает то, что он уже давно понял. — Мы знаем друг друга не так уж долго, но я никогда не видел, чтобы ты смотрел на кого-то так, как на него. — Он разворачивается, идёт спиной вперёд, чтобы видеть Казую. — Вы оба чертовски хороши в бейсболе. Вы не те игроки, которых команда хотела бы потерять. Казуя поднимает взгляд к ночному небу. Вечер ясный, и, хотя на улице прохладно, здесь явно не так холодно, как сейчас наверняка в Токио. — Именно на это я и рассчитываю, — признаётся он. — Не прямо сейчас, но… — Ты никогда не делаешь что-то наполовину, — говорит Джексон, и в его голосе звучит уважение. Казуя опускает взгляд от тонкого полумесяца на небе и снова встречается с ним глазами. — Быть первым — это большое давление. — Быть никем — тоже большое давление, — отвечает Казуя. — Давление есть всегда. Всё время. Он устал — во всех смыслах — и больше всего на свете хочет свернуться калачиком рядом с Савамурой в одной из тех двух кроватей, в какую они в итоге свалятся, и спать до самого выселения из отеля. Сегодня он уже сделал достаточно рискованных шагов. — Я буду за тебя болеть, — говорит Джексон, всё ещё двигаясь спиной вперёд. Похоже, он уже почти протрезвел. — Солидарность питчера и кетчера и всё такое. Казуя не знает, что на это ответить, но уголок его губ едва заметно приподнимается, и этого достаточно для Джексона, который резко разворачивается и с разбега запрыгивает на спину Датчи, почти опрокидывая их обоих на тротуар. — Что случилось в ресторане? — спрашивает Савамура, когда они уже попрощались и сели в машину Казуи, чтобы поехать обратно в отель. Он сидит на пассажирском сиденье, уже пристёгнутый, как настоящий пример безопасного вождения, и пролистывает селфи, которые сделал в клубе до того, как все разошлись по танцполу, а также фотографии их заказов из закусочной. — Ты напрягся! Но я не мог одновременно слушать и твой разговор, и свой! — Датчи спрашивал о нас, — говорит Казуя, включая двигатель. Радио оживает слишком резко, не к месту, и он тут же выключает его, прежде чем певец успевает выдать больше двух строк. — Обо мне, наверное. Савамура отрывается от экрана телефона и смотрит на него. — Он воспринял это нормально, — продолжает Казуя. Он снимает очки и трет глаза. — Так же, как и Джексон. Все, кому я пока что сказал, приняли это нормально. Я… Что мне теперь с этим делать? Он устало смотрит на дорогу перед собой. До отеля всего десять минут, но он хотел бы, чтобы они уже были там. — А что ты сам хочешь сделать? — спрашивает Савамура. Он тянется к руке Казуи, и тот не останавливает себя, сжимая его пальцы, жёсткие от мозолей. — Ты рад? — спрашивает Савамура. — Да, — отвечает Казуя. Он убирает руку, снимает с ручника и выводит машину на пустую ночную дорогу. — Конечно, рад, просто… — Это не то, чего ты ожидал, — тихо заканчивает за него Савамура. — Это как с ощущением счастья. Или с тем, что ты вообще здесь, со мной. Это как спор между головой и сердцем. Голова всегда говорит, что всё пойдёт наперекосяк, а сердце говорит, что если ты рядом, то даже если это случится, всё равно всё будет хорошо. Он сильнее сжимает руль, останавливаясь на красный свет. — Каждый раз, когда что-то идёт гладко, я думаю обо всех способах, как это может обернуться против меня потом. Когда свет переключается на зелёный, он трогается с места. В салоне машины стоит тишина, нарушаемая только ровным урчанием двигателя. Казуя считает собственные вдохи, пока Савамура наконец снова не заговорит. — Может, мы это заслужили, — говорит он. — Может, это нормально, если хоть что-то будет просто, после того как всё было так трудно! Казуя хочет посмотреть на Савамуру, но держит взгляд на дороге. — Будут ещё тяжёлые моменты. Будет страшно, и нам придётся это принять! — Голос Савамуры срывается. — Но принимать хорошее, когда оно происходит, тоже нормально! — Это не мой сильный навык. — А вот я в этом эксперт, — отвечает Савамура. — Позволь мне помочь! — Эксперт, да? — Казуя сворачивает на парковку отеля, занимая первое попавшееся место. — Это как с моими бантами! — Савамура расстёгивает ремень безопасности ещё до того, как Казуя глушит мотор, его рука уже на дверной ручке. — Учись у мастера! Наконец, Казуя поворачивается к нему и видит, что Савамура смотрит на него в ответ, с надеждой в глазах и улыбкой, озаряющей всё его лицо. Савамура последовал за ним — сначала через всю страну, а потом и через океан, всегда готовый принять любые его знаки, какими бы они ни были. Может, теперь Казуе стоит стать тем, кто последует за ним? Ведь сердце Савамуры ни разу не сбивало их с пути. — Поехали со мной на свадьбу Ширасу, — говорит он. — Мы уже купили билеты на самолёт, — отвечает Савамура, ослабляя хватку на дверной ручке. — Почему ты спрашиваешь? — Нет, я имею в виду… будь моим кавалером на свадьбе Ширасу. Казуя видит момент, когда до Савамуры доходит смысл его слов: его губы приоткрываются, показывая проблеск зубов. — Напомни мне, — говорит Савамура. Казуя моргает, не понимая. — Напомни мне! — повторяет Савамура, на этот раз громче. Казуя берёт Савамуру за левую руку, подносит его ладонь к губам и целует, а затем касается губами кожи чуть выше оранжевой резинки на его запястье. — Я здесь, — говорит он. К его удивлению, Савамура расплывается в самой широкой и счастливой улыбке. — Савамура Эйдзюн снизойдёт до того, чтобы стать твоим кавалером, Миюки Казуя! — Он вырывает руку и тут же подаётся вперёд, целуя Казую в губы — неловко, сбоку, но с энтузиазмом. — И у нас должны быть одинаковые галстуки! — Думаю, тебе стоит надеть тот жёлто-чёрный, — ухмыляется Казуя. — Это будет честным предупреждением для всех, кто ещё не знаком с твоей личностью! Он смеётся, когда Савамура гримасничает, выскакивает из машины прежде, чем тот успевает схватить его за ворот свитера. Он всё ещё смеётся, когда Савамура бросается за ним в погоню, и они вбегают в почти бесшумное фойе отеля, задыхаясь от приглушённых смешков. Казуя игнорирует недовольный взгляд женщины за стойкой регистрации и принимает своё последнее решение на сегодня: решение насладиться этим моментом. Насладиться тем, как Савамура улыбается, и тем, как правильно это ощущается.

⚾

Савамура, как и следовало ожидать, влюбляется в историю золотодобычи Калифорнии за считанные часы. К тому моменту, когда они уезжают, он уже очаровал мужчину за прилавком сувенирного магазина, собрал четыре брошюры и получил рекомендации на большее количество книг, чем, по мнению Казуи, он даже сможет осилить до свадьбы и начала весенних тренировок. За рулём на обратном пути сидит Савамура, держась за руль в позиции «десять и два», как и всегда — живое воплощение правил безопасного вождения. Он фальшиво поет под песню Кэти Перри, а Казуя, высунув локоть в открытое окно, смотрит на проплывающие мимо пейзажи, пока ветер треплет ему волосы. Колома, где находится национальный парк Маршалла, лежит в часе езды в противоположную от Сан-Франциско сторону, так что они проехали только половину пути, когда Савамура начинает заметно ёрзать от необходимости сходить в туалет. Казуя уверен, что сам Савамура даже не замечает, что делает это, и сдерживает смешок. — Мне надо остановиться, — говорит Савамура. — Я заметил, — отвечает Казуя, сверяясь с картой на телефоне. — Если свернёшь на следующем повороте, там вроде есть парочка магазинов. Следующая официальная остановка — только через двадцать минут. Савамура перестраивается в правый ряд, и Казуя окончательно понимает, насколько ситуация срочная. Его губы дёргаются в улыбке при виде того, как Савамура продолжает беспокойно двигаться. В конце всё более сужающейся дороги они находят небольшой торговый центр, больше похожий на скопление частных домов, чем на магазины. Из всех зданий, когда они паркуются и выходят из машины, только у одного вывеска перевёрнута на сторону «Открыто». Магазин называется «Травяная Лавка Улыбка». Это старый уютный дом с облупившейся краской на фасаде и ярко-зелёной дверью. Когда они заходят внутрь, их окутывает густой аромат мёда, лаванды и храмовых благовоний, настолько сильный, что Савамура морщит нос, как ребёнок на своих первых похоронах. Над дверью звякает колокольчик, и пожилая женщина отрывается от журнала, чтобы приветливо улыбнуться им, её морщины глубже прорезаются в уголках глаз. — Добро пожаловать, — говорит она, распрямляясь. — Чем могу помочь? — Просто остановка по пути! — Савамура солнечно улыбается ей в ответ, засунув руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок. — У вас есть туалет? — Есть, — отвечает она. — На втором этаже, третья дверь справа, дорогой. — Спасибо! — быстро выпаливает Савамура и тут же убегает наверх, оставляя Казую ждать его на первом этаже среди полок с разной мелочёвкой. Лестница зловеще скрипит под его шагами, и Казуя качает головой, тихо посмеиваясь, затем направляется в главную комнату. В обычном доме это, скорее всего, была бы гостиная, но здесь она превращена в нечто вроде музея — полки, заполненные чаем и кристаллами, тянутся вдоль всех стен. Он задирает голову, чтобы прочитать надписи на верхних полках. — Лечебные кристаллы, — говорит он вслух. — Что это значит? — Некоторые люди считают, что кристаллы могут корректировать энергию в теле, — отвечает хозяйка магазина, откладывая журнал на стеклянную витрину перед собой. Казуя замечает, что это не просто прилавок, а витрина с крупными каменными ожерельями и цепочками. Он берёт из нижней корзины небольшой агат, переворачивая его в руках. Камень нагревается от его прикосновения. — А что думаете вы? — Думаю, — говорит она, нисколько не смущённая его скептицизмом, — что если это помогает людям верить в лучшее, то, правы они или нет, в этом нет ничего плохого. Казуя усмехается и кладёт агат обратно. — Логично. Он подходит ближе к прилавку, останавливаясь перед выбором чаёв. Кажется, здесь сотни смесей, а рядом лежат пустые пакеты на случай, если Казуя захочет сделать собственную смесь. Он редко заваривает листовой чай. Его бабушка предпочитала порошковый, а сам он вполне доволен лимонным чаем в пакетиках, с которым вырос. Но один — лимонно-имбирный — пахнет так хорошо, что Казуя зачерпывает немного в маленький бумажный пакетик и аккуратно складывает его, мысленно напоминая себе найти ситечко, когда они вернутся домой. — Это одна из наших самых популярных смесей, — говорит женщина, когда он кладёт пакетик на прилавок. — Имбирь помогает стимулировать чувства и бодрит. Хороший чай, когда нужно сосредоточиться. — Я люблю лимон, — отвечает Казуя. Он бегло оглядывает украшения в витрине, пока достаёт кошелёк из заднего кармана, даже не осознавая, что именно смотрит. Но как только его пальцы касаются кожи бумажника, взгляд резко фокусируется на золотых лозах. Всё в нём замирает. — Можно… Можете показать мне это кольцо? Он наклоняется к стеклу, указывая на украшение. Женщина одобрительно хмыкает, вытаскивает из кармана длинной юбки связку ключей и перебирает их, пока не находит нужный. — У нас их два, — говорит она, доставая кольцо, на которое указал Казуя, а затем приподнимает подставку, вытаскивая второе из глубины витрины. — Четырнадцать карат. Она раскрывает ладонь, протягивая ему оба кольца. — Их делает местная мастерица. Изабель делает много уникальных украшений для нашего магазина. Мы не так часто продаём мужские кольца, так что это последние два. Казуя берёт одно, зажав между указательным и большим пальцами. Ветки деревьев словно вырастают друг из друга, переплетаясь по краям кольца, а центр покрыт тонкими линиями листьев, цветов и побегов. Оно похоже, думает Казуя, на крошечный сад. — Они прекрасны, — произносит он. — А она… делает подгонку по размеру? Он надевает кольцо на палец, и сердце сжимается: размер идеальный. Ему нравится, как оно смотрится на руке, но ещё лучше, думает он, оно будет выглядеть на загорелой коже Савамуры летом. — Она может работать и с камнями, если вас это интересует. — Нет, мне… не нужны лишние украшения. Главное, чтобы они были прочными. Казуя ощущает вес кольца, прежде чем снова снимает его и берёт второе. Оно чуть шире, с другим, но столь же необычным узором из лоз и ветвей. — Мы занимаемся спортом. Если мы их не снимем, не хотелось бы, чтобы они сломались. Женщина задумчиво наклоняет голову. — Она делает и платиновые кольца, но они обычно менее детализированные. — Нет, — твёрдо говорит Казуя. Мысль, которая до этого лишь витала в его сознании, теперь становится кристально ясной. Он сжимает второе кольцо пальцами, затем надевает его на безымянный палец левой руки. Оно застревает на первом суставе. У Савамуры пальцы чуть тоньше, вспоминает он. Это похоже на судьбу, в которую Савамура так верит. И Казуя больше не собирается отворачиваться от неё. — Это должны быть именно они. Женщина с лёгким пониманием кивает, когда Казуя снимает кольцо и, немного колеблясь, возвращает ей. — Тогда я дам вам визитку Изабель, если вдруг понадобится ремонт, а пока заверну их для вас, пока ваш друг не закончит. — Хорошо, — говорит он. Открывает кошелёк, достаёт карту и протягивает ей. Наверху оживает водопровод, и сердце Казуи начинает бешено стучать, словно пойманный в капкан заяц. — И чай тоже. — Вы даже не спросите, сколько они стоят, прежде чем дать мне карту? — Это не важно, — отвечает он. — Можете… поторопиться? Он снова бросает взгляд на лестницу, и глаза женщины на секунду расширяются, прежде чем на её лице расплывается понимающая улыбка. — Понимаю, — снова говорит она и кладёт оба кольца в бархатный мешочек, а затем опускает его в небольшой бумажный пакет, похожий на тот, в котором лежит чай. — Вот так. Теперь выглядит, будто вы просто купили два разных вкуса! — Спасибо, — отвечает Казуя, когда она ставит пакет рядом с тем, что он наполнил лимонно-имбирным чаем. Женщина улыбается, проводя его карту через старенький терминал, используя магнитную полосу вместо чипа. — Сейчас распечатаю чек, и всё будет готово. Чек выходит из принтера в тот самый момент, когда Савамура с грохотом сбегает вниз по лестнице. Казуя убирает его в кошелёк и засовывает его обратно в задний карман. Он подхватывает обе бумажные упаковки за верхушки, пока Савамура, вытирая влажные руки о джинсы, с восхищением оглядывает комнату, полную кристаллов. — Готов ехать? — спрашивает Казуя. Пакеты ничего не весят, но в его руках они ощущаются тяжёлыми. — Я полностью готов довезти нас домой в безопасности! — бодро заявляет Савамура и на прощание весело выкрикивает «Спасибо!» женщине за прилавком, прежде чем выскочить за дверь, заставляя колокольчик снова зазвенеть. — Удачи тебе, дорогой, — говорит женщина, а Казуя ловит дверь, не давая ей захлопнуться. Он кивает ей, признавая смысл её слов, и выходит наружу, в свежий воздух, наполненный запахами трав и дождя. — Что ты купил? — спрашивает Савамура с любопытством, когда они садятся обратно в машину. Казуя быстро наклоняется через центральную консоль и застёгивает оба бумажных пакета в своём спортивном рюкзаке, желая, чтобы у него было ещё хотя бы минуту одиночества — просто взглянуть на кольца ещё раз. — Чай, — отмахивается он, но внутри него всё скручивается в узел. Кольца, думает он, ничем не отличаются от общего пиджака, или галстука, который Савамура надевает, когда нервничает. Это то же самое, что и старая резинка для волос, которую Казуя не смог выбросить, или новая оранжевая, которую он носит, несмотря на её кричащий цвет, только потому, что такая же есть на запястье Савамуры. Они ничем не отличаются. Но кольца — это большее. Это ещё одно, более значимое обещание, и напоминание, которое будет с ними всякий раз, когда они посмотрят на свои руки. — Он лимонный, — наконец говорит Казуя. Савамура выезжает с парковки обратно на узкую дорогу. — Я даже не знал, что у тебя есть ситечко для чая! — А ты вообще знаешь, как оно выглядит? — Засранец, — смеётся Савамура, прибавляя громкость радио и тут же начиная громко подпевать каждой песне, не заботясь о том, что не попадает в ноты. Казуя его любит. Он опускает взгляд на руки Савамуры, сжимающие руль, и представляет, как по его пальцу обвивается тонкая золотая лоза.

⚾

Казуя ещё несколько недель назад, до их возвращения в Сан-Франциско из предыдущей поездки в Японию, забронировал для себя и Савамуры два скромных номера в том же отеле, где должна была пройти свадьба Ширасу. Тогда это казалось пустой тратой денег, ведь им хватило бы и одного, но в Японии особенно важно было поддерживать видимость. Однако, когда они прибывают в отель, Казуя обнаруживает, что их номера были улучшены до просторных люксов на верхнем этаже. Он с недоумением уставился на консьержа, сообщившего ему об этом изменении, секунд на тридцать, пока Савамура не взял ситуацию в свои руки, весело поблагодарив мужчину, приняв ключ-карты и потащив Казую к лифту. — Такое иногда бывает, — говорит Савамура уже в лифте. — Вот это с апгрейдом номеров. — Он пожимает плечами. — Раньше меня это напрягало, потому что казалось, будто я у них что-то краду. — По дороге сюда я видел твоё лицо как минимум на трёх рекламных билбордах, — отвечает Казуя, наблюдая, как цифры этажей на дисплее растут всё выше и выше. — Ты знаменитый, питчер-ас. — Ты тоже! — хмурится Савамура. — Как думаешь, нас опять кто-то сфотографировал в аэропорту? — Кто знает? — Казуя первым выходит из лифта, катя чемодан по ковровому покрытию коридора, внимательно следя за номерами на дверях. Он останавливается у второго с конца номера — Савамура прикладывает к замку свою карточку. За дверью их встречает огромный номер, где даже королевская кровать кажется крошечной на фоне всей этой роскоши. — Мы, наверное, могли бы остановиться у твоего отца, — замечает Савамура, вталкивая Казую в комнату и оставляя чемодан прямо у входа. Он скидывает кроссовки и с разбегу падает на кровать, раскидываясь на белоснежном покрывале, будто делает ангелов на снегу. — Я знаю, что он уехал на конференцию в Иокогаму, но у тебя же остался ключ, верно? — Мне не нравится находиться в доме Тамагава, когда его там нет, — отвечает Казуя, снимая обувь и направляясь к кровати, чтобы плюхнуться рядом. Эта кровать даже больше той, что у них дома, и в ней легко можно раскинуться так же, как Савамура. — Напоминает мне детство. — Но я же был бы там с тобой, — говорит Савамура, переворачиваясь на бок и подперев голову рукой, локоть глубоко утопает в мягком матрасе. — Всё было бы совсем иначе! — Ты и так здесь. Это всего три дня, а потом мы едем в Ичиномию. — Казуя бросает взгляд в сторону двери, где оставил рюкзак. В заднем кармане лежит папка с документами, которые частично заполнил иммиграционный юрист Майклсон, но сам Казуя пока обсуждал их содержание только с Савамурой. А в одном из внутренних карманов рюкзака, надёжно спрятанный, лежит бархатный мешочек с кольцами из травяной лавки. Когда Савамура заснул в самолёте спустя пять часов после взлёта, его наушники наполовину выпали из ушей, а по подбородку стекала слюна, Казуя снова достал кольца, чтобы в тысячный раз рассмотреть их, большим пальцем проводя по выгравированным ветвям и цветам на том, что предназначалось Савамуре. Он сомневается, что подарит ему кольцо в ближайшее время, но почему-то не смог оставить их дома в сейфе. Когда он забирал паспорт, то прихватил их тоже — мягкая бархатная ткань приятно ощущалась в его грубых ладонях. — Нам нужно заехать в отделение моего банка, когда будем подбирать мне новый костюм, — говорит Савамура, прерывая его мысли. — Мне надо внести кое-какие изменения в аккаунт и поменять деньги, чтобы подготовить свадебный конверт. — Когда ты так вырос? — спрашивает Казуя, а Савамура лишь довольно улыбается сверху вниз. Свет, льющийся из огромных окон вдоль дальней стены, освещает комнату позади него, отбрасывая тень, но очерчивая его силуэт золотым сиянием. Казуя сглатывает, несмотря на пересохшее горло. — Некоторые из нас до сих пор помещаются в старые костюмы. Они поняли, что Савамуре нужен новый чёрный костюм, всего несколько дней назад, когда он попытался надеть тот, в котором ходил на интервью и публичные мероприятия весь прошлый год. Рукава пиджака и брючины оказались слишком короткими — на запястьях и щиколотках — а плечи сидели слишком плотно. — Кетчерам не нужно быть такими же высокими, как питчерам! — Савамура наклоняется вперёд, и его растрёпанные волосы, торчащие в разные стороны, обрамляют лицо, словно пушистый ореол. — Савамура Эйдзюн рос, чтобы стать великим питчером! По мнению Казуи, в Савамуре вообще слишком многое говорит об этом. Но звучало бы слишком мягко сказать это без повода, поэтому вместо этого он перекатывается на бок и скользит поверх Савамуры. Савамура словно приносит с собой солнечный свет — он вспыхивает золотыми искрами в его глазах, когда он улыбается Казуе снизу вверх, а руки автоматически ложатся на изгиб его поясницы. — Поспим, — объявляет Казуя. — Потом костюмы и банк. — Ладно, — соглашается Савамура, снимая с Казуи очки, аккуратно складывая их и дотягиваясь, чтобы положить на самый край прикроватного столика. Затем он вытаскивает резинку из волос Казуи, и они, растрёпанные после дороги, ниспадают на шею, щекоча щеки. Савамура бережно разбирает пальцами спутанные пряди, и Казуя начинает засыпать, несмотря на жар солнечного света, давящего на закрытые веки. Он почти не замечает, как рука Савамуры замирает. — Нам дарить один конверт или два? — спрашивает Савамура мягко. — Мм? — Казуя лениво приоткрывает глаза, и в его расфокусированном взгляде оказывается нежная кожа шеи Савамуры и лёгкая щетина на его подбородке, отросшая за короткое время между поездкой на такси из дома и их прибытием в Японию. Достаточно жёсткая, чтобы Казуя отказался целовать его, пока тот не побреется — не хотелось бы щеголять покрасневшим от раздражения лицом посреди дня. — Для свадебного подарка, — поясняет Савамура, и его размытые губы, оттенка розового, оказываются в поле зрения Казуи. — Один конверт или два? Казуя снова закрывает глаза. Совместный конверт был бы чётким заявлением, что они считают себя одной семьёй. Он глубоко выдыхает, и под ним Савамура вздрагивает. И в буквальном, и в переносном смысле, Казуя думает, разве они не семья? Они живут в одном доме, едят вместе, путешествуют вместе, существуют вместе. Всё это — то, что Казуя в пятнадцать лет считал невозможным. Неделю назад он попросил Ширасу посадить их рядом на банкете, а в ответ получил письмо от Кумай: всего две строчки со смайликами и короткое «окей». Он снова вспоминает о кольцах, но заставляет себя сосредоточиться на ровном, спокойном дыхании Савамуры. — Один, — говорит он, голос всё ещё сонный, и в ответ чувствует, как пальцы Савамуры возобновляют свои лёгкие движения, помогая ему окончательно провалиться в сон. Позже, когда Савамура стоит на подиуме в магазине мужской одежды, Казуя вспоминает тот день, когда впервые привёл его заказывать костюм. Тогда он боялся позволить себе этого хотеть — и даже не был уверен, хочет ли Савамура того же. Теперь же, когда портной отворачивается, Казуя выравнивает лацканы пиджака, любуясь тем, как чёрный костюм резко контрастирует с тёплым каштановым цветом волос Савамуры. Он подмигивает ему, когда тот краснеет от прикосновения. — Всегда забываю, что ты так хорошо выглядишь, — невинно замечает он. Савамура прикусывает нижнюю губу и провожает его взглядом, когда Казуя отворачивается, направляясь к стойке с галстуками — ведь у них обоих нет подходящего белого для формальной свадьбы. Два дня спустя, во второй половине дня, Ширасу и Кумай проводят свою традиционную синтоистскую церемонию в храме-музее на первом этаже отеля. Он расположен на одном конце этажа, напротив зала, где позже состоится приём. Казуя и Савамура приходят почти последними, хотя останавливаются в этом же отеле. Всё потому, что Савамура настоял на том, чтобы заплести короткие пряди у висков Казуи, чтобы они не выбивались из хвоста, но ему не понравился результат первых трёх попыток. Курамочи, явно карауливший их у входа, расплывается в улыбке, увидев их, и толкает в бок Такараду, стоящую рядом. Та оглядывается и незаметно машет им рукой. Казуя замечает и Криса, который выше большинства гостей почти на полголовы, а его волнистые тёмно-русые волосы выделяются среди тёмных оттенков. Рядом с ним стоит Тецу, скрестив руки на груди, с привычно спокойным выражением лица. Кумай в первой части церемонии одета в белое кимоно с красной подкладкой. У неё аккуратный макияж и современная укладка, убирающая волосы с лица. А когда гости переходят в банкетный зал, она переодевается в длинное и элегантное свадебное платье западного стиля. Она и Ширасу стоят у входа, приветствуя гостей. Волосы Ширасу коротко подстрижены, и он улыбается шире, чем Казуя когда-либо видел. Савамура оставляет их конверт с купюрами на столе, за которым сидит младшая сестра Кумай — точная её копия, даже с тем же слегка недовольным выражением лица. Затем он возвращается к Казуе и замечает: — Здесь столько людей, — задумчиво говорит он. — Ширасу-семпай и Кумай-семпай были довольно популярны! — Ты не знал? — Казуя лениво играет с манжетой своей рубашки. — Я не думаю о популярности! — Савамура хлопает кулаком по ладони. — Ширасу-семпай — отличный игрок в бейсбол и просто хороший человек. Это всё, что имеет значение! — Ты такой простой, — усмехается Казуя, замечая пушинку на лацкане пиджака Савамуры и смахивая её. — Рад видеть, что вы добрались, — раздаётся голос позади них, и Казуя вместе с Савамурой вздрагивают, когда Ичиносе кладёт руку каждому из них на плечо. Казуя тут же убирает руку от пиджака Савамуры. — У вас же скоро весенние сборы, да? — Мы ни за что не пропустили бы свадьбу Ширасу-семпая, капитан! — восклицает Савамура, будто в ужасе от самой мысли. — Мы видели, как расцветали их чувства! Это наш долг — увидеть, как они полностью расцветут! — Почему-то я думал, что ты с возрастом перестанешь так говорить, — задумчиво замечает Ичиносе. — Но, признаться, я рад, что ошибся. — Говорить как? — Савамура моргает, не понимая, а Казуя хихикает себе под нос, пока Савамура не бьёт его носком туфли по голени. — Мы должны быть в Скоттсдейле через десять дней, — отвечает Казуя, сдерживаясь, чтобы не потереть ушибленную ногу. — Это в Аризоне. «Сан-Франциско Джайентс» играют в Кактус Лиге, так что там у нас будут разминочные матчи. — Мы надолго уедем из дома, — задумчиво говорит Савамура. — Хорошо, что у нас есть Кевин и его отец, они присмотрят за нашими растениями! — Он поджимает губы, глубоко задумавшись, и взгляд Казуи тут же цепляется за свежие веснушки, которые появились у него вчера, когда они провели день на улице, играя в мяч в парке возле университета. Их узнали несколько школьников, и пришлось ретироваться после пары селфи. — Знаешь, я думаю, Кевин и с собаками справился бы! — Мы не заведём собаку, Савадурок, — раздражённо отвечает Казуя, чувствуя, что его только что коварно развели. Савамура ухмыляется, показывая, что просто поддразнивал его. — Вы живёте вместе? — спрашивает Ичиносе. И вот оно, знакомое чувство страха, но Казуя отгоняет его, вчитываясь в настоящее выражение Ичиносе. Тот выглядит удивлённым, но в то же время довольным. Желтые шнурки на перчатке Казуи всё ещё такие же, как те, что Ичиносе помог ему выбрать в их последнюю встречу. — С ноября, — отвечает Казуя, поправляя очки. — Хороший район. — Он делает шаг вперёд, двигаясь в очереди к молодожёнам, и замечает Криса, который уже закончил поздравлять жениха и невесту и теперь ищет их взглядом. Крис делает жест внутрь зала, и Казуя отвечает ему знаком «ОК» из указательного пальца и большого, пока тот кивает и уходит, вероятно, искать свой стол. — У нас есть гостевая комната, если вдруг окажешься в наших краях. — Он облизывает губы и осторожно добавляет: — Ну, если твоя жена будет не против остановиться у нас. Ичиносе убирает руки с их плеч. — Думаю, она будет не против, — отвечает он с такой же осторожностью. — А мне пора возвращаться к ней. Просто хотел поздороваться, пока вы снова не провернули тот же трюк, что в Мэйдзи, и не сбежали с вечеринки до её середины. — Я лично прослежу, чтобы Миюки Казуя пробыл здесь до конца, капитан! — заявляет Савамура, сжимая кулак. — Было честью снова вас увидеть! — Это всегда… интересно, — говорит Ичиносе, что явно не означает согласия. Казуя дёргает воротник галстука, сдерживая смех. Когда они доходят до начала очереди, Ширасу и Кумай поочерёдно кланяются им. — Спасибо, что проделали такой путь, — говорит Ширасу заученной фразой, но затем смотрит на них и добавляет: — Получить твоё письмо… было здорово. — Он улыбается шире. — Ты хорошо выглядишь. Америка вам обоим идёт? — Ширасу-семпай, там очень весело! Вы бы видели наши тренировочные залы! У нас их три, и Миюки Казуя говорит, что это нужно для индивидуальных занятий с тренерами, но я думаю, что ты мог бы— Казуя кладёт ладонь на рот Савамуры. — Тише. Савамура что-то бормочет сквозь его ладонь, потом с хмурым взглядом убирает её. — Любой голос, которым я говорю, это тихий голос! — Спорно, — отзывается Казуя, и Кумай смеётся. — Вы двое совершенно одинаковые, — замечает она. Савамура смотрит на неё с любопытством, и она качает головой. — С тобой рядом Миюки получает больше удовольствия. Казуя краснеет и отводит взгляд. — Вам, наверное, нужно продолжать принимать гостей. — Наверное, — соглашается Ширасу, прочищая горло. — И спасибо, что пришли, правда. Казуя вопросительно поднимает бровь, и Ширасу поясняет: — Ведь это ты нас свёл. — Даже худшие люди иногда бывают удачливы, — пожимает плечами Казуя. Он бросает взгляд на Савамуру, а потом понимает, как это может выглядеть, и краснеет ещё сильнее. — Ещё раз поздравляю. — Он делает лёгкий поклон и направляется внутрь зала, а Савамура кланяется в ответ и идёт следом. Они находят свои карточки с именами за одним из длинных столов, где сидят их бывшие товарищи по команде из Мэйдзи и Сейдо, разбившись на группы друзей. Напротив них оказываются Курамочи и Такарада, а рядом с Курамочи — Маэдзоно, который сидит рядом с Канемару и какой-то девушкой, явно влюблённой в него, но при этом чем-то раздражённой. Курамочи оживлённо рассказывает им троим о своей предсезонной подготовке, лишь на мгновение бросая Казуе короткую ухмылку, прежде чем снова погружается в рассказ о тяжёлых тренировках перед сезоном. Такарада убрала волосы с лица с помощью маленьких заколок, и сейчас выглядит гораздо лучше, чем в последний раз, когда Казуя её видел. Лицо стало немного полнее, но, если не знать, что в её жизни что-то изменилось после университета, можно было бы подумать, что разница лишь в длине волос. — Мне нравятся косички, — говорит она с понимающей улыбкой после того, как Казуя коротко поприветствовал всех за столом. Савамура всё ещё стоит в дальнем конце, по пути к своему месту рядом с Казуей перебрасываясь парой слов с каждым бывшим товарищем по команде. — И одинаковые галстуки. — У нас не было белых, так что пришлось купить их уже после прилёта, — отвечает Казуя. Он не упоминает, как Савамура, держа галстук у его горла, прикидывал, как он будет выглядеть, а затем совершенно без стеснения взял второй такой же для себя, даже не взглянув в зеркало. — Как ты себя чувствуешь? — Так же, как вчера, когда ты мне писал, — отвечает Такарада. — И позавчера тоже. — В её голосе слышится недовольство, но глаза искрятся теплотой. — Ты реально весь наш визит выглядела как рассерженный дух из колодца. — Мимо проходит официант, наполняя водой бокалы только что севших гостей. Казуя жестом показывает ему, чтобы тот налил и Савамуре, хотя тот всё ещё стоит рядом с Санджо и Учидой, держа в одной руке воображаемый мяч и изображая бросок, который Казуя узнаёт как его старый каттер. — Мне ещё рано быть преследуемым мстительным призраком. — Ха-ха, очень смешно. — Она делает глоток воды. — Но, к счастью, сейчас всё наконец-то немного успокоилось. Некоторые мои ученики выпускаются в середине марта, так что впереди экзамены за семестр. — У нас тоже будет много дел. После Скоттсдейла у нас— — Я уже ответил! — вдруг громко раздаётся голос Савамуры с другого конца стола. В его тоне слышится оборона, и Казуя тут же напрягается. — Санджо говорит не о контракте с командой MLB, — слышит он голос Хирахаты. — Он о другом — про отношения! У тебя там в Америке уже есть девушка? А то газеты так ничего и не накопали на тебя, пока ты играл за Ханшин. — Я ни с кем не встречался, пока играл за Ханшин, — отвечает Савамура. — Да ладно, это же несколько лет! — удивляется Санджо. — Ты ведь пользовался популярностью у девушек! Как так получилось, что не встречался? — Я не мог встречаться с тем, с кем хотел, так какой смысл встречаться с кем-то ещё?! — Савамура упирает руки в бока. — Нужно быть честным со своим сердцем, Санджо-семпай! — Как ты, что ли? — смеётся Учида. — Я всё равно уверен, что ты ждал Умемию из Токийского университета! Вокруг раздаётся смех. Все смеются, кроме Савамуры. Его губы сжаты в тонкую линию, глаза потемнели. У Казуи неприятно сжимается желудок, и он смотрит вниз, на дорогую скатерть. Кольца, которые он положил в карман перед выходом, словно оберег, вдруг стали невыносимо тяжёлыми у бедра. — Завязывайте, — резко говорит Курамочи, и Казуя тут же поднимает голову. Курамочи выглядит смущённым, когда все переводят на него взгляд, но Такарада кладёт руку ему на плечо, поддерживая. — Вам бы настроение почувствовать, идиоты. Вы его расстраиваете. В горле Казуи поднимается волна благодарности к другу. — Прости, Савамура, — говорит Санджо, а затем легонько бьёт его в плечо. — Ну, если ты ждёшь настоящую любовь, или во что там верят такие, как ты, принцы, это тоже круто. Когда Савамура наконец садится рядом с Казуей за ужином, он слишком тихий. Он ковыряется в еде, и только когда Фуруя передвигает свой стул и тарелку, втискиваясь между Савамурой и опоздавшим Тоджо, его настроение немного улучшается. — Савамура в порядке? — спрашивает Крис, когда Казуя подходит к столу с десертами, чтобы взять фрукты. Во время ужина они почти не разговаривали — Крис был занят общением с однокурсниками из Сейдо, сидевшими почти так же, как когда Казуя был на втором году обучения в школе. — Он выглядит подавленным. Казуя на секунду задумывается, прежде чем ответить: — Ему тяжело не быть полностью откровенным. А может, ещё тяжелее потому, что в последнее время мы стали рассказывать об этом многим. Мы бываем в местах, где люди просто знают, а идти назад… — Похоже, это трудно и для тебя тоже, — замечает Крис. — Кстати, отличные одинаковые галстуки. — Я пригласил его быть моей парой сегодня вечером, но… — Казуя смеётся. — В конце концов, это ничего не значит, да? Я всё равно не могу сказать или сделать то, что действительно хочу. — Вон там, в конце зала, есть небольшой балкон, — говорит Крис. — Мы с Джуном выходили туда раньше, когда он хотел покурить. Кажется, никто больше туда не ходит. — Потому что на улице холодно. Самое лучшее в Калифорнии — это погода. — Казуя поправляет галстук. — Ты намекаешь, что мне стоит вывести своего парня на улицу и подбодрить его? — Если это поможет. Казуя уходит, так и не взяв десерт, и возвращается к их столу, где Савамура и Курамочи уже в двух секундах от того, чтобы устроить соревнование по армрестлингу. Казуя даже не уверен, кто бы победил, и ему интересно посмотреть, но Такарада закрыла лицо руками, а у Ичиносе и матери Кумай на лицах одинаково разочарованные взгляды. — Ненавижу прерывать этот показ мужской силы, — говорит Казуя, — но могу я на минутку позаимствовать Савамуру? Савамура, хоть и сбитый с толку, всё же отодвигается от стола и позволяет Казуе увести себя на улицу. — Что-то случилось? Балконные двери стеклянные, но Казуя всё равно закрывает их, чтобы их было сложнее подслушать. — Не особо похоже, что мы здесь как пара, да? — наконец говорит Казуя, решив, что именно хочет сказать. Савамура вздрагивает и смотрит на него неуверенно, затем делает несколько шагов к перилам, разворачивается и лениво облокачивается на них, скрестив ноги в лодыжках. Он выглядит как модель с журнальной страницы: длинные ноги, идеальные углы, высокий нос в профиль. — Ну, пока что это не могло быть иначе, — в конце концов говорит он, натягивая на лицо улыбку. — Но всё равно здорово быть здесь с тобой и увидеть всех! Фуруя всё ещё выше меня! — Давно я тебе об этом не напоминал? — Казуя засовывает руки в карманы, и вдруг, коснувшись пальцами бархатной ткани, вспоминает о кольцах. — Но ты жмёшь больше, чем он, если это тебя утешит. — Нам стоит чаще его навещать, — говорит Савамура. — Харуичи думает, что ему одиноко в Сан-Диего. — Я думал, что особенный, — фыркает Казуя. Он подходит ближе и тоже облокачивается на перила рядом с ним. Внутри зала люди продолжают общаться, перемещаясь по комнатам группами — мир, отделённый от них балконной дверью. — Ты подбираешь всех одиноких бейсболистов, которых встречаешь? — Ты особенный! — Савамура оборачивается к нему с широкой улыбкой. — Мы же бэттери! Партнёры! Ты единственный партнёр, который мне нужен! — Он постукивает пальцем по подбородку. — Если, конечно, ты не будешь ловить мои подачи достаточно часто. Тогда, возможно, мне придётся сделать Уэмацу своим напарником, ведь он всегда готов их ловить! Фыркнув с недоверием, Казуя отдёргивает руку Савамуры от его лица. Он колеблется, а затем сплетает их пальцы, намеренно не глядя в сторону стеклянных дверей балкона, чтобы не увидеть, заметил ли их кто-нибудь. Это рискованно и пугающе, но оно того стоит — хотя бы ради ошеломлённого выражения лица Савамуры. — Лжец, — мягко говорит Казуя, позволяя их рукам упасть, чтобы раскачиваться между ними. — Ты держишь меня за руку, — потрясённо отвечает Савамура. Его голос дрожит, а глаза блестят от сдерживаемых слёз. — Казуя, мы знаем большинство этих людей, и… Казуя дрожит, но лишь крепче сжимает руку Савамуры. — Я попросил тебя быть моей парой, — говорит он спокойным голосом, которого сам не чувствует. — Мне больно видеть, как ты грустишь из-за этого. Это звучит жалко, но… — Он делает глубокий вдох. — Я люблю тебя. Я влюблён в тебя. Уже пять лет, Савамура, я просыпаюсь с мыслью, что твоё глупое лицо — это первое, что я хочу видеть. И я ничего не могу с этим поделать. Я даже… — Он смеётся, качая головой, чтобы прояснить мысли, и сквозь стеклянные двери замечает, как Ширасу целует Кумай в щёку у свадебного стола. — Я даже не хочу ничего с этим делать, потому что не могу представить, что найду кого-то, кого полюблю так же сильно, как тебя. — Он сжимает руку Савамуры ещё крепче. — Так что, если ты не против, я хочу держать тебя за руку здесь, даже если ещё не совсем готов делать это там. Как напоминание. Савамура целует его, прямо в губы, притягивая Казую к себе, чтобы скрыть их от возможных взглядов через прозрачные двери балкона. Казуя судорожно вздыхает, его пальцы зарываются в волосы Савамуры, и он отвечает на поцелуй, пока не слышит, как двери сдвигаются в сторону. — Эй, эй, эй, что за публичные проявления нежности? — раздаётся голос Курамочи, сопровождаемый стуком костяшек по стеклу. — Вы ведёте себя так, будто это вы только что поженились! — Когда Казуя нехотя отстраняется от Савамуры и смотрит на него, на лице Курамочи — лишь притворное раздражение, но его голос полон веселья. — Фу, мерзость. — Хах! — Казуя чувствует удивительную лёгкость в груди. В его кармане кольца тёплые. — Ревнуешь? Чувствуешь себя нелюбимым? Может, мне стоит поговорить с Такарадой, чтобы она повысила уровень проявлений своей нежности— — Угх! — Курамочи передёргивает плечами в своём чуть великоватом костюме. — Мне больше нравилось, когда ты страдал! — Как ты можешь говорить такие ужасные вещи, Курамочи-семпай?! — Савамура восклицает, указывая на него пальцем. Он сияет, и Казуя никогда не видел ничего ярче. — Все начинают вас искать. Мы собираемся сделать групповое фото с ребятами, — говорит Курамочи, оглядывая их, а затем неловко переминается с ноги на ногу. — Насчёт того, что было раньше… Савамура мгновенно распрямляется. — Курамочи-семпай! Ты был так мужественен! — Да пошёл ты, — Курамочи рычит в ответ, сердито сдвигая брови. — Меня просто бесит, когда кто-то из вас двоих делает такое лицо. — Как настоящий отец, — напевает Казуя, а Савамура с искренним энтузиазмом его поддерживает. Когда они возвращаются в зал, Казуя не упускает того, как неохотно они разжимают пальцы, отпуская друг друга.

⚾

Зимнее утро в деревне Ичиномия холодное, когда они с Савамурой приезжают, на земле всё ещё лежит свежий снег, а вечнозеленая природа на ферме его бабушки скрыта под белоснежным одеялом. Тем не менее, Савамура и его дедушка беседуют о бейсболе на веранде, как будто уже весна — пальто расстегнуты, обувь развязана, в то время как Казуя поднимает рукава ржаво-красного свитера Савамуры до локтей и нарезает овощи на центральной стойке, время от времени подслушивая их разговор через тонкое стекло закрытого кухонного окна. Мать Казуи сидит за кухонным столом, всё ещё в ночной рубашке, поверх которой надет плотный кардиган, чтобы защитить её от холода в доме, и она сосёт мякоть с кожуры апельсинов, которые Казуя нарезал для неё. — Твои волосы растут, — говорит она, сосредоточив взгляд на нём, и Казуя испытывает чувство дежавю. — Ты позволил им расти. — Она улыбается, облизывая пальцы от апельсинового сока. — Ты снова счастлив. Казуя кладет нож рядом с уже огромной кучей нарезанных зелёных луковиц. — Да, — говорит он. Он моет тряпку в раковине и пересекает кухню, чтобы передать её матери, садясь рядом с ней. Снаружи он слышит приглушённый голос Савамуры, который с волнением рассказывает, как он рад будущему сезону. — В этот раз я его не отпущу. Она вытирает пальцы тряпкой, уделяя внимание каждому ногтю. — Сколько тебе лет, Казуя? — её голос дрожит, и Казуе нужно несколько секунд, чтобы понять, что она не ушла в свой собственный мир, её глаза по-прежнему ясные, когда он встречает её взгляд. — Двадцать четыре, — отвечает он. — Я играю за «Сан-Франциско Джайентс» в Калифорнии. — У меня есть твоя футболка, — говорит она, играя с тряпкой, держа за свободную нитку на сгибе. — Какое-то время я думала, что это мне просто показалось, — она складывает тряпку пополам, а затем ещё раз вчетверо, и вытирает стол, где немного сока оставило липкие пятна, делая круговые движения, как раньше делала бабушка. — Тебе нравится, да? Ты говорил, что станешь профессиональным бейсболистом, ещё до того, как научился нормально бить по мячу детской битой. — Мне это очень нравится, — говорит Казуя, с трудом сдерживая слёзы и пытаясь отмахнуться от боли в глазах. — Савамура снова в моей команде. Он мой питчер. — Он был твоим всё это время, — говорит она. — Я так… Ты заслуживаешь этого. Быть счастливым. — Её губы едва заметно поднимаются, пальцы сжимаются в сложенной тряпке. — Не знаю, когда опять смогу сказать тебе это. Казуя делает судорожный вдох. — Ты счастлива здесь? Она поднимает подбородок, её тёмные глаза смотрят в большое кухонное окно. В нем виден ободок поношенной бейсболки дедушки Казуи. — Не знаю, — говорит она. — Мой отец старается изо всех сил. — Да, — отвечает Казуя, и он убирает её волосы с лица, прежде чем взять тряпку и вернуться к столу, чтобы продолжить резать овощи. Он достаёт папку с документами от иммиграционного адвоката из своего рюкзака, пока Савамура в ванной, и переносит её в главную комнату. Дедушка Шинода сидит в своём любимом месте, прямо рядом с домашним алтарём, с одной ногой вытянутой вперёд и газетой в руках. На нём очки для близорукости, но он всё равно щурится, пытаясь читать, старая выцветшая фланелевая рубашка и свободные джинсы, и Казуя думает, что он выглядит очень старым. Он садится рядом с ним, спортивные штаны шуршат по потрёпанному татами, и кладёт папку между ними. — Что в папке, Казуя? — наконец спрашивает дед Шинода, откладывая газету в сторону. — Обычно игроки берут с собой по спортивной визе только супруга или детей, — говорит Казуя, — но, как выяснилось, бывают и исключения. Дед тяжело вздыхает и смотрит на алтарь, где стоит портрет бабушки Казуи — она улыбается им со снимка. — Ты хочешь забрать с собой в Сан-Франциско свою мать. — Не совсем, — отвечает Казуя. Уголки глаз деда Синоды морщинятся от недоумения, когда он тянется за документами. — Я хочу забрать вас обоих. Не ожидая такого, дед замирает, его рука зависает над бумагами. — Что? — Дело в том, — торопливо добавляет Казуя, — что мама не может получить здесь нужные лекарства из-за местных законов. Но если вы… — Он сглатывает, и его короткие ногти впиваются в ладони. — Если вы оба согласитесь переехать ко мне как дополнительные члены семьи по моей визе, то у неё будет такая возможность. Он пододвигает документы ближе. — У вас… будет отдельное жильё, если вы не захотите… В таунхаусе есть верхний этаж, который я планировал сдавать. У него отдельный вход, две спальни и кухня… не то чтобы вам обязательно нужна кухня, но я… — Казуя, ты тараторишь, — резко обрывает его дед. — Ты хочешь, чтобы твоя мать и я переехали в Штаты и жили с тобой. Когда Казуя покупал таунхаус с дополнительной квартирой наверху, в глубине души теплилась мысль, что это идеальное место для его матери и деда. Он осторожно лелеял эту идею, позволил ей расти и крепнуть, пока не получил ответ от Майклсона о нюансах иммиграционного законодательства. — Да, — говорит Казуя. — Потому что… те месяцы, когда ей было лучше… Разве не должно быть так, если есть возможность? Я хочу… — Он кривится в самокритичной ухмылке. — Может, это эгоистично, но тогда мне казалось, что моя мама вернулась. Дед Шинода смотрит на документы, будто они отравлены, и Казуя делает глубокий вдох. — Ты мог бы это обдумать? Он встаёт, когда дед не отвечает, и направляется обратно в свою комнату. Савамура только что из душа, вытирает волосы полотенцем, повернувшись к Казуе спиной. Вода стекает по его лопаткам. Казуя подходит сзади и обнимает его, руки обвиваются вокруг Савамуры, притягивая его ближе к своей груди. Он прижимается щекой к его плечу, чувствуя тепло его кожи. — Эй, — говорит Савамура, — ты же весь промокнешь! — Неважно, — отвечает Казуя, закрывая глаза. Савамура пахнет его любимым гелем для душа и колодезной водой, которая течёт по трубам в доме Ичиномии. Он пахнет домом. — Я спросил деда о переезде. — Что он сказал? — спрашивает Савамура. Он роняет полотенце на пол, но даже не пытается выскользнуть из объятий. Казуя всё равно держит его крепче — на всякий случай — и одна из рук Савамуры ложится поверх его сцепленных пальцев. — Он подумает? — Не знаю, — отвечает Казуя. Савамура тихо гудит в ответ, позволяя ему ещё несколько минут опираться на себя, даже когда мурашки пробегают по его рукам. На следующее утро Казуя просыпается поздно. Вторая половина футона уже давно остыла, а за окном снова идёт снег. Зная точно, чем сейчас занят Савамура, Казуя лениво собирается: чистит зубы, проводит расчёской по волосам пару раз и собирает их в низкий хвост на затылке. Короткие пряди спереди уже выбиваются, даже прежде чем он успевает полностью одеться — снова в огромный свитер Савамуры. В главной комнате его мать читает книгу, поджав ноги и укутавшись в плед. Казуя несколько секунд наблюдает за ней, затем направляется к выходу, на ходу накидывая пальто. Савамура уже по колено в снегу, снимает на телефон что-то для своего инстаграма. Его нос ярко-красный, и Казуя сразу понимает: тот сначала собрался на пробежку, а потом увидел, сколько снега навалило. — Идиот, — с чувством говорит он. Рядом раздаётся резкий смешок. Дед Казуи тоже на энгаве, укутанный в шарф и длинное пальто, наблюдает за зимним пейзажем. — Твой Эйдзюн говорит, в Сан-Франциско снега не бывает. — Ты же жил в Лос-Анджелесе, — Казуя прячет руки в рукава. — Там не так тепло. — Если мы поедем с тобой, — продолжает дед Шинода, — я не стану продавать землю твоей бабушки. — Он прикрывает глаза ладонью от солнца, глядя на поля. — Мы сможем нанять работников, даже если нас здесь не будет. — Мама не сможет вернуться сюда одна, если… — Казуя ёжится от холода в тонких носках. — Зачем тебе ее оставлять? — Потому что она всегда предназначалась тебе, — отвечает дед. — А ты не вечно будешь играть в бейсбол. Когда-нибудь, закончив с ним, ты захочешь вернуться в Японию. — Он бросает на Казую оценивающий взгляд. — Твой парень — деревенский, ему здесь может понравиться. — Да, — Казуя засовывает руки в карманы штанов. — Если жуков хватит. Деревянный пол холодный даже через носки. — И если мы сможем жить здесь без проблем. — Многое может измениться за пять или десять лет. За мои семьдесят я видел немало перемен, Казуя. Не недооценивай свою страну. Не то чтобы до вас с Савамурой никого подобного не было. И не то чтобы после не будет. А когда всё закончится, люди в этом городке оставят тебя в покое. Ты сможешь вернуться, если захочешь. Антидискриминационные законы. Официальные однополые браки в районе Сэтагая. Крошечные шаги, которые, думает Казуя, однажды приведут его обратно домой. — Я никогда не думал… — Он прислоняется к двери, глядя на заснеженные поля. Савамура пробирается к ним сквозь сугробы. — Кажется невозможным — иметь всё это. С той минуты, как я понял, что… что мне нравятся только мужчины, я думал, что останусь один. Я и так уже был один, а это казалось последним гвоздём в крышку гроба. Но куда бы я ни посмотрел, я везде нахожу… — Он медленно выдыхает, и дыхание превращается в пар на зимнем воздухе. — Всё больше людей, которым я небезразличен. Всё больше мест, где я в безопасности. — Это, — говорит дед, — и есть самое лучшее в жизни, разве нет? — Очень по-Эйдзюновски, — отвечает Казуя, раздражённый тем, как легко другим даются те вещи, с которыми он сам борется. Дед Шинода смеётся. — Мне нравится этот мальчишка. И твоей бабушке он нравился. Он тебе полезен. — Он стучит костяшками по старой деревянной обшивке. — А ты — ему. Люди будут понимать это всё больше с каждым годом. — Дед улыбается. — Здесь будет тихо, когда устанешь ждать, пока мир догонит. — Миюки Казуя! — кричит Савамура, размахивая руками, как первоклашка. — Иди поиграем! — Тишины не будет, где бы мы ни оказались, — усмехается Казуя, отталкиваясь от двери. Он складывает ладони рупором: — Я не одет для снега, Савамура! — Тогда пойдём гулять! — не сдаётся тот. — Я даже без ботинок! — Так надень! — Савамура сияет во весь рот, разгоняя носочком свежий сугроб. Снег ещё идеально чист — только его следы нарушают белизну. — Вот, — говорит дед, и Казуя только сейчас замечает, что тот отошёл и принёс пару высоких ботинок, по размеру примерно подходящих. — Возьми мои. — Ты говоришь, будто я соглашусь на его дурацкие идеи, — бормочет Казуя, глядя на обувь. — Ну, — в глазах деда появляется хитринка, — разве нет? Казуя покорно вздыхает, садится на край веранды и натягивает ботинки.

⚾

Казуя считает, что после начала нового сезона он играет в лучший бейсбол в своей жизни. «Джайентс» доминируют в первых матчах, победа за победой, и в прессе начинают писать, что они — главные претенденты на первенство в Национальной лиге. Стадион, в прошлом сезоне полупустой из-за разочарованных фанатов, ещё не оправившихся от падения былой мощи команды, снова заполняется на домашних играх — море оранжево-чёрных цветов и оглушительная волна рёва после каждого очка. А в дни, когда Савамура выходит в стартовом составе и они с Казуей творят свою особую магию, билеты раскупаются полностью. Они проносятся через апрель и май с соотношением побед и поражений 3:1, набирая обороты, и Казуя знает, что вся команда наконец слилась в единый механизм — тщательно подобранный состав Альвареса и Бочи начинает работать как часы. Но Савамура… Савамура на питчерской горке — это всё, что Казуя помнил о нём. Каждый острый момент, которого ему не хватало, каждая хитрая подача, которую он мечтал разыграть, каждый безрассудный, но мощный ход — они останавливают и кражи баз, и граунд-боллы хиттеров с идеальной синхронностью, а зоркий глаз Казуи охватывает всё поле. Весь бейсбол, который он играл со второго курса в Мэйдзи, был подготовкой к тому, чтобы снова играть с Савамурой — чётче, чище и сильнее, чем даже их менеджеры могли представить. Я заберу его себе, — отчаянно думает он каждый раз, когда Савамура завершает седьмой иннинг без пропущенных ранов. Кольца, всё ещё в бархатном мешочке, теперь лежат на дне его спортивной сумки, чтобы быть с ним везде. Но подходящего момента всё нет. Он достаёт их через день, разглядывает, но затем оглядывает раздевалку и вспоминает, как им приходилось выходить на балкон, чтобы просто взять друг друга за руки — всё ещё посторонние в мире, где другие воспринимают такие вещи как данность. Но ничего — Казуя привык к настойчивости. И к терпению тоже. Ведь Савамура с ним. Он может подождать, когда впереди целая жизнь, а пока — сад, где буйно растут подсолнухи и наперстянки. Их задний двор постепенно превращается в джунгли: растения процветают, несмотря на плотный график перелётов и неспособность Савамуры помогать с прополкой весь март и апрель. В уголке сада, где цветёт наперстянка, роятся шмели. — Только ты мог купить растение, которое привлекает то, на что у меня аллергия, прямо к нам во двор! — жалуется Савамура. Но он рисует табличку «ОСТОРОЖНО, ПЧЁЛЫ» на куске дерева, купленном в строительном магазине, когда они брали грунт, и внутри буквы «О» изображает крошечную пчелу. С довольным видом он втыкает её рядом с ярко-фиолетовыми цветами, и Казуя смеётся так сильно каждый раз, когда видит это, что ему не жаль ухаживать за садом в одиночку. В июне Казуя подписывает свой первый рекламный контракт. Курамочи звонит ему через неделю, так неприлично рано утром, что Савамура ещё спит рядом. Казуя сдвигает маску для сна и на ощупь ищет очки, отвечая в полудрёме. — Зачем? — бубнит он, наполовину приглушённо из-за подушки. Его голос хриплый от сна, а Савамура, почти проснувшись, поворачивается к нему. Золотистые глаза затуманены, привыкая к утреннему свету. — Ты, блять, шутишь, — говорит Курамочи. — Ты новое лицо LINE? Да иди ты, чёртов мудак! — Савамура меня также называет в постели, когда мы трахаемся, — усмехается Казуя, наслаждаясь тем, как Курамочи захлёбывается. — И, между прочим, продажи моих стикеров в LINE бьют все рекорды. — Тебе, наверное, заплатили миллион иен за рекламу приложения, которым ты даже не пользуешься! — возмущается Курамочи, и он звучит настолько омерзительно, что Казуя не может сдержать смех. — Хватит ржать, это же позорище! Ты до сих пор не выложил ни одной фотки в свой чертов инстаграм! — Нужно выбрать правильный кадр, — отвечает Казуя, с интересом наблюдая, как Савамура потягивается, подняв руки над головой, и его пресс красиво напрягается. Его предплечья и шея загорелые, в отличие от остальной кожи — типичный бейсбольный загар, как и у Казуи. Но это не мешает веснушкам, появившимся после его пробежек по району без майки, рассыпаться по груди. Три из них, прямо под левым соском, Казуя накрыл вчера тёмно-фиолетовым засосом, не в силах удержаться от того, чтобы не облизать и не пососать их. — Я же художник. — Ты — мошенник. Зайди в общий чат в LINE, бестолочь! — Ни за что, — отвечает Казуя, когда Савамура скидывает с себя одеяло, решив встать, несмотря на то, что сегодня у них вечерний матч, а сбор только через два часа. — Слушай, мне пора. Он бросает телефон в мягкую груду одеяла, которое они так и не заправили, и хватает Савамуру за талию, утаскивая его обратно в постель. Тот взвизгивает и дёргается, но быстро успокаивается, уютно устроившись в объятиях Казуи. — Слишком рано, чтобы шокировать соседей твоими сосками. — Для хорошей пробежки никогда не рано! — протестует Савамура, а Казуя закатывает глаза. — Может подождать час, — говорит он. Савамура что-то недовольно бурчит, но при этом просовывает бедро между ног Казуи, чтобы прижаться ближе, и закрывает глаза от солнца. Они встречают деда и мать в аэропорту Сан-Франциско за два дня до серии матчей с «Доджерс». Терминал, как всегда, переполнен. У каждого из них только по одному чемодану — основная часть вещей ещё в пути из Японии. Дед держит в руках свою кепку «Доджерс» вместо того, чтобы надеть её. Выцветшая синяя ткань почти посерела от времени — возможно, это единственное, что спасает его в аэропорту Сан-Франциско накануне важной серии игр. Савамура настаивает на том, чтобы везти оба чемодана, катя их за собой, пока оживлённо болтает с сонной матерью Казуи, не переставая улыбаться. Казуя с дедом идут следом, и Казуя крутит ключи от машины на пальце, наблюдая, как мать устало смеётся. — Как перелёт? С мамой всё в порядке? — спрашивает он. — Были проблемы на таможне с её лекарствами, но все документы в порядке, — отвечает дед Шинода. — Мой английский заржавел. Но будет много практики. — В нашем районе есть компания пожилых людей, которые раз в неделю собираются поиграть в настольные игры. Если хочешь простое место для практики. Наша соседка Дженис постоянно подсовывает нам листовку, будто мы с Савамурой вдруг постареем на шестьдесят лет за неделю. — Казуя ловит ключи, прекращая их вращение. — Савамура прицепил её на холодильник. Отдам тебе, когда приедем. Верхний холодильник мы не загружали — думал, вы не против спускаться к нам на ужин. Мы не всегда дома из-за игр, но остатки еды всегда есть. — Казуя, — дед кладёт успокаивающую руку ему на шею, — мы оба рады быть здесь. Тебе не о чем волноваться. — Я и не волнуюсь, — врёт он, хотя чуть прижимается к его касанию. Несмотря на все опасения, дед прекрасно вписывается в новую жизнь: каждое утро выходит на прогулки, берёт на себя покупки и другие домашние дела. Это настоящее спасение, учитывая, что сезон в разгаре, а постоянные перелёты выматывают Казую и Савамуру настолько, что всё свободное время они проводят дома, бездельничая, проводя долгие часы во дворе за ячменным чаем, перекидыванием мяча, пока мать Казуи читает в одном из шезлонгов — Савамура настаивал, что они обязательны для заднего двора. Состояние матери постепенно улучшается. В конце июля она подстригает волосы до плеч, покупает новую одежду, начинает иногда ходить с дедом за покупками — надевает кроссовки и выходит за дверь, будто никогда и не было времени, когда она не могла этого сделать. Однажды днём она заходит на кухню, где Казуя готовит куриные грудки на ужин, и встаёт рядом. Берет батат и небольшой нож, начинает чистить его уверенными движениями. Казуя вдруг вспоминает, как в детстве наблюдал за тем же самым, и в груди что-то сжимается — он на мгновение забывает дышать. — Я подумываю, — говорит она, сбрасывая длинную спираль кожуры в раковину, — записаться на курсы английского. — Да? — Казуя откладывает нож. — Я ходил на такие, когда переехал в Сакраменто. — Наверное, я уже слишком стара, чтобы начинать учить новый язык. Я почти ничего не помню из школьного курса. — Она улыбается ему, чуть лукаво. — Ну, кроме бейсбольных терминов. Их я помню отлично. — Они одинаковые в обоих языках, — отвечает он, но всё равно улыбается в ответ. Грудь сжимает сильнее, и он отходит к кувшину с водой, чтобы налить себе стакан — нужно взять паузу, пока глаза не начали предательски гореть. — Ты не настолько стара, мама. — Знаю, — говорит она. — Я чувствую себя молодой. Будто мне всё ещё тридцать. Во многом я, наверное, так и осталась в том времени. Я не жила больше десяти лет. Они считаются? Для Казуи — да, но она не об этом. — Значит, всё в порядке? Что мы перевезли тебя сюда? Я и дед? — Казуя, — она тоже откладывает нож, — спасибо. Подходит и обнимает его. Она… такая же тёплая, как в самых ранних воспоминаниях, но теперь он так вырос, что может обнять её целиком — то, о чём когда-то думал, что никогда не сможет. — Я так много… пропустила в твоей жизни, а ты… — Она прижимается лицом к его шее, и он чувствует, как её слёзы, горячие, пропитывают ткань футболки. — Я так благодарна, что увижу всё остальное. Она отстраняется, шмыгая носом, а Казуе приходится быстро моргать, чтобы справиться с собственными глазами. Через две недели дед приводит её на домашний матч «Джайентс», где питчером выступает Савамура. Когда после игры они с Савамурой спускаются к самым нижним местам за дагаутом команды, Казуя застывает с открытым ртом: на деде новенькая кепка — ярко-оранжевая, с крупными переплетёнными буквами SF вместо прежней LA. — Дыра в моей кепке «Доджерс» стала слишком большой, — объясняет дед. Казуя кивает, берёт мать за руку, и они с Савамурой ведут её знакомиться с командой. В ту ночь, когда Савамура уже заснул на диване с храпом, а по телевизору продолжает транслироваться матч NPB, который он тщетно пытался досмотреть, Казуя заваривает себе лимонно-имбирный чай из травяной лавки «Улыбка», готовясь к долгому вечеру с разбором статистики перед предстоящей серией игр против «Вашингтон Нэшионалс». Они потеряли двух своих лучших бэттеров в конце прошлого сезона, но новички команды показывают впечатляющие результаты. — Пахнет вкусно, — замечает дед Шинода, появляясь с корзиной белья. — Услышал телевизор наверху и подумал, что не помешаю, если постираю. — Савамура не из тех, кто просыпается от каждого шороха, — отвечает Казуя. — Разбудить его может разве что будильник прямо над ухом, а бытовые звуки? — Он машет рукой. — Ни за что. — Понятно, — кивает дед, поправляя корзину в руках. На самом верху груды грязного белья лежит старая кепка «Доджерс». — Я могу зашить её, если хочешь, — предлагает Казуя, указывая на кепку свободной рукой. Дед качает головой. — Нет, думаю, ей всё равно было время на покой. — Мы можем заказать тебе новую через интернет. С логотипом «Доджерс». — Я останусь с оранжевым Сан-Франциско. Разве моей любимой командой не может быть та, за которую играют оба моих внука? С этими словами он исчезает в прачечной, оставляя Казую с тем же ощущением, что и когда его отец вложил бейсбольную карточку Савамуры в один протектор с его собственной. В день, когда «Джайентс» обеспечивают себе место в плей-офф, Казуя пишет Крису: я собираюсь сделать Савамуре предложение, — и отправляет сообщение, прежде чем передумать. Крис не отвечает текстом. Он звонит. Три раза. Пока Казуя, разъедаемый внутренней паникой, наконец не берёт трубку. — Серьёзно? — сразу спрашивает Крис, не дожидаясь приветствия. — Да, — отвечает Казуя и нервно смеётся, чувствуя, как сжимается горло. — У нас уже есть совместный дом и юридическая опека над моей матерью. — И ты хочешь провести с ним остаток жизни, — сухо констатирует Крис. — Я сделаю это в любом случае, — парирует Казуя. — Но я хочу… чтобы он верил в это. И чтобы я сам верил. Приятно произнести это вслух, укрепляя свою решимость. Кольца всё ещё там, где он их оставил — на дне сумки, в ладони его перчатки. — Веская причина, — говорит Крис, и Казуе кажется, что никогда ещё его голос не звучал так тепло.

⚾

За три дня до их первой игры против «Канзас Сити Роялс» Савамура вбегает в их спальню, с телефоном в одной руке и пустым стаканом от сока в другой. У него открыт LINE, и он с разбега прыгает на кровать рядом с Казуей, который сидит с ноутбуком на коленях. — Курамочи-семпай и Такарада-семпай женятся! Он показывает телефон Казуе, как будто тот сможет что-то прочитать при том, как быстро пролетают сообщения в чате. — Пора бы ему уже взять себя в руки, — говорит Казуя. — Тем более теперь, когда у них ребёнок. Казуя видел первые фотографии их дочери три дня назад. Он собирается баловать эту девочку до безумия. Курамочи будет это ненавидеть. Курамочи позвонил ему две недели назад, чтобы сказать, что выбрал кольцо для помолвки, и у Казуи уже было на языке рассказать ему о кольцах, которые он сам купил несколько месяцев назад, но что-то его остановило — несмотря на то, что он уже говорил об этом Крису. Он думает, что дело в том, что Курамочи не позволил бы ему так откладывать, как позволил Крис, таская кольца в кармане и сердце — в горле. — Ты не знал? — Ну, я знал, что он собирался сделать предложение, — говорит Казуя. — Но он не сообщил мне, что уже сделал. Как только он это произносит, его телефон начинает вибрировать на тумбочке. Удерживая ноутбук, чтобы тот не соскользнул с колен, он дотягивается до телефона, цепляя его кончиками пальцев. Это сообщение от Курамочи: ты узнаешь последним, потому что у тебя нет приложения LINE, а я на 100% уверен, что все ответят на моё объявление стикерами с твоим дебильным лицом, ублюдок Он показывает сообщение Савамуре, который тут же вставляет три стикера с подмигивающим Казуей в чат. Казуя его обожает. — Ты бы хотел когда-нибудь выйти замуж? — спрашивает Казуя внезапно, сердце у него так полно, что кажется, сейчас разорвётся. — Я всегда думал, что когда-нибудь да, — смеётся Савамура. — Но единственный человек, за которого я бы хотел выйти замуж — это ты. А руководство же не позволит, да? Он мечтательно улыбается, глядя в телефон. — Может, после того как уйдём на пенсию… если я смогу тебя уговорить! — А почему меня нужно уговаривать? — Не знаю, — говорит Савамура, а потом заминается, прежде чем добавить: — Мы ведь говорили о браке как-то давно. Не друг с другом, просто… в целом. Тогда, когда твой отец пытался познакомить тебя с кем-то на том благотворительном вечере. Я всё думаю об этом. — Да, но… — Казуя вздыхает. — Это было очень давно, Савамура. До того, как я согласился быть с тобой, даже когда ты уже не сможешь подавать. — Ты раньше не сможешь ловить! Савамура ставит пустой стакан на тумбочку Казуи, где он так и останется, пока Казуя сам не отнесёт его на кухню. Он никогда не споласкивает посуду — раздражающая привычка, которую Казуя никак не может из него выбить, даже несмотря на то, что потом из стакана приходится вымывать липкий налёт, гораздо труднее, чем было бы сразу. Он плюхается животом вниз на кровать, и Казуя откладывает ноутбук в сторону, окончательно сдаваясь в попытке притворяться, что Савамура не привлёк его полного внимания. — В любом случае, мы оба будем старыми, — говорит Казуя. — А до этого ещё далеко. — Было бы здорово, если бы мы могли пожениться, — признаётся Савамура, перекатываясь на спину. — Но ты сам это говорил. Мы пока не живём в таком мире. А я ведь не… — Он выдыхает. — У меня есть ты. Я могу быть с тобой. Мы едем на Мировую Серию! Этого мне достаточно. Я… я так счастлив, что могу умереть от этого! — Со мной то же самое, идиот, — говорит Казуя. — Ты делаешь меня чертовски счастливым. — Так что брак — это… — Савамура поднимает на него взгляд. — Это было бы потрясающе, но… — Он замолкает. — Этого достаточно, и так, — повторяет он. — Нам не нужно заходить так далеко. Он звучит так, будто пытается убедить и себя, и Казую одновременно. Казуя это терпеть не может. — Не заходить так далеко? Ты вообще знаком со мной? — Он прижимает Савамуру к кровати, удерживая его за запястья. — Может, мне попридержать тебя, а? — Казуя! — Эйдзюн, — пародирует его Казуя тем же возмущённым тоном и проводит языком по пульсу Савамуры, ощущая, как тот ускоряется под его прикосновением. — Но если бы мы могли, ты бы хотел? Глаза Савамуры темнеют от желания, но улыбка у него нежная до боли. — Конечно, хотел бы! Это ты всё время говоришь, какой я сентиментальный! — Ты и меня в слащавого дурака превратил, — бормочет Казуя, мягко целуя выступающую скулу Савамуры. — Это ужасно. — Мой собственный принц, — соглашается Савамура. — А ты ведь говорил, что любовь — это не сказка. — Что это за сказки ты читал? Я же зову тебя идиотом, когда отсасываю тебе. — Казуя утыкается носом в мягкие волосы Савамуры. — И потом, если бы это была сказка, я бы не так часто спотыкался о твои грязные носки. Он целует Савамуру в другую щёку. — Но мне кажется, что у этого мира есть привычка становиться на своё место ради тебя, Савамура Эйдзюн. — Нет, — отвечает Савамура. — Это я заставляю мир встать на место ради меня. Он замирает, понимая, что Казуя теперь мягко поглаживает его запястья большими пальцами. — И ради тебя тоже. Казуя с удивлением смотрит на него сверху вниз. — Это правда, — говорит он. И задумывается.

⚾

Отец звонит накануне третьей игры Мировой серии — первой, которая проходит в Сан-Франциско — чтобы сообщить, что приедет посмотреть четвёртую. Казуя только что закончил пересматривать запись матча трёхдневной давности, пытаясь проанализировать тех бэттеров, которые сумели отбить подачу Савамуры, пусть даже не набрали ранов. Вчера они проиграли, счёт сравнялся — один к одному — и Казуя не хочет проигрывать ещё одну игру. — Ты ведь остановишься у нас? — спрашивает он. Отец колеблется. — Не уверен, что это хорошая идея, — говорит он. — Твоя мать… — Я сам с ними поговорю, — отвечает Казуя. — Если это будет проблемой, я забронирую тебе место рядом, ладно? — Хорошо, Казуя. Мать соглашается без возражений, хотя Казуя замечает, как она теребит подол юбки — жест, который он часто видел и у Уэхары. А вот дедушка выглядит недовольным — брови хмуро сдвинуты, а обычное спокойное выражение сменилось сердитым. Но мать просто качает головой, когда он собирается что-то сказать. — Мы родители, а ты ребёнок, несмотря на то, что мы всё перепутали, — говорит она мягко. — Мы сможем прожить пару дней под одной крышей, чтобы посмотреть, как наш сын выигрывает кольцо Мировой серии. Когда отец действительно приезжает, у Казуи почти не остаётся времени ни на кого — его полностью поглощают тренировки, экстренные собрания команды и бесконечные часы на стадионе. Еду им привозят прямо туда. В третьей игре они проигрывают с треском — грандиозный гранд-слэм в нижней части восьмого иннинга решает всё. И вот он с Савамурой, весь матч просидевшим на скамейке в толстовке «Джайентс» и оравшим на каждом выходе бэттера, молча возвращаются домой, стараясь открыть дверь как можно тише, чтобы она не заскрипела. Сначала Казуя думает, что все уже спят. Сейчас чуть больше часа ночи, так что вполне логично, что все, кроме них, уже в кровати. Но пока Савамура снимает обувь, Казуя улавливает тихие голоса из кухни. Он смотрит на Савамуру и прикладывает палец к губам, а потом на цыпочках направляется туда. Включён только один светильник, и Казуя останавливается у самой двери, когда видит, как его мать сидит за кухонным островом, а отец стоит у электрического чайника. У каждого в руках кружка с пакетиком лимонного чая, ярлычки свисают наружу, и у Казуи перехватывает дыхание. Они разговаривают вполголоса, отец не сводит глаз с матери, глядя на неё так, будто хочет запомнить каждую черту её лица. Казуя узнаёт этот взгляд — он много раз видел его в зеркале у себя самого — и что-то внутри ломается. Из него вырывается целый шквал неосознанных чувств. Он отводит взгляд, прислоняется к стене между кухней и коридором и медленно опускается на пол, вытянув перед собой ноги. Савамура осторожно садится рядом, с лёгким скрипом вытягивает ноги рядом с его. Он не говорит ни слова, но сжимает его руку, ногти с облупленным лаком слегка впиваются, когда он усиливает хватку. Это мог бы быть я, думает Казуя, потому что такая печаль на лице отца — книга, которую он слишком хорошо знает и никогда не хотел бы перечитывать. Он смотрит на Савамуру, который внимательно за ним наблюдает — его глаза попеременно то в тени, то блестят, когда мимо проезжает машина и свет фар проносится по комнате. На его месте был бы я, если бы… Если бы Савамура не ждал, несмотря на то, что не знал, стоит ли вообще ждать. Казуя кладёт голову Савамуре на плечо, прислушиваясь к тихому разговору родителей, и начинает думать о всех играх, которые ему ещё предстоит выиграть.

⚾

Майклсон, кажется, неплохо выпил перед сегодняшней игрой — по крайней мере, так думает Казуя, когда стучит в дверь его офиса. — Входите! Казуя заходит в кабинет, обе руки у него в карманах. В одной он держит мешочек из бархата, который утром достал из спортивной сумки. Вторая рука пуста, потная — он машинально сжимает и разжимает ладонь в укрытии кармана. — Выглядишь нервным, — говорит Майклсон, бросая на него притворно возмущённый взгляд, наливая второй шот. — Ты же не собираешься уйти на пенсию раньше времени? У тебя Мировая серия на носу. Проиграть одну игру — не конец света. — Нет, в ближайшее время я не собираюсь уходить, — спокойно отвечает Казуя и достаёт бархатный мешочек. — Я не пью. Майклсон бросает беглый взгляд на мешочек, наливает по рюмке водки — и оставляет обе рюмки на своей стороне стола, пока Казуя садится на стул. — Тогда зачем ты пришёл? — Ты сам сказал мне… — Казуя проводит языком по зубам. — Ты сказал, что если мне понадобится, чтобы руководство что-то преподнесло в нужном свете, я должен прийти к тебе. — Он открывает мешочек и высыпает его содержимое себе на ладонь. Руки у него ужасно трясутся, но он ничего не может с этим поделать. — Вот я и пришёл. Глаза Майклсона опускаются к кольцам, потом снова встречаются с глазами Казуи — теперь уже с явным удивлением. — А, ты собираешься жениться? Знаешь, у нас, конечно, строгие правила по части имиджа, но тебе не нужно разрешение или искажение фактов для такого. — Думаю, это особый случай, — отвечает Казуя. Голос у него срывается, и Майклсон, обеспокоенный, опускается в своё большое кожаное кресло. У Казуи сердце колотится, как у загнанного зайца. Он закрывает глаза и думает об улыбке Савамуры, о единичке на его майке, о том, как его мир превратился в место, полное тысячи прекрасных, чудесных вещей. — Очень особый. — Почему? Ты женишься на знаменитости? — Майклсон берёт одну из рюмок, но смотрит на него уже более серьёзно. — Я даже не знал, что ты с кем-то встречаешься! Ты же никого не привёл на ланч для «жён и подруг» в прошлом месяце. — Да, об этом, — говорит Казуя. Он колеблется, а потом уничтожает это колебание воспоминанием об улыбке Савамуры. — Всё немного… нестандартно. У меня нет ни жены, ни подруги. Майклсон наклоняется вперёд: — Тогда зачем тебе кольца? Казуя сглатывает. Кольца обжигают ладонь. И всё же, даже когда комната словно сжимается вокруг него, он отчётливо осознаёт — он ещё никогда в жизни не был так уверен, что поступает правильно. — Я хочу жениться, — говорит он, и затем бросает взгляд на стену. Там висит фотография Савамуры, подающим свой фирменный перекрестный слайдер — именно этот бросок Казуя помог ему довести до совершенства, и именно он тогда принёс победу в затяжной игре и дал команде шанс сыграть в Мировой серии. — Но я решил, что лучше сначала поговорить с тобой. Потому что, насколько мне известно, ни один кетчер в истории бейсбола ещё не делал предложение своему питчеру посреди Мировой серии. Майклсон, уже собиравшийся сделать второй глоток, роняет рюмку — водка проливается по всему столу. — Что? — Он начинает судорожно убирать бумаги. — Казуя, ради всего святого, ты говоришь про Савамуру? Он выглядит растерянным, сбитым с толку и раздражённым из-за испорченных бумаг, но он не злится. Казуя делает глубокий вдох — впервые за минуту — и внезапно, почувствовав свободу, какой не ощущал никогда прежде, запрокидывает голову и смеётся.

⚾

— Думаю, на следующей неделе я поговорю с мамой Кевина и с ассоциацией домовладельцев насчёт общего участка, после того как мы выиграем Мировую серию! — кричит Савамура из гостиной, когда Казуя отмыкает дверь и заходит в дом. — Я хочу разбить общественный огород! — У нас есть свой двор, — отвечает Казуя, кладя ключи на стол и разуваясь. — Можешь посадить там что угодно. Он дрожит и весь на взводе после двух часов, проведённых в офисе Майклсона, обсуждая всё с почти каждым сотрудником штаба, пока всех по очереди ставили в известность о происходящем. Он чувствует себя будто снявшим с себя все внешние слои — выжатым до капли. Но вот он дома, и Савамура, сидящий на полу в его ветровке с логотипом университета Мэйдзи поверх майки и боксёров, с наполовину собранной коробкой книг для пожертвования между ног, разглядывает два тома — вероятно, оба о принцессах — и Казуя постепенно наполняется заново. — И вообще, не факт, что мы выиграем Мировую серию, — добавляет он. — Нам ещё три игры нужно выиграть, чтобы это стало реальностью. — Но тогда это не будет общественным огородом, — замечает Савамура, поднимая взгляд. На его носу — пылинка. — А тебе стоит быть увереннее, — говорит он. — Я сегодня выхожу в стартовом составе, не забывай. Так что одна победа — уже в кармане. — Самоуверенный ты тип, — Казуя садится рядом с ним на пол. — Где мои родители? — Они пошли обедать с твоим дедом! — напевает Савамура, бросая обе книги в коробку. — Никто вроде не выглядел так, будто хочет кого-то прирезать, так что, думаю, всё нормально? — Вот это твой фирменный оптимизм, — Казуя прижимается к нему, позволяя Савамуре удерживать весь его вес. Савамура смотрит на него с тревогой, отряхивает руки и берёт Казую за щёку: — Ты выглядишь вымотанным, — говорит он. — Что с тобой? Он вглядывается в его глаза, наклоняясь так близко, что Казуя чувствует запах поп-тартса у него на дыхании. — Поп-тартс — это не еда, — говорит Казуя вместо ответа. — Как ты вообще…?! — Казуя затыкает ему рот поцелуем, прерывая поток слов. Савамура отвечает на поцелуй, но потом резко отстраняется, розовый и запыхавшийся. — Ты не можешь каждый раз затыкать меня поцелуем, когда я хочу что-то сказать! — Но это так эффективно! — Казуя целует его в щёку, потом в подбородок. — Не переживай, оружие эффективно только при редком использовании~! Савамура ухмыляется: — Ты настоящий ублюдок, Миюки Казуя! — Зато ты меня любишь, — отвечает тот. Он проводит рукой по волосам Савамуры и оставляет ладонь на его затылке. Другой рукой он тянется в карман, нащупывает бархатный мешочек. — Эй, Савамура, давай поженимся. Их лица так близко, что Савамуре приходится скосить глаза, чтобы посмотреть на него: — Перестань дразнить! Мы же уже решили, что не можем. В лиге ещё нет ни одного открытого игрока, и— — Так давай станем первыми. — Казуя вытаскивает мешочек и достаёт из него меньшее кольцо. Он прижимает прохладный металл к нижней губе Савамуры. — Хочешь, я задам вопрос, как в историческом романе? Савамура Эйдзюн, прошу тебя, готовь мне мисо-суп каждый день. — Ты же ненавидишь мой мисо-суп! Ты сам мне на прошлой неделе сказал, что лучше съешь кастрюлю, в которой я его варил! — Глаза Савамуры опускаются к кольцу, и слова обрываются. Он наконец понимает, что Казуя говорит серьёзно. — Казуя? — О? Может, сказать это в самурайском стиле? Савамура-сама, ты разделишь со мной одну могилу? — Заткнись! — глаза Савамуры распахнуты, в золотистых зрачках блестят слёзы. — Это жутко! О смерти еще рано говорить! — Тогда… — Казуя облизывает губы. — Хочешь, я встану на одно колено, как в западных фильмах? Мы ведь теперь живём в Америке, и я не хочу тебя разочаровать, если ты мечтал, что однажды американец тебя покорит и унесёт на руках… — Казуя, ты же понимаешь, что это будет очень тяжело. Если мы это сделаем — все будут смотреть на нас, и дело будет не только в бейсболе. Обратного пути не будет. — Я знаю, — отвечает Казуя. — Но я жадный. Он убирает руку с шеи Савамуры и берет его за запястье. — Ты как-то сказал, что хочешь всё. Ты всё ещё хочешь? Савамура просто смотрит на него. Он и таким красив, думает Казуя, с этой крошечной, потаённой улыбкой. Ему нравится, что он до сих пор может удивлять Савамуру. — Потому что я хочу. Хочу всё. Хочу карьеру. Хочу, чтобы мама снова смеялась, как раньше. Хочу друзей. Хочу, чтобы отец прилетел в Штаты и увидел больше моих матчей — когда они действительно важны. Но больше всего… я хочу просыпаться каждый день и знать, что весь остальной мир знает, что ты — мой. Рука Савамуры дрожит в его ладони. — Так что, можно считать кольцо ошейником, если хочешь. Мы могли бы выгравировать на нём: если потерялся — вернуть… — Я тебе не собака, Миюки Казуя! — Савамура дёргает запястье. — Ну? — Ну что? — Ты наденешь на меня кольцо, нет? — Глаза Савамуры сияют ярчайшим золотом. — Ты ещё не сказал «да», — поддразнивает его Казуя. Он думает, был ли он когда-либо так счастлив, как сейчас. А потом думает: я буду таким же счастливым всю свою жизнь. В детстве он даже представить не мог, что такой мир возможен. Такой дом. Такое полное сердце. — Как будто бы я сказал бы «нет»! — сквозь слёзы смеётся Савамура, и Казуя, ухмыляясь, надевает кольцо ему на палец. Савамура сжимает пальцы, разглядывая, как свет отражается от золота, подчеркивая изящный узор. — Это… веточка? — Я ждал, — говорит Казуя, надевая второе кольцо на свой палец, — с тех пор, как тебе было четырнадцать, и ты пришёл, крича на парня вдвое больше себя и бросая своеобразный фастбол, чтобы увидеть, в какой цветок ты расцветёшь. Он переплетает их пальцы. — Но ты меня удивил. Ты вырос в сильнейшее дерево, Савамура Эйдзюн, с самыми глубокими корнями. Савамура яростно вытирает глаза. — Я сильный, потому что встретил тебя! — Он сжимает Казую за свитер и притягивает ближе. Их носы соприкасаются. Кольцо на руке Савамуры согревается от их переплетённых пальцев. — То, как я подаю, и тот, кем я стал… Это сад, который ты помог вырастить, Миюки Казуя! — Ты и твои сады… — шепчет Казуя и не может удержаться — наклоняется и целует Савамуру. Вкус поп-тартсов сменился на вкус слёз и невозможное тепло его губ. — Жизнь — это не сёдзё-манга, болван. — Но, Казуя, — прошептал в ответ Савамура, губами касаясь его губ, — разве сейчас не похоже, что она как раз такая? — Похоже, — признаёт Казуя и снова целует его. Спустя несколько часов, за тридцать минут до того, как Казуе придётся будить Савамуру, чтобы успеть на сбор перед матчем, он открывает инстаграм и какое-то время просто смотрит на иконку камеры, прежде чем нажать. На экране тут же появляется Савамура — свёрнутый в клубок, спящий, обнимающий то место на кровати, где только что лежал Казуя. Прекрасный кадр, но это не то фото, которое он хочет сделать. Он вытягивает руку Савамуры и растопыривает её на одной из их бледно-голубых подушек. Переплетённые цветы и лозы кольца, которое Казуя выбрал в травяной лавке, идеально обвивают его палец — золото такое же яркое, как и его львиные глаза. Казуя приближает изображение, чтобы кольцо заняло весь кадр. Он делает фото трижды, пока свет не ложится на кольцо как надо, и, когда появляется строка для подписи, он набирает: застолбил его подачу на вечность. Он глубоко вдыхает — и публикует свой первый пост. ЧТО ЗА ХЕРНЯ, — гласит первый комментарий через несколько секунд от аккаунта Курамочи, и Казуя довольно ухмыляется. Он абсолютно счастлив.

⚾

Они снова в Сан-Франциско на седьмой игре серии. Нижняя часть одиннадцатого иннинга, счёт три-три — как и счёт в серии. Савамура вышел на подачу, без отдыха после вчерашней победы, чтобы сыграть экстра-иннинги, и хотя у «Джайентс» всего один аут, это всё равно что два, потому что бэттером выходит Савамура. У команды больше нет запасных бэттеров, а его бант не сможет провести игрока со второй базы до дома. Но после Савамуры — новый круг бэттеров. Для победы нужен всего один ран. — Давай, Савамура! — кричит один из питчеров. Молодой питчер из новичков орёт слова поддержки, сложив ладони рупором: — Мы за тебя! Питчеры тоже умеют бить! Савамура, похоже, их не слышит. На его лице — сосредоточенное выражение, он встаёт у тарелки, готовясь к удару. Казуя замечает, как цепочка с кольцом болтается на его шее, пока он опускает корпус, перехватывая биту поудобнее. К удивлению обеих команд, Савамура бьёт — сильно и далеко. Мяч летит через всё поле, пролетает мимо правого аутфилдера, ударяется о стену и отскакивает в центр. Савамура срывается с места, и его товарищ со второй базы тоже. В тот момент, когда Казуя видит, как оранжевая форма пробегает через дом, он вылетает из дагаута. Трибуны ревут, кричат, на поле сыпется конфетти из огромных вёдер за базовыми секторами. Но Казуя видит только Савамуру — стоящего на поле, с глупой, широкой улыбкой, глядящего на табло, весь в веснушках и блестящей от пота коже под прожекторами. — Эй, хватит стоять столбом, идиот! — кричит Казуя, выходя к центру алмаза. Савамура мчится ему навстречу. Они встречаются на питчерской горке. — Казуя! — кричит Савамура, подбегая к нему и буквально запрыгивая в его объятия. — Я выиграл матч, отбив мяч! — Ну, — отвечает Казуя, запыхавшись, — думаю, наша защита тоже немного помогла. Но он улыбается до ушей, совершенно не в силах что-либо скрыть, когда настолько счастлив. — Теперь у меня будет два новых кольца! — самодовольно заявляет Савамура и сияет, глядя сверху вниз на Казую, обвивая его ногами, пока вокруг них собираются другие игроки, хлопают по спине и ликуют. Во время церемонии вручения трофея Казуя на иголках. Савамура получает приз MVP, принимая его в майке с номером 2 на спине и с кольцом Казуи на шее… Казуя хватает его в тот самый момент, как Савамура отпускает микрофон после своей бурной, сбивчивой речи с благодарностями, и притягивает к себе за ворот, сжимая «i» и «a» имени на майке в дрожащей руке. — Савамура, — говорит он, достаточно громко, чтобы перекрыть вопли восторженной толпы, — можно я тебя поцелую? Глаза Савамуры округляются, но потом он прикусывает губу. — Не знаю, — говорит он, сдерживая широкую улыбку зубами, впившимися в нижнюю губу. — Захочет ли Савамура Эйдзюн позволить поцеловать себя какому-то енотовидному ублюдку?.. Казуя смеётся, почти задыхаясь от счастья — радостный, жаждущий, готовый взять. — Я жду, — отвечает он. Савамура хохочет — и целует его первым. Стадион на мгновение замирает, и Казуя уже не знает, что происходит вокруг — потому что его весь мир сжимается до них двоих. Трофей давит в живот, Савамура отстраняется с глазами, как у льва, и жаждой побед, которая ещё далеко не утолена. — После этого трюка начнётся буря, — говорит ему Альварес спустя несколько минут. Он улыбается, шапка с надписью World Series Champions сидит на голове под наклоном. — Ты готов к такому, пацан? Казуя оглядывает состав. Лишь половина команды выглядит хоть как-то удивлённой — и он старается не задумываться об этом, когда ловит взгляд Савамуры. Савамура почти в пятнадцати метрах от него — на противоположной стороне, как от домашней базы до питчерской горки. Казуя касается кольца с веткой, висящего на жёлтой шнуровке от перчатки — и оно тёплое, несмотря на октябрьский холод бейсбольного вечера. Столько всего ещё впереди. Столько матчей ещё предстоит выиграть. — Знаешь что? — отвечает Казуя, в то время как Савамура повторяет то же движение и улыбается — ослепительно, как солнце. — Кажется, я готов ко всему.

⚾