crossfire

⚾

— Не верится, что мы больше никогда сюда не вернёмся, — говорит Курамочи, оглядываясь на ослепительно белые стены их опустевшей квартиры. Его взгляд задерживается на крошечном гвоздевом отверстии у дверного проёма кухни — именно там четыре года висели напоминания о расписании тренировок Казуи. Будто он не знает, что делать с тем фактом, что даже эта деталь теперь исчезла. Он плюхается на пол, раскидывая руки над головой в том месте, где раньше стояла тумба с телевизором. Футболка задирается, обнажая пояс резиновых боксёров с Донки Конгом, и Казуя уже начинает скучать по нему. — До этого момента казалось, что мы просто едем в отпуск или что-то вроде того. Как будто пакуем вещи для поездки, а не навсегда. — Некоторым из нас, — Казуя бросает в его сторону горсть обрывков воздушно-пузырчатой плёнки, — никакие отпуска не светят. Он подтягивает к себе последний из своих ящиков — в нём лежат всякие мелочи, которые он оставил на самый конец. Этот короб он возьмёт с собой в аэропорт, вместе с двумя чемоданами и дорожной сумкой, с которыми придётся жить, пока его вещи не доберутся до него на грузовом судне, пересекающем Тихий океан. Они уже стоят у двери, рядом с его ветровкой Мэйдзи, скомканной и помятой после того, как всё это время пролежала на дне ящика с мая, когда он надевал её в последний раз. — Будто ты вообще хочешь отпуск, — фыркает Курамочи, ловя в воздухе несколько кусочков плёнки и с громкими хлопками сжимая их в ладони. — Ты бы сдох со скуки. Чёрт, я сам сдохну, пока драфт не закончится. Казуя опускается на край одного из последних ящиков Курамочи, набитого постельным бельём, и наклоняется вперёд: — Так-так, отношения уже наскучили? Может, сказать Такараде, что ты не можешь придумать ни одной вещи, которую хотел бы с ней сделать?.. Курамочи вспыхивает до корней волос. — Я не про личное! — воет он и пытается пнуть его, но ноги не хватает, чтобы достать до Казуи. — Я про тренировки, дебил! Казуя, ухмыляясь, складывает клапаны коробки, запечатывая внутри свои блокноты со статистикой и ручки. — Да знаю я. Он жмет плечами. — Всего-то меньше месяца — и тебя задрафтят, потом ты по уши увязнешь в диетах, новых тренировочных планах и прочем. Он тычет Курамочи в бок носком ноги, как бы намекая на разницу в длине их ног. Курамочи замечает это, злобно щурится и делает хватательное движение, пытаясь схватить Казую за лодыжку. Тот резко отдёргивается, усмехаясь шире от раздражённого вздоха друга. — Наслаждайся отдыхом. Поруби зомбаков. Повисает молчание. Казуя защёлкивает клапаны коробки, чувствуя, как Курамочи смотрит на него. Наконец, он поднимает глаза, встречаясь с его взглядом. — Не верится, что ты завтра улетаешь из Японии, — Курамочи чешет лицо, где, наверное, зудит растущая щетина. В отличие от Казуи, у него борода и усы так и не перестали пробиваться редкими клочьями. Казуя всегда подтрунивал над ним, когда заставал его в ванной за бритьём. Больше этого не будет. Они больше никогда не будут жить вместе. Он пытается запереть эту горечь в коробке вместе со своими вещами, но, похоже, не выходит. — Мы знали, что есть шанс, что ты примешь предложение из-за границы, но… — Но это не казалось реальным? — Казуя проводит языком по сухим, потрескавшимся губам. — Мне тоже. Он тянется за упаковочной лентой, цепляет её кончиками пальцев и подтягивает ближе. Размотав длинный кусок, проводит им по краю коробки. — Может, до сих пор не кажется. Я… — Он сглатывает. — Я всё думаю, не совершил ли ошибку. Курамочи выпрямляется, опираясь назад на ладони. — А ты совершил? — Не знаю, — признаётся Казуя, тщательно прижимая скотч, чтобы тот крепко держался. — Насчёт отказа от предложения «Йомиури»? Вряд ли. А вот по поводу выбора команды… Мой агент считает, что мне стоило принять предложение «Балтимора». Они сейчас на этапе перестройки, да и контракт предлагали намного выгоднее. — «Ориолз» в полном дерьме с тех пор, как Рипкен ушёл. Но, может, тебе было бы весело? Ты ведь из тех ублюдков, которым больше нравится вызов, чем гарантированная победа, да? — Если даже Мачадо не смог спасти этот клуб, есть ли у нас хоть какая-то надежда? — Казуя усмехается. — Хотя мне нравится их оранжевый цвет. — Тебе нравится оранжевый, значит? — Курамочи хрустко сгибает пальцы на ногах, пока Казуя отрывает ещё один длинный кусок упаковочного скотча. — «Йомиури» тоже в оранжевом, но ты их не выбрал. Вместо этого отправляешься в американскую младшую лигу. Это не первый раз, когда Курамочи намекает на свою любопытство, вместо того чтобы спросить прямо. Он сдерживает вопросы уже полтора месяца — с тех самых пор, как Казуя тихо сообщил ему за ужином, что нанял американского агента, когда тот спросил, как прошло его собрание с Маэдой. — Лишь временно, — Казуя на мгновение замирает, и скотч складывается вдвое, испортив ленту, прежде чем он успевает приклеить её поперёк второго шва. — Даже самые перспективные новички иногда застревают в младшей лиге. — Он бросает испорченный кусок в сторону и сосредотачивает взгляд на коробке, избегая пристального взгляда Курамочи. — Просто… я почувствовал, что мне это нужно. Ты помог мне понять, что мне это нужно. — Казуя криво улыбается. — Рисковать, помнишь? Проявлять смелость. — Я говорил не об этом, — ворчит Курамочи. — Я хотел, чтобы ты… — Я знаю, чего ты хотел. Но то, чего ты хотел, сейчас невозможно. После тяжёлой паузы Курамочи меняет тему: — Удивлён, что ты не заехал в Ичиномию перед отъездом. К деду и матери. — Я виделся с ними две недели назад, — отвечает Казуя, отрывая ещё одну длинную ленту скотча. Он изо всех сил старается не думать о тяжести дедовой руки на своём плече или о том, как мать смотрела сквозь него, так и не осознав, что Казуя пытался с ней попрощаться. — Это же не значит, что я никогда не вернусь. Курамочи бросает на него многозначительный взгляд: — Но пройдёт немало времени. — Да, — Казуя прижимает ленту скотча. — Пройдёт. — Он пожимает плечами. — И прежде чем ты спросишь, беспокойный ты человек, сегодня вечером я ужинаю с отцом. Закрываю все прощальные гештальты. Закатив глаза, Курамочи швыряет в него обрывок пузырчатой плёнки: — Надо было дать нам устроить тебе вечеринку, придурок. — Ещё один упущенный шанс для сбора компромата, — мечтательно вздыхает Казуя, позволяя плёнке удариться о плечо. Она цепляется за его свитер. — Как же я теперь выживу? Курамочи запрокидывает голову и громко смеётся: — Как так вышло, что я снова оказался другом самого мерзкого ублюдка во всей Японии? Казуя ухмыляется криво: — До сих пор не понимаю, как тебе это удалось, — отвечает он. Похлопывает ладонью по коробке, довольный, что запаковал её достаточно плотно, чтобы она не развалилась в багажном отсеке самолёта. — Видимо, быть самым упрямым ублюдком Японии тебе действительно пригодилось. — Я не самый упрямый, — возмущается Курамочи. — Эта честь принадлежит… — Он запинается, но, похоже, решает, что уже поздно передумывать. — Конечно же, Савамуре. — Он продолжает, теперь уже сбиваясь на болтовню: — Я где-то на третьем или четвёртом месте, максимум. Есть ещё Нарумия. И ты, кстати, тоже не забывай про себя, Миюки, ты ещё тот упёртый мудак… — Ты можешь произносить его имя, не переживая так, — перебивает его Казуя. Закрывает глаза, проводит языком по внутренней стороне зубов. — Я заметил, что ты его избегаешь с тех пор, как я сказал, что уезжаю. Но я же не взорвусь, если услышу это имя. Курамочи громко выдыхает, и в пустой комнате звук гулко отскакивает от стен. — Я избегаю говорить о нём, потому что ты сам либо переключаешь канал, либо выходишь из комнаты, как только его лицо появляется на экране. Ты даже не смотрел ни одного пост-сезонного матча Ханшина, так что не делай вид, будто проблемы нет. Казуя слышит, как Курамочи снова откидывается назад — наверняка раскинулся на чистом, недавно вымытом полу. — Да я и не притворяюсь с тобой в последнее время, ты же знаешь. — Он открывает глаза и смотрит на Курамочи. — Он… Дело не в том, что я не могу о нём слышать. Просто тяжело смотреть, как он подаёт, зная… Зная, что пройдёт много времени, прежде чем он снова подаст мне, заканчивает он про себя. Зная, что никто не сможет ловить его подачи так, как я. — Иногда просто легче не смотреть. — Ты собираешься… — Курамочи морщится. — Ты собираешься хотя бы предупредить Савамуру, что уезжаешь? Казуя сглатывает, отодвигает коробку подальше, чтобы лечь на спину и смотреть в потолок, а не на Курамочи. — Мы сейчас не общаемся, — говорит он. — Я не говорил с ним ни слова с его дня рождения. Он вспоминает удалённое сообщение от Савамуры, которое так и не прочитал. Возможно, сейчас он об этом жалеет, но в тот момент это было необходимо. Небольшая стена для правой руки. — Даже по электронной почте? — Курамочи удивлён. — Серьёзно? — Серьёзно, — отвечает Казуя. — Так что теперь было бы даже страннее, если бы я вдруг ему написал. Уверен, он сам всё поймёт, когда не увидит моего имени в драфте, как и все остальные. — Ты хочешь, чтобы он узнал из новостей? — Курамочи цокает языком. — Это хреново. Я ему скажу. Хотя бы о том, что ты не идёшь в NPB. Думаю, он… ждал этого. Я и не знал, что вы даже не разговаривали. Это отстой, Миюки. — Он переживёт, — говорит Казуя и желает, чтобы его голос звучал увереннее. — У него полно соперников. Он даже не заметит моего отсутствия. Но Казуя знает, что это не так. Он знает это, даже если за последние пять месяцев просыпался не раз, задаваясь вопросом, не разозлился ли Савамура наконец настолько, чтобы оставить его в прошлом. И если так, Казуя сам виноват — он первым оборвал всё общение между ними в тот самый момент, когда их разговоры начали налаживаться. — Он просто будет доказывать, что Ханшин не зря в него вложился, а я… — Он пожимает плечами. — А я буду наслаждаться игрой против нового набора соперников. — Миюки, — говорит Курамочи, и Казуя удивляется, услышав в его голосе плотную тревогу, — скажи, что ты не уезжаешь из страны только ради того, чтобы сбежать от Савамуры. Казуя поворачивается на бок, чтобы смотреть на Курамочи, подкладывая руку под голову, чтобы щека не касалась пола. Пузырчатая плёнка, прилипшая к его свитеру, плавно сползает и оседает рядом. — Ты правда думал, что я подписал зарубежный контракт ради этого? — Такая мысль у меня мелькала голове, — Курамочи дёргает уголком губ. — Савамура сказал мне… — Он замолкает на мгновение. — Он как-то говорил, когда я волновался за тебя, что ты привык убегать от своих проблем за пределами поля. Курамочи смотрит на Казую краем глаза. — Я до сих пор не знаю, что случилось той ночью на вечеринке Савамуры. Ты ушёл рано, он тоже, и ни один из вас толком ничего мне не рассказал. Но я знаю, что это проблема. Особенно если вы даже не разговариваете. — Ничего не случилось, — говорит Казуя. — Не совсем. Я не могу… — Он прижимает ладонь к груди, чувствуя, как сердце гулко бьётся в ней. — Савамура не мог остаться и подавать за Мэйдзи, а я не мог сидеть рядом с ним и делать вид, что… Делать вид, что не хочет прикоснуться. Делать вид, что не дрожит от того, как Савамура большим пальцем скользит по его нижней губе. Делать вид, что тепло Савамуры, рядом, неизменно и пугающе в своей силе, не сковывает его. — Но он не… Я уже столько раз сбегал от него по-другому. Мне даже в голову не приходило, что это будет выглядеть как ещё один побег. — Значит, это не повлияло на твоё решение? Ты не убегаешь от того, чтобы видеть его на горке? Ты сам только что сказал, что тебе тяжело смотреть, как он подаёт. Казуя фыркает. — Да, но… — Он медленно выдыхает. — По какой-то причине, то, что в следующем сезоне я не смогу сыграть против Савамуры, наверное, расстраивает меня больше всего. — Он делает вдох. — Я не думаю, что убегаю. Скорее наоборот. Я беру пример с Савамуры. — И какой же? — осторожно спрашивает Курамочи, будто не уверен, стоит ли. Казуе кажется, что пол под ними — сплошные яичные скорлупки. — Бежать навстречу чему-то, — отвечает Казуя. — Как он всегда делает. Курамочи сдавленно смеётся. — Что, собираешься привязать к себе покрышку и таскать её за собой? Казуя хочет признаться, что уже давно волочит за собой покрышку собственного самобичевания — и понял это только тогда, когда попытался бежать без неё. — Ага, конечно. Есть только один идиот, который достаточно упрям, чтобы зациклиться на такой технике. — Ну да, наверное, ты прав, — Курамочи снова садится прямо, теперь он смотрит на Казую сверху вниз, намеренно расправив плечи. — А ты просто идиот, который в него влюблён. Казуя снова вдыхает, и на этот раз воздух жжёт лёгкие, но он не прячет лица. — Это я, — говорит он. — Оказывается, я тоже легко на чём-то зацикливаюсь, да? — Тебе стоит сказать ему, что ты уезжаешь, — говорит Курамочи, его губы плотно сжаты. — Ты же знаешь, он до сих пор… Ты первый человек, о котором он спрашивает. Ты когда-нибудь снова сможешь с ним дружить, Миюки? Он скучает по тебе. Казуя горько смеётся, и этот смех отдаётся кислым привкусом в горле. Он трогает резинку для волос, которая всё ещё висит у него на запястье, хотя волосы давно короткие. Фиолетовый цвет выцвел, а сама резинка истончилась. — Ты думаешь, всё так просто? — Он смотрит прямо в глаза Курамочи. — Ты сам хочешь быть «просто друзьями» с Такарадой, вместо того чтобы съехаться с ней в следующем месяце? Хочешь сидеть рядом и знать, что не можешь просто взять её за руку и… — Он прикусывает губу, прерывая поток слов. — Это всё ещё тяжело. — Да, — соглашается Курамочи, отступая. — Да, извини. Но взгляда не отводит, смотрит прямо. — Может, даже если ты и не убегаешь, расстояние поможет. Будет проще. Ты сможешь двигаться дальше. — Не знаю, способен ли я на это, — признаётся Казуя, слова слетают с губ сами собой, и он сам удивляется собственной честности — так же, как и Курамочи. — И не знаю, хочу ли. Курамочи моргает, на мгновение теряясь, а потом хмурится и снова лягает Казую. На этот раз его нога оказывается достаточно близко, чтобы носком задеть его голень. — Тогда чего ты хочешь, Миюки Казуя? — Хочу смотреть вперёд, а не назад, — отвечает Казуя. — Хочу… — Он смеётся, и на этот раз смех не такой горький. — Хочу рисковать. Хочу играть в лучший бейсбол с лучшими игроками мира. Он кривит лёгкую улыбку. — Для начала этого хватит. А всё остальное… разберусь. — Ну вот, теперь ты снова на себя похож, когда говоришь всякую такую чушь, — прищуривается Курамочи. — Просто тошнотворно, когда у тебя нет уверенности. Он медлит, а потом снова лягает Казую. — Я скажу Савамуре, ладно? Про MLB. — Ладно, — говорит Казуя. — Пусть будет так. «Ты так говоришь, но никогда не имеешь это в виду», — звучит в его голове голос Савамуры, резкий, громкий, но на этот раз Казуе кажется, что слова почти правдивы.

⚾

— Тебе не обязательно было везти меня, — говорит Казуя, стоя рядом с отцом у стойки регистрации ANA в первом терминале аэропорта Нарита. Он то застёгивает, то расстёгивает молнию на ветровке, но шум толпы заглушает этот звук. Казуя уже сдал оба своих чемодана и коробку, и теперь при нём только тонкий рюкзак с паспортом и ноутбуком да дорожная сумка с одеждой на неделю, туалетными принадлежностями и перчаткой. — Это на случай, если твой багаж потеряется, — раздражённо сказала ему Такарада, следя за тем, как Курамочи укладывает вещи в сумку с нижней койки Кадуи, держа на коленях раскрытый роман, на который едва смотрела с тех пор, как появилась у них с пакетом еды на троих и упаковкой дезинфицирующих салфеток. — Ты же не хочешь, чтобы первым делом в стране, где ты едва говоришь на языке, тебе пришлось покупать одежду? — Да и без перчатки ты, наверное, и недели не продержишься, — добавил Курамочи. — Симптомы отмены. — Мне было несложно, — отвечает отец. — Я мог бы взять такси. Отец, худощавый и уставший, улыбается ему. Ключи висят на пальце кольцом, тихонько позвякивая, пока он их крутит. — У меня ведь нет больше срочных дел, Казуя. Ты забыл? Я теперь на пенсии. Казуя наблюдает, как ключи несколько раз оборачиваются вокруг натруженного пальца. — Это пригодится, если ты вдруг захочешь смотреть мои игры вживую, — говорит он, засовывая руки в карманы ветровки с символикой команды Мэйдзи. — Когда я начну играть в высшей лиге. — Один парень из профсоюза сказал мне, что я смогу смотреть твои игры онлайн, — отвечает отец. — Даже если ты будешь в младших лигах. — Он усмехается. — Он сказал, что должен пожурить тебя за то, что ты не пошёл в Йомиури, когда я обмолвился, что ты туда не идёшь. А потом понял, что это не публичная информация, и пообещал держать в секрете. Казуя пожимает плечами: — Это не так уж важно, но всё равно спасибо. Люди рано или поздно узнают. Он бы предпочёл, чтобы позже, но это не в его власти. По словам Такарады, на многих студенческих бейсбольных форумах уже ходят слухи. Сам Казуя не хочет в этом разбираться, так что просто верит ей на слово. — Похоже, факт, что ты пропускаешь японскую профессиональную лигу и сразу едешь за границу, — это большое событие. Наверное, так и есть. Скаутинг MLB в Азии стал лучше, но всё ещё далёк от того, каким должен быть. К тому же Казуя с самого начала выбрал обходной путь, играя в студенческой лиге. Отказаться от NPB и от показательного сезона, чтобы потом получить более выгодное стартовое предложение, — редкая тактика для игроков его уровня, которые уже знают, что достаточно хороши для главной сцены. — Это не впервые в истории, — говорит Казуя. Он оглядывается вокруг. В аэропорту полно людей. Семьи везут чемоданы на тележках, бизнесмены снуют туда-сюда с чёрными кейсами, направляясь к стеклянным дверям, ведущим в зону досмотра и к терминалам. — Но это и нечасто, — отец приподнимает бровь. — Верно? — Верно, — соглашается Казуя. — Мне, наверное, пора проходить контроль. До вылета в Сакраменто ещё два часа, но он помнит, что на международные рейсы посадка всегда дольше. Особенно тот его рейс в Сан-Франциско… Он обрывает эту мысль, не давая ей дойти до конца. — Тебе стоит… — Отец кашляет, но вскоре затихает и смотрит на Казую с неясным выражением на лице. — Обязательно приезжай на Новый год, Казуя. Расскажешь мне, чем отличается игра там. Казуя смотрит на него, поудобнее устраивая ремень сумки на плече, сжимая пальцы в карманах так, что ногти впиваются в ладони. Воротник ветровки щекочет щёку, сбившись под лямкой, и он разжимает одну руку, чтобы поправить его. — Правила те же самые, — отвечает он. Отец замирает, сузив глаза. — Что ты имеешь в виду? — Наш уговор, — говорит Казуя. — Он остаётся в силе. Ремень сумки больно давит на плечо, и Казуя отводит взгляд, глядя мимо отца — на транзитные автобусы, выстроившиеся у больших стеклянных дверей. — Я учу тебя бейсболу, но взамен ты не пьёшь и не куришь. — Он снова смотрит на отца, в чьём лице проступает нечто похожее на улыбку. — Даже если я не могу следить за тобой, ты не имеешь права отступить. Иначе уговор будет расторгнут. — Понял, — говорит отец. — Сделка остаётся в силе. Он выдыхает носом. — Хорошо, — отвечает Казуя. Язык кажется тяжёлым, когда он прижимается к нёбу. — Тогда я пришлю тебе майку. — Лучше карточку, — замечает отец, доставая кошелёк из кармана. Он раскрывает его и вытаскивает из заднего отделения, спрятанную за парой старых, просроченных проездных JR, чёрную карточку. На лицевой стороне Казуя — в форме команды Мэйдзи, один за домашней базой, с мячом в одной руке и перчаткой на другой, сдвинувший маску, чтобы открыть лицо. — Ты ведь уже не просто студенческий игрок, верно? — Это с моего первого года, — безразлично говорит Казуя, глядя на маленькую букву «C» рядом с его именем, того же цвета, что и золотая окантовка. — Найти её было непросто. Ты знал, что она считается коллекционной? Их напечатали не так много. Казуя смотрит на карточку в руках отца, чуть приоткрыв губы от удивления. — Мне стоит её подписать. Может, повысит стоимость при перепродаже. — Можешь, если хочешь, — отвечает отец, — но продавать её я не собираюсь, Казуя. Он выпрямляет плечи. — Я никогда этого не говорил, но… — Он слегка качает головой. — Если это вообще что-то значит… Я горжусь тобой. Глаза Казуи жжёт, словно корни какого-то растения оплели его лодыжки, незаметно прорастая вверх по ногам, удерживая его в этом моменте. — Это… не значит ничего, — отвечает он, голос срывается, хрипло и резко. — А когда-то… возможно, значило. Ничего. Но теперь — нет. Отец улыбается. Впервые за день, с того самого утра, когда он спустился вниз и увидел, как Казуя готовит завтрак в старой неухоженной кухне, где когда-то научился готовить сам. — Это хорошо, — говорит он, убирая карточку обратно в кошелёк. — Да… Это хорошо. — Ага, — отзывается Казуя. Он прикусывает нижнюю губу, на мгновение застигнутый нерешительностью. — Я пошёл. — Когда купишь местную симку, позвони мне, ладно? — Я и так собирался это сделать, — Казуя постукивает носком по полу и отворачивается. — Не забудь обновить контактные данные на случай экстренной ситуации с моим новым номером, — говорит он вместо прощания, вместо чего-то сентиментального, что не подошло бы ни ему, ни отцу. — Этот номер отключат в пятницу, так что даже не думай на него рассчитывать. В очереди на досмотр Казуя снимает обувь и держит её за первые два пальца, пока очередь медленно, сантиметр за сантиметром, движется к металлодетектору. В кармане вибрирует телефон, и он вытаскивает его. Два непрочитанных сообщения. Одно от Уэхары: Счастливого пути, Миюки! Другое от Криса: Ты правда уехал, не сказав ему ни слова? Казуя уставился в экран, ощущая, как живот скручивает неприятный холодный узел. Он перечитывает сообщение, а потом одной рукой печатает в ответ: зачем теперь нарушать статус-кво? — Простите… Савамура-сан? Казуя резко поднимает голову. За его спиной женщина смотрит прямо на него, и лишь лёгкий изгиб бровей выдаёт её нетерпение. — Вам пора положить вещи на ленту. Казуя кидает на конвейер сумку и обувь, затем начинает снимать рюкзак, чтобы достать ноутбук. — Меня зовут не… — начинает он, но тут же осекается, чувствуя, как ком встаёт в горле. Молния рюкзака тёплая под пальцами. — Сэр, — напоминает один из сотрудников службы безопасности. — Вам нужно снять куртку. Казуя кивает, резко вытаскивает ноутбук и бросает его в один из пластиковых контейнеров. Потом стаскивает ветровку и швыряет её поверх рюкзака, прежде чем снова взять обувь. На спине, выведенное чёткими латинскими буквами, значится SAWAMURA. Точно такой же неизгладимый след, какие Казуя оставлял на самом Савамуре. И он совсем забыл, что когда Савамура забрал его куртку, Казуя оставил себе пару его: сложил рядом с новой и постарался забыть о её существовании. Он сохранил её. А когда собирал вещи, по ошибке отправил свою в багаж, а куртку Савамуры оставил при себе — и она была настолько привычной, настолько родной на плечах, что он не заметил подмены. Ни тогда. Ни после. Даже спустя больше года. Казуя отводит взгляд и шагает вперёд, ожидая своей очереди пройти через металлодетектор. Но прямо перед тем, как сотрудник службы безопасности машет ему рукой, пропуская дальше, он невольно оглядывается. Словно ожидая, что Савамура вдруг появится прямо здесь, рядом. Но нет, конечно же, нет. И когда Казуя оказывается по ту сторону досмотра, он снова надевает куртку, застёгивает её до самого верха и садится в зале ожидания, закрывая глаза в предвкушении посадки. Имя на его спине жжёт кожу сквозь ткань.

⚾

Сначала Казуя думает, что совершил ошибку, переехав в Сакраменто. Но не из-за игры: бейсбол остаётся бейсболом, и без ритма студенческой жизни, разбивающего его на части, Казуя оказывается погружён в него с головой, двадцать четыре на семь. По утрам и дням он тренируется со своей новой командой, Sacramento River Cats, и с самого начала становится ясно, что он не только ценное дополнение к их атакующему составу, но и выдающийся плеймейкер, с которым придётся считаться. Он приезжает как раз к концу регулярного сезона и, словно тянет команду за собой, тащит River Cats сначала в плей-офф, а затем и в финал, чисто на одной своей упёртости. — Ты маньяк, Казуя, — говорит ему ассистент тренера питчеров после розыгрыша, который явно отнял у него пару лет жизни. Казуя украл третью базу, заставив несчастного релив-питчера из Vegas совершить болк в седьмом иннинге. Казуя лишь ухмыляется. Такие решения он и должен был принимать. Но настоящая ошибка во всём этом — это ощущение разрыва, которое он чувствует между собой и окружающим миром, словно миллионы событий происходят вокруг, но вне поля Казуя не является частью ни одного из них. Это напоминает ему среднюю школу, только на этот раз его отделяет языковой барьер, а не сознательный выбор. Его товарищи по команде находятся по другую сторону стены, которую Казуя, впервые, не строил сам. И он не знает, как её преодолеть, кроме как тренироваться усерднее, доказывая, что он хочет быть здесь, что он готов выкладываться на максимум. Когда-то Казуя бы смирился с неизбежностью этого отчуждения. Но он уже не тот человек, которым был до того, как Савамура схватил его за рубашку и встряхнул, заставляя протягивать руку первым. Казуя изменился, повзрослел, и он не хочет возвращаться к тому, кем был до всего, что случилось с Савамурой — не после всего, от чего ему пришлось отказаться, чтобы стоять здесь, на этой ступени, ведущей к самой вершине. Поэтому он записывается на курсы английского как второго языка в West Sacramento Center, при местном колледже, и намеренно не позволяет себе вспоминать, как английский Савамуры без запинки провёл их по всему Сан-Франциско. По вечерам он снова сидит над теми же грамматическими упражнениями, которые в школе заполнял машинально, но теперь старается запомнить всё не ради экзамена, а ради себя. Он смотрит американские бейсбольные аналитические программы, иногда вместе с Фуруей в общем чате трансляции — теперь они хотя бы в одном часовом поясе. Казуя поддерживает связь с людьми из дома. Те с раздражающей частотой спрашивают его в письмах и сообщениях, счастлив ли он, словно он из тех, кто способен на такой ответ. Раз в две недели, по воскресеньям, он звонит деду, разговаривает с матерью, если она в ясном сознании, а если нет — просто рассказывает деду о команде и жизни. Это не так неловко, как могло бы быть, даже несмотря на длинные паузы между вопросами и ответами — паузы, которые должен был бы заполнять кто-то, кто умеет говорить лучше, чем они оба. Иногда он пытается звонить отцу, но с ним разговаривать ещё сложнее. В итоге они обмениваются короткими письмами про бейсбольную терминологию и статистику, и оказывается, что память у его отца ничуть не хуже, чем у него самого, с той же склонностью к деталям. Несмотря на это, порой приходится чуть ли не зубами выдирать темы для разговора — даже с буфером в виде текстового общения. Но Казуя слышит в голове шумный, живой голос Савамуры, словно тот стоит рядом: Садоводство — это не так просто, знаешь ли! И впервые в жизни, за пределами бейсбола, Казуя просто сжимает зубы и продолжает пытаться. И каким-то образом, шаг за шагом, это начинает работать. Когда печатают его первую бейсбольную карточку, Казуя отправляет экземпляр отцу авиапочтой. И ему кажется, что он оберегает самый хрупкий росток. А ещё, несмотря на все его слова о том, что у него мало друзей, оказывается удивительным, сколько людей сами идут на контакт с ним. Уэхара расспрашивает его о рецептах и присылает селфи с новым парнем — у обоих одинаково круглые лица, они держат пальцы в знаке мира и стоят в фартуках, пробуя новый рецепт. Тэцу всё ещё вызывает его на партии в сёги. Ичиносе выпытывает советы по игре против питчера, который бросает наклбол, а Санджо присылает несколько видео своих тренировок с новым кетчером в младшей лиге, самодовольно хвастаясь тем, что наконец освоил свой слайдер. Крис постоянно засыпает его сообщениями, расспрашивая о режиме сна, словно может почувствовать за тысячи километров, что Казуя снова ложится слишком поздно. Иногда он и звонит, и хотя из-за разницы во времени бывает сложно найти подходящий момент, Крис обычно держит его на линии как минимум двадцать минут. В старшей школе их разговоры длились меньше пяти минут, если только они не обсуждали питчера, и если бы тогдашний Казуя увидел себя нынешнего, он бы вряд ли узнал в этом человеке того, кто зажимает телефон между ухом и плечом и увлечённо рассказывает Крису о показных защитных манёврах нового третьего бейсмена, ни разу не упомянув ни одного питчера. В отличие от Криса, письма Ширасу более непринуждённые. Иногда он просто присылает короткое «Ты ещё жив?», и Казуя обычно отвечает «Может быть!», после чего хохочет, когда Ширасу в ответ отправляет лишь грубый смайлик. В первый раз, когда это случилось, Кумай тоже написала ему, всего одно короткое сообщение: «Он посмеялся». И улыбка Казуи не сходила с лица на протяжении всей разминки и утренних пробежек. Такарада постоянно донимает его просьбами установить LINE и присоединиться к групповому чату выпускников Мэйдзи, будто у этого есть хоть малейший шанс, если он не уступил даже с чатом Сейдо. Она требует от него «дань дружбы» в виде фотографий его жизни. Единственная причина соглашаться на это — то, что она отправляет ещё больше снимков в ответ: их общие друзья, виды префектуры Мияги, которую теперь фотографирует для блога, заменившего ей привычную учёбу. Когда новая команда Курамочи, Tohoku Rakuten Eagles, играет выездной матч против бывших товарищей, Казуя всегда получает письмо, полное фотографий неизбежных послематчевых ужинов, и скучает по ним всем и той лёгкости, с которой они когда-то общались, больше, чем ожидал. Квартира Такарады и Курамочи находится буквально в двух шагах от бейсбольного стадиона Мияги, где Курамочи играет домашние матчи, и она часто бывает рядом со стадионом, проверяя контрольные, пока Курамочи выкладывается на тренировках, привыкая к профессиональному бейсболу и совершенно новому составу команды, с которым, похоже, прекрасно ладит. Казуя знает от Курамочи, если удаётся вырвать минуту для разговора, что они идут домой вместе после тренировки Курамочи, если Такарада не задерживается на работе, преподавая английский старшеклассникам, наверняка таким же неугомонным, каким был Савамура. Он легко представляет их, шагающих рядом, держащихся за руки и глупо улыбающимися друг другу — ту самую приторную нежность, которую Казуя, к своему ужасу, начал находить милой к концу их четвёртого года, несмотря на тихую зависть, что жила в нём всякий раз, когда он видел, как легко им даётся то, о чём ему приходилось только думать. На совместных фото они выглядят возмутительно счастливыми, и хотя Казуя издевается над их чрезмерной любовной показухой, он, чёрт возьми, тоже рад за них. Сначала он сам присылает всего несколько снимков. Он никогда не занимался таким — так и не поддался соблазну завести инстаграм, а теперь и вовсе не может, зная, что там будет полным-полно Савамуры, на страницах всех его друзей. Ему и так приходится изо всех сил стараться не думать о нём постоянно. Но и в этом Казуя пытается измениться. Через две недели после приезда в США он покупает себе смартфон, позволяя одному из более дружелюбных товарищей по команде, которого все зовут Датчи — видимо, потому что не только Казуя не в силах выговорить его настоящее имя, — затащить себя в салон связи и разобраться с контрактом. Он просто стоит, пока поток английской речи льётся мимо, а в конце протягивает кассиру кредитную карту, а спустя пару минут — руку, принимая новенький, сверхсовременный телефон, который Датчи кладёт ему в ладонь. — Мне всё равно, лишь бы фотографировал и можно было писать сообщения, — говорит Казуя, когда Датчи с усмешкой замечает, что на поле Казуя куда больший псих, чем в жизни. — Я ведь всё равно не так уж часто им пользуюсь. Камера оказывается очень хорошей, но он не знает, как использовать все её функции, и поэтому его снимки часто выходят странно скомпонованными и пересвеченными, когда он вообще вспоминает их сделать. Первые фотографии — это просто английские дорожные знаки и незнакомая еда, потому что он не может придумать ничего более интересного. Однако со временем он решает фотографировать незначительные, повседневные вещи, наполняющие его дни. Жизнь Казуи по-прежнему представляет собой бесконечную череду тренировок в спортзале, подначивания питчеров, отбивания мячей и игр, которые толкают его дальше, чем когда-либо в Мэйдзи, оставляя его в конце каждой недели измождённым, но в основном довольным, когда он замечает прогресс в своей реакции. Он фотографирует Raley Field ночью, когда остаётся на тренировке дольше, чем следовало бы, делает снимки своих питчеров, а также новых бутс, которыми заменяет те, что носил два года, когда они окончательно изнашиваются. Он также фотографирует свою квартиру в Уэст-Сакраменто, всего в двадцати минутах езды от стадиона. Он выбрал её, даже не осматривая, по рекомендации генерального менеджера команды, но ему нравится этот район, полный самых разных людей, ресторанов с едой навынос и магазинов с диковинными вещами, кричащими «Американское» из витрин — он хочет остановиться и разглядывать их, когда бегает по утрам. Его сосед по лестничной клетке — Свен, он курит ментоловые сигареты по ночам и смотрит много матчей Казуи, когда не забывает, что они идут, хотя и не раз жаловался, что бейсбол — это скука смертная, пока Казуя заботился о его растениях и пытался разобраться в интенсивности его акцента. Сама квартира тоже неплохая: с узкого балкона сзади открывается потрясающий вид на реку Сакраменто, а солнца достаточно, чтобы его мини-огород с травами, едва переживший международную доставку и скептические взгляды американских таможенников, расцвёл пышнее, чем он мог надеяться в мягком калифорнийском климате. Кухня кажется странной: плита электрическая, а холодильник с него ростом. Ванная ещё страннее, и он до сих пор не привык к ковровому покрытию в большинстве комнат. Никогда прежде у него не было столько пространства, и у него нет достаточно мебели, чтобы его заполнить, тем более что он не хочет её покупать, пока не знает, как долго задержится в этом городе. Тем более, что половину времени он проводит в разъездах, играя против других команд Тихоокеанской лиги, а память о том, как ему приходилось растягивать бюджет во время учёбы, заставляет его считать покупку ненужной мебели пустой тратой — даже несмотря на то, что его подписной бонус оказался куда больше, чем он признался даже Курамочи, который пытался выпытать сумму, пока Казуя не дал ему примерное число. Несмотря на своё нежелание обустраиваться, Казуя всё же обзаводится диваном, оставшимся после того, как Тремонте обменяли в Storm Chasers, а ещё декоративными подушками, которые месяц назад подарила ему девушка Джексона. «Почти как взрослый человек», — пишет Такарада, когда Казуя отправляет обновлённые фото. Вероятно, потому что у него теперь есть плед с символикой River Cats, кухонный коврик перед раковиной, который он купил только под давлением Джеймсона в Target, и даже рамки с фотографиями на стене в гостиной. «У нас до сих пор в кухне не было пожара, придурок, так что вот!» — пишет ему Курамочи вместе с ещё одной рамкой, в которой их фото с выпускного в Мэйдзи. Казуя даже подумывает повесить её рядом, просто ради истории. И постепенно Казуя привыкает к новой жизни, фотографируя мексиканские ресторанчики или вид с балкона на закате. Он отправляет снимки всё большему числу людей, а когда получает ответы, ощущение связи с ними становится реальным — словно его сады всё ещё растут, даже если он слишком далеко, чтобы поливать их сам. Это… Не должно удивлять его, но всё равно удивляет, каждый раз, когда он открывает почту и видит там больше пяти писем. Но ему всё ещё больно, куда больнее, чем он имеет право чувствовать, когда среди них нет ни одного от Савамуры. Этот сад кажется опустошённым, и это вина самого Казуи, но это не мешает тоске медленно, но неизбежно накатывать — так же, как и дружба, переживающая время и расстояние. И всё же, с приближением нового бейсбольного сезона, Казуя чувствует себя ближе к счастью, чем за последние несколько лет. Будущее расстилается перед ним, как бескрайнее поле возможностей. Со временем он начинает привыкать к жизни в River Cats, хотя это не похоже на дом. Совсем не похоже, потому что его английский по-прежнему ужасен, а он не самый общительный человек, если речь не о питчерах. Но спустя три месяца он начинает заполнять холодильник газировкой и закусками, чтобы угощать товарищей по команде, когда те неожиданно наведываются с барбекю или бургерами, чтобы посмотреть записи матчей MLB на его еле работающем телевизоре. Его тащат в бары, подшучивают над его неожиданной популярностью среди девушек, и он понемногу начинает понимать американский сарказм, учится произносить ответы с ленцой, не запинаясь в английском. Он наконец запоминает, как правильно произносится фамилия Датчи, а потом принципиально отказывается говорить её снова, просто чтобы посмотреть, как его это раздражает. И между растущими связями в Сакраменто и цепочками писем с друзьями из Японии Казуя наконец-то перестаёт просто выживать и начинает жить. И прямо перед началом весенних тренировок ему начинает казаться, что, возможно, подписать контракт, оставив позади всё, что он когда-либо знал, не было такой уж чудовищной ошибкой.

⚾

Он открывает Skype впервые за три года в середине второй недели марта, потому что его переписка с Ширасу о первом номере Softbank в списке бэттеров только разрасталась с того момента, как Казуя вылез из постели и включил ноутбук. А телефонный тариф Ширасу выставляет ему неприличные счета за международные звонки. То, что для Ширасу глубокая ночь, для Казуи — почти полдень, так что он вполне бодр, чтобы отстаивать свою точку зрения. Он развалился в кресле за столом, отражая непринужденную позу Ширасу, который в это время уплетает сушеный солёный кальмар, купленный вчера вечером в японском магазине на Фрипорт-Бульваре, когда заодно брал новую бутылку мирина вместо почти опустевшей. Он почти доел пакет, когда в комнату входит Кумай, волосы ещё влажные после душа, и вытирает их полотенцем. Она щурится, глядя на экран, и удивлённо поднимает брови. — Давно не виделись, Миюки, — говорит она. Казуя смеётся и вытирает рот тыльной стороной ладони. — Да уж, прошло немало времени. — Ты умеешь пользоваться Skype? — спрашивает она, наклоняясь и целуя Ширасу в висок. Тот проводит рукой по более длинной верхней части волос, затем замирает, потирая свежевыбритый затылок. — Похоже на то. Только не говори Такараде. — Обязательно скажу, когда ты приедешь в Японию, — небрежно отвечает Кумай. — Хочу посмотреть, как она тебя за это разнесёт. Она исчезает так же внезапно, как и появилась, и вскоре за ней закрывается дверь. Казуя криво улыбается Ширасу. — Значит, у вас всё хорошо? Ширасу кивает, почесав затылок. — Да, — отвечает он с тихой уверенностью. — Я собираюсь на ней жениться. — Слухи об этом до меня доходили. Несколько месяцев назад Казуя счёл бы это нереалистичным и неразумным. Считал бы, что они все ещё слишком молоды для такого. Теперь же он признаёт, что было несправедливо проецировать свои собственные страхи перед привязанностью на Ширасу. Он вспоминает, каким решительным выглядел Савамура, когда сказал Казуе, что не собирается его отпускать, тем утром на Новый год, больше трёх лет назад. — Она… вы хорошо смотритесь вместе, — усмехается он. — Только свадьбу устраивайте в межсезонье, чтобы я мог прийти и понаблюдать, как все остальные напиваются на банкете. Ширасу внимательно его изучает, и Казуя, чувствуя себя неуютно под этим взглядом, опускает глаза на почти пустой пакет с кальмаром, скручивая верх, чтобы закрыть. — Мы все беспокоились за тебя там, знаешь ли. Казуя фыркает и заставляет себя снова посмотреть на Ширасу. — Да ну? Вы, значит, собирались вместе, пили чай и обсуждали мои чувства? — Абсолютно, — бесстрастно отвечает Ширасу. — Должно быть, ты очень по мне скучаешь, — ухмыляется Казуя. — Как это мы от свадеб к такому пришли? — Мы беспокоились. Но, похоже, у тебя всё хорошо, — Ширасу улыбается и откидывается в кресле. — Это приятно. Ни о чём не жалеешь? Казуя прикусывает нижнюю губу, прокатывая её между зубами. Приправы от кальмара, оставшиеся на губах, оставляют послевкусие на языке. — Не о том, что я приехал сюда, — говорит он, и что-то в его тоне заставляет Ширасу напрячься, в глазах вспыхивает сосредоточенность. — А о том, что оставил? — спрашивает Ширасу легко, но Казуе этот вопрос бьёт прямо в живот. Он опускает взгляд на резинку для волос на своём запястье и думает о ветровке, висящей в глубине шкафа рядом с его собственной. Казуя оставил там своё сердце. Разумеется, он об этом жалеет. — У каждого есть пара сожалений, — отвечает он так же невесомо. — Но я… Здесь хорошо. Бейсбол хороший. Следующее место, куда я поеду, тоже будет хорошим. — Рад слышать. — Ширасу лениво чешет грудь. — А что насчёт… остального? — Никакого остального нет, — отрезает Казуя. — Я вроде говорил твоей девушке, что не стоит чего-то такого от меня ожидать. Только бейсбол. Всё. Только бейсбол. — И так будет всегда? Казуя проводит пальцем по резинке для волос, касаясь потёртого места, где фиолетовый цвет уже стёрся, обнажая белую эластичную основу. — Что ты хочешь услышать? — Ничего. Просто… надеюсь, у тебя когда-нибудь будет что-то… — он жестом указывает на комнату за своей спиной. Казуя видит вещи Ширасу и Кумай, разбросанные по поверхностям, и фотографии на стене — с их поездки в Китай сразу после драфта в октябре. — Надеюсь, если ты этого захочешь, то сможешь это получить. — Захочу я этого или нет, сейчас не имеет смысла. Тут… — Казуя нарочито смотрит на часы. — Мне пора в зал. — Конечно, пора, — уголки губ Ширасу приподнимаются в лёгкой ухмылке. — Рад был поговорить. Я дам знать, как там у Softbank. Казуя сглатывает. — Попробую посмотреть твои выходы на биту. — Оценю. — Ширасу делает движение, будто собирается завершить звонок, но вдруг замирает. — Если я приглашу Савамуру на свадьбу, ты всё равно приедешь? Савамура на том банкете, в идеально сидящем костюме, с едва прирученными кудрями и веснушчатым лицом, чуть обгоревшим на солнце — слишком много времени под полуденным зноем, слишком мало солнцезащитного крема. Савамура — рядом, с той самой лёгкой хрипотцой в голосе и сухими потрескавшимися губами, ощущение которых Казуя никак не может забыть. Савамура на свадьбе, празднующий то, чего им обоим никогда не суждено будет иметь. Скрытые столом, пальцы Казуи впиваются в бёдра, короткие ногти больно впечатываются в кожу. — Ни за что не пропущу, — отвечает он. — Мне правда пора. — Да, — соглашается Ширасу, в тот момент как Кумай снова входит в комнату, теперь уже с зубной щёткой во рту. — И мне. Поздно уже. Ещё поговорим? — Поговорим? Ширасу поднимает брови. — Теперь, когда я знаю, что ты умеешь пользоваться Skype… — Угх, не стоило мне скачивать это приложение. Теперь ты будешь думать, что это как наркотик — начнёшь с малого, а там уже не отвертишься. Ширасу только смеётся. — Пока, Миюки. Передам Такараде, что по Skype ты выглядел вполне здоровым. Он завершает звонок раньше, чем Казуя успевает потребовать молчания на эту тему, и тот ещё минуту сидит, уставившись в экран, зацепив пальцем резинку для волос на запястье и снова и снова щёлкая ею по тонкой коже над венами. Он пытается представить, как пойдёт на первую свадьбу после свадьбы Рэй-чан, но всё, о чём он может думать, — это Савамура, прижимающийся к нему в такси, и то, как его волосы щекотали подбородок Казуи, когда он наклонял голову к его плечу. Интересно, пройдёт ли ещё год, два — и ему будет хотеться Савамуру меньше? Он не думает, что это изменится, и пугает его это сейчас ровно так же, как и тогда, в самом начале. Мысль о том, что пустота, выкроенная по форме улыбки Савамуры, может остаться с ним на всю жизнь. Сожаление, такое же огромное, как-то, что он носит в себе из-за отца. Позже той ночью, вернувшись с поздней тренировки с тренером питчеров River Cats, Казуя замечает, что приложение Skype оставалось открытым весь день, пока его не было. Три уведомления, и все — запросы в друзья: ожидаемый от Такарады, один от Курамочи, и третий, неожиданно, от Коминато Харуичи. Он принимает их все, не задумываясь, уже собирается закрыть приложение, но тут приходит сообщение от Коминато. Миюки-семпай? Казуя медлит, а затем отвечает: а кто ещё это может быть? — У тебя есть пару минут? — Коминато печатает быстро. — Это касается Эйдзюна. Казуя смотрит на сообщение, пальцы зависли над клавиатурой. Он перебирает сотню возможных ответов — и ни один ему не нравится. Но прежде чем он успевает что-то написать, появляется ещё одно сообщение. — Я про его питчинг. Воздуха у рабочего стола вдруг становится недостаточно, поэтому Казуя берёт ноутбук, уносит его в спальню и швыряет на кровать, сам плюхается перед ним на живот, слегка подпрыгивая от упругости матраса. — В чём проблема? — пишет он, когда устраивается поудобнее, локти упираются в покрывало. — У него есть кетчер, тренеры по питчингу и всё такое. Не знаю, что я могу сделать такого, чего не могут они. В ответ Коминато присылает видео. Савамура на питчерской горке — зрелище, которого Казуя старательно избегал много месяцев, пропуская пост-сезонные игры Ханшина и чемпионскую серию прошлого октября. Но его винд-ап всё такой же знакомый: высокая стойка, ни одного лишнего движения в грациозной технике, правая рука взлетает вверх, скрывая бросковую руку от глаз соперника. Фастбол срывается с пальцев, мчится в ловушку кетчера, колеблется перед бэттером и внезапно падает, уходя из зоны удара. Прекрасный чендж-ап, точно такой, каким они его довели до идеала задолго до того, как Казуя признал, что Савамура достаточно хорош, чтобы стать профессионалом. Он уже собирается закрыть видео и спросить у Коминато, зачем тот ему его прислал, но в этот момент оператор приближает кадр, фокусируясь на лице Савамуры. Эти львиные глаза — хищные, пронзительные. Сердце Казуи замирает, как всегда, адреналин вспыхивает в крови, ладонь покалывает в предвкушении следующего сигнала. Но потом он замечает: глаза Савамуры уже не светятся так, как тогда, когда за тарелкой стоял Казуя. И он задумывается: чувствует ли Савамура, как и он сам, эту разницу, когда его связка с кем-то другим? Свадьбы, думает Казуя снова, против воли и «навсегда». Его мутит от этого. Он выключает видео, сворачивает окно. — Что тебе от меня нужно, Коминато? Я не могу это исправить. — Значит, это вижу не только я, — отвечает Коминато. Казуя закрывает приложение, захлопывает ноутбук, ставит его на пол и, уткнувшись лицом в слишком мягкие подушки, пытается унять бешеный стук сердца. Перед мысленным взором снова встаёт Савамура, замахивающийся перед броском. Только на этот раз, в воспоминаниях Казуи, мяч срывается с его пальцев, и глаза Савамуры горят ярче солнца.

⚾

Когда Казуя во второй половине дня берет телефон во время короткого перерыва на тренировке, жирные заголовки японских спортивных новостей бросаются ему в глаза. Питчер «Ханшин Тайгерс» Савамура Эйдзюн выбыл на шесть недель из-за травмы плеча! Он смотрит на экран, губы приоткрыты, сердце сдавливает горло. Буквы расплываются перед глазами, но даже когда он моргает, заставляя линзы напитаться влагой, заголовок не исчезает. Как и статья под ним, в которой упоминается отсутствие у Савамуры связки UCL, ставшее причиной его уникальной подачи, сбивающей с толку соперников, но наносящей урон его плечу при слишком высокой нагрузке. Перед внутренним взором вспыхивают те самые глаза, которые он видел на видео от Коминато. На этот раз он не в силах отогнать этот образ. — Всё в порядке, Кей? Казуя сглатывает и отрывает взгляд от экрана. Один из его нынешних товарищей по команде смотрит на него, перегнувшись через ограждение в дагауте. Джексон носит бейсболку козырьком назад, его короткие курчавые волосы влажны от пота после долгой тренировки. — Извини? — язык Казуи неловко запинается об английские согласные, к которым он всё ещё не до конца привык, несмотря на месяцы повседневного общения. — Я спросил, всё в порядке? — Джексон прищуривается, его тёмные брови нахмурены с беспокойством. Это очень напоминает выражение Криса, отмечает Казуя где-то на задворках сознания. — Ты выглядишь… бледным, чувак. Что-то случилось? Облизывая губы, Казуя гасит экран телефона. — Мой друг… Питчер. Мы играли вместе в школе и в университете. Он снова травмировал плечо. — Чёрт, паршиво, — Джексон морщится. — Он выбыл на пару недель или… на целый месяц? — Как минимум на шесть недель, — отвечает Казуя. Телефон греется в руке. Статья всё ещё открыта, дожидаясь, пока он прочитает её полностью, а не пробежит по диагонали. — Это повтор. Джексон обдумывает услышанное, угол его губ дёргается — так бывает, когда Казуя выражается слишком неопределённо. — То есть он уже травмировал плечо раньше? Вспышка воспоминания: Савамура сидит на смотровом столе в медкабинете на «Мэйдзи Дзингу», его рука в подвесе, взгляд отрешённый. В животе Казуи поднимается тошнота, горький привкус подступает к горлу. Он глотает, прогоняя этот образ, и снова видит перед собой Джексона, который по-прежнему ждёт ответа. Казуя кивает. — У него нет UCL, так что его техника… — он машинально повторяет знакомое движение, как Савамура отводит руку назад, гибко, широко, словно хлыст. Джексон, сам питчер, внимательно следит за его жестом, и в глазах его мелькает узнавание. — А, так ты про Савамуру? Казуя удивлённо кивает снова. — Да, Савамура Эйдзюн. Из Ханшина. — Чувак, да я знаю, кто такой Эйдзюн Савамура! — Джексон возится с чёрными пуговицами на своей форме, его небрежно покрытые прозрачным лаком ногти цокают по пластику. — Я ведь правильно помню, что ты был его кетчером? — Да. Долго. — За ним все следят последние пару лет, особенно потому, что его контракт с «Ханшином» заканчивается в этом году. Его подача, эта «Семёрка», просто невозможная! Он с ума сойдёт, если не сменит лигу и не заработает на ней, пока есть возможность. — Джексон распрямляется, и логотип River Cats натягивается у него на груди. — Но это ведь не что-то, что скажется на нём в долгосрочной перспективе, да? — Я ещё не знаю, — голос Казуи звучит хрипло, пересохшее горло режет изнутри. — Я только… Джексон легко перемахивает через ограждение и спрыгивает в дагаут, роясь в своей сумке. Через секунду в его руке уже оказывается телефон. — Да неважно, сам посмотрю. Не хочу, чтобы ты мучился с переводом медицинских терминов. — Он негромко напевает себе под нос, садясь рядом с Казуей на скамью. — Но твой английский, кстати, уже хороший, чувак. Намного лучше, чем когда ты только приехал. — В школе я не учил его серьёзно. А теперь он мне нужен. Казуя снова опускает взгляд на телефон. Статья смотрит на него в ответ, неумолимо, а иероглифы с именем Савамуры словно выжжены на белом фоне браузера. Ладонь мокрая от пота, линзы пересохли — он чувствует это всякий раз, когда моргает. — На Yahoo! Sports пишут, что он точно вернётся к концу сезона, и у него будет достаточно времени, чтобы восстановиться к плей-офф, — зачитывает Джексон, а затем задумчиво хмыкает. — Думаешь, это из-за перегрузки? Казуе становится по-настоящему плохо от одной мысли о том, что Савамура мог перегрузить плечо. Перед глазами снова встаёт тот видеоклип, что прислал Коминато, — Савамура с его отчаянным взглядом. Это оседает внутри Казуи, как кислота, разъедая изнутри, и он вспоминает, как захлопнул сообщение, спрятавшись от всего, что оно ему говорило. И он помнит — с яркой, выжигающей болью — тот раз, когда Савамура уже травмировал плечо. Как пытался винить себя, будто бы это не было обязанностью окружающих следить за ним тоже. Интересно, кто следит за Савамурой сейчас? Кто говорит ему, что он ни в чём не виноват, что он никого не подвёл? Казуя может только надеяться, что это кто-то, кому Савамура поверит. Потому что Казуя, находясь на другом конце света, уже не может сказать ему этого сам. — Он всегда хочет бросать слишком много, — наконец произносит Казуя, проглатывая воспоминания, оставляющие во рту горький привкус. — У него нет… — Сдержанности? — Джексон смеётся, зубы сверкают на фоне его кожи цвета тёмного дуба. — Я примерно так и думал. Представляю, как тебе с ним намучиться пришлось. — Да, — выдыхает Казуя. — Но… не всё было так плохо. — Он, наверное, вернётся в игру аккурат к тому времени, как тебя вызовут в основную лигу. — Джексон откладывает телефон в сторону, запрокидывается назад, вытягивая ноги и складывая их в щиколотках, а красные носки собираются гармошкой. — Все в команде знают, что ты здесь только для обкатки перед выходом в высшую лигу, Кей. Уже середина апреля, а ты всё ещё здесь. Ты слишком хорош для остальных кетчеров в нашей лиге. — Хах! — Казуя натягивает на лицо ухмылку, потому что так надо. Его команда привыкла к этой лёгкой самоуверенности, и он не хочет, чтобы Джексон понял, насколько сильно он сейчас выбит из колеи. — Завидуешь? — Ну, совсем чуть-чуть, я тебя понимаю. — Джексон ухмыляется. — Клуб потратил на тебя слишком много денег, чтобы держать в AAA без дела, а ты уже в основном составе. Это всегда было просто промежуточным этапом для адаптации, когда речь идёт о таком игроке, как ты. Он наклоняется вперёд, подталкивает Казую локтем и кивает в сторону поля. — Кстати, о контроле подачи. Я работал над сплиттером, не глянешь? Суарес дал мне пару советов, но… Казуя аккуратно кладёт телефон на скамейку рядом с собой, загоняя вглубь нежелание отвлекаться. Ему нужно будет найти больше статей о травме Савамуры, позвонить Крису и… На самом деле, больше всего ему хочется просто найти Савамуру и сказать ему, что всё будет хорошо, что ни один здравомыслящий человек не мог бы в нём разочароваться. Но он больше не в той позиции, чтобы сделать это. Он даже не может просто написать Савамуре — после месяцев молчания, в котором виноват только он сам. — Конечно, — отвечает он Джексону, и перед глазами всплывает ощущение мягких, влажных от пота волос Савамуры, когда тот, ослабевший, прижимался к нему в крохотной ванной, с рукой в перевязи, пока зеркало покрывалось испариной. — Я надену экипировку. Твой контроль так себе. Джексон смеётся, не обращая внимания на лёгкое поддразнивание. — Спасибо, дружище. — Он поворачивает кепку козырьком вперёд, а потом добавляет: — И да, твой друг? С ним всё будет нормально! Я никогда не видел тебя таким встревоженным, но в отчёте всё звучит не так уж серьёзно. — Да, я знаю. — Казуя закрывает глаза, делая глубокий вдох, заставляя себя расслабиться. Он даже не осознавал, что выдаёт себя. — Савамура сильный. Затем он открывает глаза снова. — Ты достаточно размялся, чтобы бросать мне? — Это твой способ сказать мне покидать в сетку, пока ты собираешься? Казуя улыбается, несмотря на неприятную стянутость щёк. — Да. Разве ты не должен поторопиться? — Он бросает последний взгляд на телефон, а затем загоняет свою тревогу в дальний угол сознания, запирая её на потом. — У нас осталось всего тридцать минут тренировки, а твой сплиттер… Он чуть шире растягивает улыбку. — Исправлять его придётся дольше. — Засранец, — фыркает Джексон, и если у Казуи всё ещё ноет желудок, если в груди всё ещё клокочет желание уйти, уйти, уйти, пока он смеётся, — ну что ж, он давно научился с этим справляться.

⚾

Квартира Казуи кажется ещё менее похожей на дом, чем в последние недели, когда он, вернувшись с тренировки, открывает дверь и заходит внутрь. Пространство одновременно кажется огромным и давящим, словно высокие белые стены отсекают его от людей, с которыми ему больше всего нужно поговорить. Это место, ещё не ставшее окончательно его домом, лишь напоминает, что он по ту сторону океана и не может ничего сделать. Он оставляет обувь у входа, рядом с обувной полкой, затем босиком проходит через гостиную с ковровым покрытием к ванной, на ходу стягивая с себя тренировочную форму и оставляя за собой разбросанную дорожку вещей. Горячая вода смывает напряжение с мышц, и, хотя это не помогает унять тревожные мысли, по крайней мере, позволяет на время отодвинуть в сторону непреодолимое желание набрать последний известный ему номер Савамуры — голос, который Казуя хотел бы услышать больше всего на свете. Выйдя из душа чуть менее взвинченным и намного более чистым, он надевает мягкие хлопковые шорты и старую футболку с логотипом Мэйдзи, оставшуюся у него ещё с первого года университета. Привычная, выцветшая ткань немного успокаивает, заставляя чувствовать себя чуть более собранным. Телефон тяжело лежит в руке, когда он снова пересекает гостиную, обходя разбросанную одежду, и направляется к стеклянной раздвижной двери, ведущей на узкий балкон. Он выходит, затем опускается на цементный пол, бесцеремонно прислоняясь спиной к металлическим перилам. Запах его шисо смешивается с вечерним воздухом города, и это немного унимает тошноту, мучившую его всю дорогу домой, когда он уже не мог загнать тревогу внутрь без отвлекающей необходимости ловить непредсказуемый сплиттер Джексона. Разблокировав телефон, он без удивления замечает две новые почты — от Курамочи и Такарады, — оба письма сразу же упоминают Савамуру, словно они знали, что Казуя сходит с ума от беспокойства. И ему уже всё равно, что его так легко прочитали — когда дело касается этого, он не может заставить себя заботиться о том, как выглядит со стороны. Думаю, ты уже слышал, пишет Курамочи. Даже если вы до сих пор не разговариваете, ты наверняка видел новости. Я говорил с Савамурой минут двадцать назад, и он звучал… ну, в целом нормально. Если хочешь узнать подробнее, можешь позвонить мне в любое время. Но, кажется, к нему приезжал Крис-семпай, так что, может, это даже лучший вариант, если тебе нужна свежая инфа. Казуя вытягивает ноги перед собой, ступни упираются в приоткрытую стеклянную дверь, и он открывает письмо от Такарады. Там всего одна фотография: Курамочи с нахмуренными бровями и мрачным лицом говорит по телефону, сидя на кухне — судя по всему, в их новой квартире в Фукуоке. Заботливый старший брат, подписала она, добавив смайлик с высунутым языком. Казуя, несмотря ни на что, улыбается. Он делает неровное, слегка размытое селфи, всё ещё не слишком уверенно справляясь с этим делом, и отправляет ей в ответ снимок, на котором пытается изобразить хоть какое-то подобие усмешки. Зная её, он уверен — она рассмеётся. Затем, вздохнув, он переключается в список контактов. Телефон настроен на английский — для постоянной практики, но по привычке он прокручивает список слишком далеко, пытаясь перескочить «ка» и «са», чтобы добраться до «та». Вместо этого оказывается под буквой Q и вынужден пролистывать обратно вверх, чтобы найти Криса. Перед тем как нажать на вызов, Казуя смотрит на часы. Восемь вечера здесь — это около полудня в Японии, и у Криса, возможно, тоже сейчас тренировка. Но, по крайней мере, это уже не те ранние или поздние звонки, какие он делал Крису в первое время после переезда — когда тот, едва проснувшись или уже засыпая, мог лишь сонно бормотать что-то в трубку и ворчать на Казую из-за его бессонницы. Крис отвечает на третьем гудке. В трубке слышится тяжелое дыхание, словно он только что бежал, и его учащенный ритм отдается прямо в ухо Казуи. — Не вовремя? — Казуя ловит телефон плечом, прижимая его к щеке, а сам принимается аккуратно обрывать сухие листья и увядшие бутоны с растений, оставляя лишь самые крепкие побеги. Он до сих пор не привык к тому, как здесь всё продолжает расти, к мягкой зиме, из-за которой его травы зацвели уже в феврале. — Я могу перезвонить. — Нет, всё нормально, — Крис всё ещё слегка задыхается. — Я ждал твоего звонка. Точно так же, как письма от Такарады и Курамочи пришли раньше, чем Казуя был к ним готов. — Я настолько предсказуем? — Только когда дело касается Савамуры. В трубке раздается короткий сигнал, словно срабатывает тренажёр. Похоже на беговую дорожку. — Прости, я в зале. Утреннюю тренировку пропустил — поехал встречать друга Савамуры с поезда. Казуя выкапывает небольшой сорняк, грязь забивается под ногти. — Друга? — Аотсуки Вакана, — отвечает Крис. — Вчера говорила с ним по телефону, забеспокоилась. Взяла отгул на работе, чтобы приехать. Казуя замирает, кончиками пальцев касаясь молодого побега базилика. — У неё есть причины так волноваться? Крис тяжело выдыхает. Несколько секунд слышно только мерное пиканье тренажёра и приглушённую музыку. — Он в порядке. — Что значит «в порядке»? — Казуя не отступает. — В новостях всё правильно написали? Это просто перегрузка, или что-то серьёзнее?.. — Миюки, — перебивает Крис. — Он в порядке, физически. СМИ всё верно подали, завтра будет официальное заявление. Это всего лишь растяжение. Он просто… Ты же знаешь, как он ненавидит ощущение, что кого-то подводит. А в Ханшине он самый надежный питчер. Казуя не сводит взгляда с своих растений. — Конечно. Он же ас. — А ещё у него слишком много энергии, — добавляет Крис. — Он не может выплеснуть её на поле, а врач запретил ему бегать. — Он, наверное, уже на стены лезет. Мне тебя жаль. — Казуя прикусывает язык, задумчиво проводит им по внутренней стороне зубов. — Долго ты у него пробудешь? — Уезжаю сегодня. У нас в Чуничи весенние сборы идут полным ходом. Аотсуки остаётся до воскресенья. Казуя смещается, ощущая теплый цемент под ногами. — Он… Скажи мне, он… Крис молчит. — Миюки, — наконец говорит он, — что ты сделаешь, если я скажу, что он несчастен? Что ему нужна поддержка, которую я больше не могу ему дать, потому что, как бы важно ни было моё мнение, я не смогу заменить тебя? — Он выдерживает паузу, но Казуя не отвечает. — Что тогда? — тихо спрашивает он. — Сядешь на первый же рейс и полетишь к нему? Казуя сжимает челюсти. — Ты знаешь, что я не могу. — Тогда какая разница, правда это или нет? — В трубке слышится, как Крис сбавляет шаг, затем звук беговой дорожки смолкает. — Ты хочешь, чтобы я просто сказал, что всё хорошо, даже если это не так? — Я не знаю! Просто… — Казуя резко вдыхает. — С тех пор как я прочитал о его травме сегодня днём, меня не отпускает чувство тошноты. В груди будто сжалось что-то, и я должен знать… — Он проглатывает остаток фразы, но уже сказал больше, чем следовало. — Вы с ним одинаковые, когда дело касается друг друга, — говорит Крис, и Казуя не может точно определить, какое чувство сквозит в его голосе, но ему кажется, что это что-то похожее на усталое смирение. Крис не говорил с ним о Савамуре с тех самых пор… Да и вообще, это тема, которой они теперь попросту не касаются, негласное перемирие, которое оба соблюдают. — Прошел почти год с тех пор, как вы последний раз разговаривали, Миюки. И это был твой выбор. Год, думает Казуя, пролетел мгновенно и в то же время тянулся бесконечно. Прошел целый год с тех пор, как он оставил Савамуру там, на станции метро, после того как вручил ему тот брелок. Больше года прошло с момента последнего длинного, сбивчивого письма от Савамуры — или с тех пор, как Казуя сам написал ему ответ. Год, как Казуя провёл между ними новую, более жёсткую черту и остался на своей стороне, и год, как Савамура посмотрел на эту черту и не переступил её… А боль всё такая же, как будто это случилось вчера. — Это был уже не… — Казуя глухо выдыхает. — Не выбор. Крис всё ещё тяжело дышит после пробежки, но Казуя всё равно слышит его колебания, когда тот снова заговорил: — И ты всё ещё… Всё ещё что? — думает Казуя. А потом понимает, что не имеет значения, чем закончится этот вопрос. Ответ всё равно неизменно будет один и тот же. — Да, — признаётся он. Голос его звучит так тихо, что больше похоже на шёпот. Он пытается вдохнуть глубже, но не хватает воздуха. Глаза жжёт. — Просто… Скажи мне, он хоть немного улыбается, ладно? Смеётся над какой-нибудь ерундой, ворчит из-за своей повязки, жалуется, как сильно хочет снова выйти на поле? Крис прочищает горло. — Конечно, он ноет, что хочет снова играть, — наконец отвечает он, пытаясь придать голосу лёгкость, но Казуя сразу понимает, что это выходит у него плохо. Что ж, Крис никогда не был тем, кто умеет менять атмосферу, даже если читать её он умеет как никто другой. — Он же не пришелец, а просто травмировался. — Ладно, — говорит Казуя. В его голосе столько же пустоты, сколько внутри. — Ладно, это… достаточно. — Мне пора. Позвони на следующей неделе, расскажешь, как там твоя команда перед новым сезоном. — Позвоню, — отвечает Казуя, снова крепко сжимая телефон в руке. А затем, после долгого молчания: — Спасибо. Что ответил. — Тебе стоит ему написать, — говорит Крис. — Если всё это на самом деле недостаточно. Ты ведь знаешь, что не хочешь терять его. Так что просто сделай это. — Не думаю, что это хорошая идея, — тихо отвечает Казуя. — Пока нет. Он слишком сильно выделяет последнее слово. Это правда, которую он держит в глубине сознания — возможность, которая может расцвести слишком рано, если вынести её на свет. — Он спрашивает о тебе каждый раз, когда я ему звоню, — говорит Крис. — Обрёл ли ты друзей. Счастлив ли ты там. — Крис, хватит. — Цемент шершаво царапает кожу, когда Казуя подтягивает ноги к груди и опускает лоб на колени. — Я скоро тебе позвоню. — Хорошо, — соглашается Крис, а затем, после срывающегося на вздоха паузы: — Хотел бы, чтобы ты… — Чтобы я что? — Нет, неважно, — говорит Крис. — Пока, Миюки. Связь обрывается, но Казуя продолжает прижимать телефон к уху, слушая пустоту, пока аппарат не вибрирует в руке. Сообщение от Криса. После короткой внутренней борьбы он открывает его. Ты не хотел, чтобы я заметил, но ты сказал «пока нет», а не «никогда». Сердце Казуи замирает, пропуская несколько ударов, прежде чем вновь начинает биться. Прямо под этим текстом — адрес квартиры в Нисиномии и номер телефона. Казуя понимает без объяснений: и то, и другое принадлежит Савамуре. — И что мне с этим делать? — бормочет он, глядя на сообщение, большим пальцем зависая над иконкой корзины. — Я же сказал, что не сяду в самолет. Его отрывает от размышлений голос с балкона соседней квартиры. — Что-то случилось, Казуя? Подняв взгляд, он видит соседа, Свена, вытаскивающего из пачки очередную ментоловую сигарету. Тот смотрит на него из-под длинных светлых ресниц, прищурившись. — Поссорился с девушкой или что-то в этом роде? — Небрежным движением он щелкает зажигалкой, поднося пламя к зажатой между губ сигарете, затягивается. — Хотя, у тебя вроде и девушки нет. Все, кто приходит к тебе, — ребята из твоей бейсбольной команды. — Нет никакой девушки, — Казуя сильнее откидывается назад, прижимаясь к металлическим прутьям перил. — Дело не в этом… — Он роняет телефон себе на колени. — Кто-то, с кем я давно не говорил, получил травму. И мой друг из дома хочет, чтобы я с ним связался. — Так ты с этим парнем поругался, что ли? — Свен выпускает облачко дыма в темноту между балконами. — С тем, с кем давно не разговаривал? — Не ругался, — говорит Казуя, задумчиво ковыряя грязь под ногтями. — У нас… сложные отношения. Я… — Он сглатывает. — Я очень забочусь о нём, но… — Звучит как я и моя бывшая, — замечает Свен, стряхивая пепел на перила. — «Всё сложно», да? Казуя внезапно смеётся — резко, коротко, слишком громко для того, что застряло у него внутри. — Верно. Свен пожимает плечами. — Ты должен отправить цветы. Казуя вытирает ладони о шорты и поднимает взгляд к ночному небу. Городские огни слишком яркие, чтобы можно было разглядеть хоть одну звезду. — Цветы? — Если не хочешь звонить, отправь цветы. Это как сказать «я думаю о тебе», но не нужно подбирать слова. — Свен усмехается. — Я бы так и сделал. Взаимовыгодно, да? — Он тушит сигарету и бросает окурок в пустой цветочный горшок, который давно использует вместо пепельницы. — Ну, если только он не ненавидит растения. Казуя бросает взгляд на свои горшки с травами, заросшие до такой степени, что листья и ветви уже свисают вниз. — Нет, он очень любит что-то выращивать. Он поднимается, забирает телефон одной рукой и отряхивает шорты другой. — Спасибо за совет. — Не за что, — отвечает Свен. — И удачи. Свен скрывается в квартире, а Казуя снова смотрит на экран телефона, где всё ещё высвечивается тот самый адрес. Последний взгляд на реку — и он заходит внутрь. Прохладный, мягкий ковёр приятно ощущается под босыми ногами, когда он идёт на кухню, открывает холодильник и достаёт кувшин с травяным чаем, который заварил утром. Теперь он как раз достаточно охладился. Казуя игнорирует баночки с газировкой, купленные для гостей, и медленно делает глоток. Потом возвращается к телефонной книге. На этот раз он не забывает листать по алфавиту. — Алло? Казуя? — раздаётся в трубке, когда на том конце снимают. — Это ты? — Да, это я, — отвечает Казуя. — Разве ты не сохранил мой американский номер? Я же не в первый раз звоню. — У меня всегда высвечивается «иностранный номер», — ворчит дедушка Шинода. — Я не понимаю, как эта штука работает. И зачем телефонам теперь столько функций? Хотя твоя мать установила мне программу, которая подсказывает, когда по телевизору будут матчи. Это удобно. Он негромко кашляет, а затем спрашивает: — Что случилось, Казуя? Обычно ты звонишь по выходным, а сегодня только вторник. Разве не поздно? — Всего девять вечера, — Казуя делает ещё один маленький глоток чая. — Я хотел попросить тебя об одолжении. — О? Что тебе нужно? Хочешь, чтобы я что-то прислал из Японии? Казуя облизывает губы, чувствуя горечь в уголках рта. — Мне интересно, сохранились ли у тебя старые бабушкины горшки. Те расписные, что стояли в её садовом домике. Такие же, как те, что она когда-то отдала мне. Дед издаёт задумчивый звук. — Я не заходил в этот домик с недели перед её уходом, Казуя. Если там что-то было, когда ты в последний раз приезжал, то оно всё ещё там. — Тогда… — Казуя ставит стакан на столешницу. — Можешь отправить один из них, посадив в него черенок шисо с кухни? Только не мне, а в другое место в Японии. В трубке слышится шуршание — дедушка ищет ручку. — Куда отправить? — В Нисиномию, — отвечает Казуя. Адрес всё ещё чётко всплывает у него в голове. Шорохи на другом конце внезапно прекращаются. — Это же там, где стадион Кошиен, — произносит дед, а когда Казуя молчит, добавляет: — Где играют «Ханшин Тайгерс». Казуя смотрит на тёмное пятно соевого соуса на гранитной столешнице. — Да. Дедушка тяжело вздыхает, и в этом вздохе — всё, что так и не было сказано о Казуе и Савамуре. — Диктуй полный адрес Савамуры. Укажу твой домашний адрес в качестве обратного. Хочешь вложить записку? — Нет, — отвечает Казуя, чувствуя, как тревога сдавливает горло. — Он… он поймёт и так. — Казуя… — Голос деда мягкий. — Ты возьмешь этого мальчишку сюда, когда в следующий раз приедешь? Удар сердца отдаётся гулом в ушах. — Это… — Тебе стоит это сделать, — говорит дед, и эти слова звучат как разрешение, как принятие, как понимание, завуалированное, но совершенно ясное. — Пусть знает, что он здесь всегда будет желанным гостем. Вас здесь всегда будут ждать вместе, слышится Казуе между строк, и это слишком — слишком для него сейчас, когда он и так делает больше, чем должен, лишь бы снова оказаться рядом с Савамурой. Он сжимает челюсти, не зная, как ответить, не зная, каким выйдет голос, если он попробует. Дедушка вздыхает и позволяет этому моменту остаться без слов. — Завтра у тебя игра, верно? Не буду тебя задерживать. — В воскресенье, как всегда, поговорим с тобой и мамой, — отвечает Казуя, а затем заканчивает звонок. Но телефон остаётся в его руке ещё долго. Слова деда лежат на плечах тяжёлым грузом, и Казуя снова — не в первый раз — задаётся вопросом: а что, если? В ту ночь, собираясь ко сну, он трижды едва не набирает номер, чтобы сказать «забудь, не отправляй». Но в итоге так и не делает этого. Он ложится в кровать, слишком большую для одного, слишком мягкую для его вкуса, и ощущает, как беспокойство давит на рёбра тяжёлым грузом.

⚾

На следующей неделе Казуя с головой уходит в любые дела, лишь бы не думать о том, что отправил Савамуре, избегает японских спортивных новостей и не отвечает на звонки друзей. Он соглашается на приглашения товарищей по команде прогуляться после тренировки и приходит на стадион Рейли пораньше, чтобы поработать над ударом. — Отвратительно видеть тебя здесь в такую рань, — бросает ему Датчи в четверг утром, когда Казуя уже несколько часов отрабатывает удары. — У тебя второй по величине средний показатель по отбиванию в команде. Не загоняй себя, Миюки. Казуя мотает головой, стряхивая пот с висков, радуясь, что весенняя прохлада не даёт ему растаять. — Он был бы выше, если бы меня не так часто отправляли на базу, — отвечает он, вновь занимая позицию перед машиной, замахивается и смачно попадает в центр мяча. Бита чуть смещается в руке, он подстраивает хват. — Раз уж не могу спать, лучше уж буду бить. — А я, если не могу спать, иду пить, — замечает Датчи, натягивая перчатки. Затем хлопает себя по округлившемуся животу. — Но именно поэтому у меня пивное пузо, а у тебя — фан-клуб, верно? — Может быть, — Казуя снова делает замах. Удар выходит ещё лучше, бита ложится в ладони естественно. — Если ты ищешь причину, почему у тебя нет успеха у девушек, — продолжает он, — можно ещё вспомнить твоё лицо. — Мы раньше думали, что ты просто застенчивый, знаешь? — Датчи подходит к машине подачи мячей в своей клетке, включает её, подкручивает настройки, затем бросает на Казую взгляд через плечо. — Оказалось, ты засранец, как и все мы. — Ага, — беззаботно соглашается Казуя, делая ещё один удар. — Я всегда был засранцем. Друзья мне это говорили много лет. — Кстати, о друзьях. Джексон сказал, что ты переживал за Эйдзюна Савамуру. — Машина подачи мячей Датчи издаёт громкий предупредительный сигнал, и он сжимает биту в ожидании, пока у Казуи готовится финальная серия мячей. — Наверное, теперь ты можешь выдохнуть, раз услышал его заявление. Казуя промахивается, и мяч с глухим стуком врезается в сетку позади. Он роняет биту, срывает с головы шлем и проводит рукой по волосам, откидывая их со лба. — Я его не слышал. Машина подачи громко сигнализирует, что закончились мячи, и Казуя берёт корзину у края клетки, начиная собирать их обратно. — Хм, — отзывается Датчи. — Он не вдавался в подробности, но вроде как без серьёзных последствий. Вернётся к игре в июне. Значит, в мае не сможет, — думает Казуя, присаживаясь на корточки и подбирая два мяча, закатившихся в карман сетки, затем кидает их в корзину. Значит, он проведёт свой день рождения на скамейке запасных. И тут сердце вдруг начинает колотиться быстрее, чем даже от напряжённых ударов. — Ты следишь за японским бейсболом? — Нет, — лениво отвечает Датчи. Его удары мощные, но он слишком далеко выносит переднюю ногу. Казуя не тренер по отбиванию, он просто досконально знает, что работает лично для него. — Просто знал, что этот парень твой друг, вот и поставил на него уведомления. Ещё у меня есть уведомление на того парня с твоей стены… Кура-как-его-там. Он всплывает реже. А твой Савамура, похоже, у скаутов на хорошем счету. Фраза заставляет горло Казуи сжаться. — Он не мой, — говорит он, опуская взгляд на наполовину полную корзину с мячами у ног. Машина подачи мячей Датчи выбрасывает очередной мяч. — О, я знаю. Я просто… ну, твой друг. Это… как это называется… фигура речи, или что-то в этом роде. Казуя судорожно сглатывает. — Понятно, — отвечает он, и в этот момент его взгляд цепляется за резинку для волос, выглядывающую из-под липучки на его перчатке. Он большим пальцем другой руки задвигает её обратно, пряча от глаз, но это не имеет значения — несмотря на все его старания, Савамура снова выходит на передний план в мыслях, и Казуе никогда не требовалось напоминание, чтобы думать о нём. Поздним вечером, после тренировки, Казуя сидит за рулём своей «Камри» и, игнорируя новые уведомления о входящей почте, открывает японские спортивные новости. Пресс-конференция с Савамурой стоит в самом верху раздела «Бейсбол» на Fuji TV, видеоролик встроен прямо над ссылкой на статью с её пересказом. Он колеблется, зависая над кнопкой «воспроизвести», но в конце концов нажимает. Громкий, чёткий голос Савамуры разносится по салону машины, и Казуя тут же убавляет громкость, чтобы не казалось, будто Савамура сидит рядом и орёт ему прямо в ухо, а Казуя со смехом велит ему говорить тише. Савамура в чёрной куртке с эмблемой «Ханшин Тайгерс» на груди. Его губы ещё более обветренные, чем обычно, под глазами темные круги, а волосы представляют собой неухоженный беспорядок, который дополняет тонкая щетина. Он потирает подбородок, отвечая на простые вопросы нескольких спортивных репортёров, встречаясь взглядом с каждым и не изменяя своей привычной браваде: через пару месяцев он вернётся в игру лучше, чем прежде, травма вовсе не серьёзная. — Игрок Савамура, — спрашивает один из репортёров, — вы выглядите гораздо увереннее, чем несколько дней назад, когда мы говорили с вами в раздевалке. Савамура замирает, медленно моргает, и сердце Казуи тревожно сжимается, когда его взгляд вдруг становится мягче. — Просто я услышал кое-что важное. От очень дорогого мне человека, — говорит он. — Спустя долгое время. Казуя задерживает дыхание, надеясь, что Савамура не посмотрит прямо в камеру, но в тот момент, когда он это делает, становится очевидно, что он знал — знал с самого начала, что Казуя будет это смотреть. Его рот расплывается в широкой, фирменной улыбке, обнажая все зубы. Исчезают усталые, тревожные глаза, из-за которых Казуя волновался. Вместо них он снова видит тот самый взгляд льва, в который влюбился однажды за тарелкой дома. — Раз этот человек уверен во мне, как я могу не быть уверен в себе?! Надежда и раздражение вскипают в Казуе одновременно. Он останавливает видео, не в силах продолжать, и швыряет телефон на пассажирское сиденье. Затем упирается лбом в руль, закрывает глаза и остаётся так на несколько минут, просто вдыхая и выдыхая, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце. Но мысли о Савамуре не отпускают его: его голос, его улыбка, вся та тоска, что копилась внутри, накатывает разом, словно огромная волна, захлестнувшая его с головой. В долгие дневные часы, проведённые за тарелкой дома, забыть обо всём гораздо легче. Всё, что остаётся, — это жжение в мышцах, азарт решений, которые приходится принимать. Остальной мир отступает на задний план, а Казуя снова и снова доказывает самому себе, насколько сильно бейсбол значил для него всегда. Он вспоминает это каждый раз, когда крученый мяч с силой ударяется в центр его ловушки, каждый раз, когда бэттер чертыхается себе под нос, каждый раз, когда он сам отправляет мяч прямо за спину аутфилдера, готового его перехватить. Бейсбол помог ему пережить самые тяжёлые времена, вырваться из сломанного состояния и обрести контроль хотя бы над одной вещью в жизни. Когда он натягивает форму, когда зашнуровывает бутсы, он вспоминает, как мать поправляла его хват на деревянной бите и учила его делать замах. Когда «River Cats» выигрывают, каждая секунда, когда он принимает решение, определяющее исход матча, наполняет его ощущением силы и цельности. Именно поэтому он стал кетчером. Но бывают и такие моменты, как этот, когда Казуя не может избавиться от воспоминания о честных, горящих нетерпением глазах Савамуры — они светятся, как фонари в темноте, — и все его победы на поле кажутся ему пустыми. Словно еда, которой чуть-чуть не хватило, чтобы насытить, оставившей голодную пустоту под самым пупком. Бывают моменты, когда он сидит в дагауте, наблюдая за очередным нападающим, поворачивается, чтобы бросить поддразнивающий комментарий кому-то, кого нет рядом, и вдруг одиночество накрывает его, как мяч, летящий со скоростью 140 километров в час — ощутимо, болезненно, так сильно, что перехватывает дыхание. Бывают моменты, когда Казуя чувствует, как онемение медленно расползается по его конечностям, застревая в суставах. Когда он держит в руке бейсбольный мяч, перебирая большим пальцем красный шов, сжимая коровью кожу пальцами, и в голове вспыхивает вопрос, смешанный с горьким привкусом страха и злости: а достаточно ли этого теперь, после того, как он узнал, что такое счастье? Бейсбол был для него всем так долго, что сама мысль о том, что ему может понадобиться нечто большее, пугает. Но кажется, уже слишком поздно снова возводить стены или запирать те части себя, которые он позволил другим увидеть. Того Казуи, который существовал до того, как Савамура раскрыл его настежь, заполнив новые трещины, больше нет. И он не знает, что делать, когда ясно понимает: всё, чего он хочет, — это именно то, что он сам себе запрещал. В конце концов он заставляет себя разжать пальцы, садится за руль и направляется домой по автостраде, сжимая руль дрожащими руками и выкручивая громкость радио на максимум, надеясь заглушить голос Савамуры в своей голове. Это не помогает. Казуя снова и снова слышит, как тот говорит: «Просто я услышал кое-что важное. От очень дорогого мне человека». Эта фраза повторяется в его мыслях, как заевшая пластинка, и он не может её ни заглушить, ни заставить исчезнуть. Он паркуется кое-как, криво, на своём месте на стоянке перед домом, хватает телефон и сумку с экипировкой с пассажирского сиденья, запирает машину и быстро входит в здание. Поднимается по лестнице, перескакивая через ступеньки, не обращая внимания на ноющую боль в мышцах, и кивает пожилой женщине, живущей в конце коридора, когда проходит мимо неё на последнем пролёте перед своей площадкой. Зайдя в квартиру, он направляется прямо в спальню, срывает с себя одежду и залезает под одеяло нагим. Снимает очки, надевает чёрную маску для сна, натягивает одеяло на голову, пытаясь хоть на время спрятаться от всего мира. Через четыре часа его будит звонок телефона. Он шарит рукой в темноте, не снимая маску, находит аппарат и отвечает, даже не глядя, кто звонит. — Алло, это Казуя Миюки, — сонно произносит он по-английски, с трудом ворочая языком. — Миюки, — раздаётся голос Курамочи, — какого хрена ты всю неделю не отвечаешь на звонки? Казуя переворачивается на спину, простыни сползают вниз, открывая грудь. Холодно, но ему всё равно. — Не хотел, — равнодушно отвечает он. — Зрелый подход, — фыркает Курамочи, но когда Казуя не отвечает привычной колкостью вроде «кстати, о зрелости, как там твоя горячая мамочка?» или сальной «я зрелый там, где это важно», он устало вздыхает. — Ты звонил Савамуре. — Нет, — Казуя облизывает пересохшие губы. — Это было бы… опасно. Для меня. — Но он говорил о тебе. На пресс-конференции. Со спортивными журналистами. Он говорил именно о тебе. — Ага… — Казуя подтягивает маску для сна на лоб, переводя взгляд на размытые очертания комнаты. Последний свет уходящего дня пробивается сквозь окно на другой стороне спальни, рисуя на стенах длинные тени. — Он говорил обо мне. Так же, как тогда, с галстуком. — Если ты с ним не разговаривал, то что? Открытку ему отправил? — Что-то типа того. — Казуя коротко смеётся, но даже сам слышит, насколько в этом смехе нет искренности. — Я послал ему немного шисо моей бабушки. — Опять эти твои метафорические растительные штуки? — Курамочи резко вдыхает. — Зачем? — Потому что я знал, что он поймёт, — голос Казуи звучит глухо, срываясь на хрип. — Знал, что это единственный способ сказать ему… — И защитить себя, — заканчивает за него Курамочи. — Так? — Нет. — Защититься от Савамуры невозможно. Уже слишком поздно. Казуя пытался, когда всё только начиналось, но теперь Савамура — внутри него, и это нельзя изменить. Просто он не может провести жизнь, посыпая солью раны, которые, возможно, никогда не перестанут саднить. — Это единственный способ не сказать лишнего. Курамочи фыркает: — Что ты вообще имеешь в виду под «лишним»? — Кто-то из нас всегда говорит или делает лишнее. Это не всегда… Савамура. — Казуя трёт глаза, но без очков мир не становится чётче. Зато в памяти всплывает сегодняшнее видео, предельно ясное, как стекло: Савамура улыбается так честно, так открыто, когда говорит о том, как верил в него, в Казую. — Я не знал, чувствует ли он… Это было так давно. — Но твои чувства не изменились. Почему ты думаешь, что его — изменились? — Потому что он… — Казуя сглатывает, голос сиплый от сна. — Он легко находит общий язык с людьми. Он умеет дружить, знакомиться, общаться. Сколько новых людей он, должно быть, встретил за это время… Как он вообще может… — Всё ещё хотеть тебя? — Курамочи звучит так, будто не верит своим ушам. — Ты — самая странная смесь самовлюблённости и неуверенности на планете, это просто отвратительно. С тобой всё в порядке. На том конце провода слышится цоканье. — Хотя… ладно, с тобой много чего не в порядке, — продолжает он. — Но не в этом смысле. Ты не сломан и не хуже других только потому, что устроен иначе, Миюки. Савамура не слишком хорош для тебя, и ты не слишком хорош для него. Это вообще так не работает, идиот. «С твоей перчаткой всё в порядке», — слышит Казуя, и почти хочет улыбнуться. Глотать больно. Горло саднит от сухости, и ведь он даже не плакал. — Я понял, что его что-то тревожит, ещё когда увидел ролик в марте, — признаётся он. — Коминато просил меня что-то сделать, дать совет… а я просто его проигнорировал. — Не твоё дело — каждый раз спасать Савамуру, когда у него что-то не ладится, — Курамочи говорит резко, без лишних эмоций. — Ты серьёзно? — Не моё дело, — повторяет Казуя. — Потому что я больше не его кетчер? Или потому что я не его… — Он запинается. — Не его парень? — Нет, потому что ты не его нянька, — отрезает Курамочи. — Он взрослый человек с огромным кругом поддержки. Ответственность за чьё-то счастье не может лежать на одном человеке, особенно после всего, что между вами было. Может, когда-то ты и был тем, кто первым бросался его подбодрить, но сейчас — очевидно, что это не можешь быть ты. — Но всё равно был я, — тихо говорит Казуя. — Почему-то… всё равно я. Он прижимает свободную руку к груди, ту, что не держит телефон. — И я знаю… для меня… Его сердце учащает ритм под ладонью. Вспоминается, как Савамура тогда ехал к нему несколько часов, потому что знал, что Казуе не нужен никто другой. Савамура, в поношенной удобной одежде, стоящий на кухне его бабушки, помогающий его матери печь блины, его смех, заполняющий когда-то пустой, тоскливый дом. — Для меня… всё ещё он. Казуя уже смирился с тем, что это не изменится. Теперь эта тоска даже почти утешает его. Она как друг, что идёт рядом, когда всё остальное кажется таким далёким. — Эй, Миюки, — Курамочи вдруг говорит тише, с какой-то нерешительностью. — Ты в порядке? — Конечно, — отвечает Казуя, его грудь вздымается и опускается в такт дыханию. Надежда снова трепещет где-то внутри, под ладонью, и он надавливает, чтобы заглушить её. — Каким ещё мне быть?

⚾

Когда Казуя возвращается домой после тренировки в первый день мая, на пороге его ждёт небольшая картонная коробка, заклеенная со всех сторон плотной, ярко-зелёной лентой. Углы помяты, а сверху прикрывает наклейку с надписью «ДОСТАВКА В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ» небрежно положенный лист бумаги. Казуя неловко шарит в кармане в поисках ключей, наконец находит нужный, отпирает дверь, заодно подталкивая коробку носком ботинка, а затем закрывает дверь за собой, бросая спортивную сумку у входа, рядом с полкой для обуви. Лист бумаги оказывается уведомлением от управляющей здания — она расписалась за его посылку около трёх часов дня. Казуя откладывает бумагу в сторону, стягивает кроссовки и берёт коробку в руки, относя её на кухню. Он ставит её на столешницу, открывает последний ящик у раковины и достаёт ножницы. Разводит их пошире и аккуратно надрезает слой за слоем чрезмерное количество ленты, чтобы наконец открыть коробку. Под крышкой оказывается слой фольгированной бумаги, затем слой влажных бумажных полотенец. Вся коробка внутри выстлана пластиком, чтобы влага не просочилась наружу, и, когда Казуя разгребает упаковку, липкий осадок остаётся у него на пальцах. Он сгребает мусор в раковину, затем заглядывает внутрь коробки и осторожно вытаскивает то, что лежит внутри. Это горшок с суккулентами. Кажется, трёх или четырёх видов — нежно-зелёные, розовые, оранжевые и насыщенно-фиолетовые растения тянутся вверх и свешиваются через край простого глиняного горшка, выкрашенного в выцветший голубой цвет. Горшок тяжёлый из-за гальки, смешанной с почвой, и, когда Казуя поднимает его к свету, чтобы рассмотреть получше, замечает два крошечных цветка, распустившихся на самой зелёной кактусовой ветке — мягкие жёлтые лепестки, почти прозрачные. Казуя смотрит на них, замечая мелкие царапины на горшке, появившиеся при перевозке, и вдыхает запах влажной земли и торфа. Осторожно ставит горшок на столешницу рядом с коробкой и выуживает маленькую карточку, которую почувствовал ещё раньше. Разворачивается, прислоняется спиной к столу и читает. Если шисо — это Миюки Казуя, то Савамура Эйдзюн — кактус!!! Надпись на английском. Казуя молча смотрит на открытку, облизывает пересохшие губы, затем снова переводит взгляд на суккуленты, дольше задерживаясь на крошечных жёлтых цветках. Они не того кричащего «ханшинского» жёлтого, как шнурки в его перчатке, как громкие кроссовки Савамуры, как полоска на мультяшной пчеле. И всё же этот цвет неизменно напоминает ему Савамуру. Он не может связать его ни с кем другим. Казуя думал, что сад, который они когда-то создали с Савамурой, давно засох и умер — истощённый временем и расстоянием. Но, разумеется, Савамура отправил ему одни из самых живучих растений в мире, чтобы представить самого себя. Мысль об этом поднимается в Казуе сразу и любовью, и облегчением, накатывая тёплой волной, скапливаясь где-то в горле, готовая вырваться наружу. Растения, которые будут продолжать расти, даже если Казуя забудет их поливать. Суккуленты перед глазами начинают расплываться, и Казуя осознаёт, что плачет. — Идиот, — говорит он вслух в пустой кухне, вытирая глаза и сбивая очки набок. В конце концов он ставит горшок прямо здесь, на кухонный подоконник, царапинами наружу, к яркому солнцу Сакраменто. А затем звонит деду. — Мне нужно, чтобы ты отправил ещё кое-что, — говорит он, как только дед отвечает. — Савамуре? — уточняет дед Шинода. — Да, — отвечает Казуя и снова смотрит на свой суккулент. — Мицубу, в этот раз. — В один из запасных горшков, — медленно говорит дед. — И снова без записки? — Можно… — Казуя колеблется. — Может, короткую. Он слышит, как дед тянется за ручкой в стакане у стационарного телефона, задевая ножницы и другие ручки. — Что написать, Казуя? — «Если варить мицубу слишком долго, она может горчить в послевкусии», — говорит Казуя после короткой паузы. Как и я, он не добавляет, зная, что Савамура сам поймёт это как ответ на своё послание. Дед Шинода на том конце провода молчит. — Это всё, что ты хочешь написать? — Да, — Казуя облизывает губы. Впервые за долгое время в его голове тишина. — Этого хватит.

⚾

Крис звонит ему меньше чем за неделю до того, как Курамочи и Такарада должны приехать к нему в Сакраменто. Казуя выходит из оптики с новой парой очков, которые заменят старые, прослужившие ему много лет и раздавленные ботинком Джеймсона при доставке нового футона для гостевой комнаты. Очки удобно сидят на лице, толстая чёрная оправа не скользит так, как металлическая, а широкие линзы дают ему больше обзора. Он в хорошем настроении, когда отвечает на звонок, радуясь, что ему больше не нужно носить контактные линзы, которые он использовал последние несколько дней, пока ждал новые стёкла. — Крис, у тебя ведь уже довольно поздно, да? — Почти полночь, — отвечает Крис. — Я подумал, что, если бы позвонил раньше, ты бы ещё спал. — У меня были дела. — Казуя отмыкает машину, кладёт бумажный пакет с новым футляром для очков на пол пассажирского сиденья рядом с пакетом с новыми постельными принадлежностями. — Курамочи приезжает. — Я слышал. Казуя смеётся. — Из чата в LINE, наверное? — Он закрывает пассажирскую дверь, обходит машину, садится за руль. Включает кондиционер, выключает радио, чтобы лучше слышать Криса, и ставит телефон на громкую связь, оставляя его в подстаканнике, чтобы освободить руки. — Знаю, что все, кроме меня, им пользуются. Наверное, я уже просто из принципа не скачиваю. — Это в твоём стиле, — поддевает Крис. Казуя снова смеётся, вытаскивая из кармана джинсов помятую бумажку со списком дел. — Слушай, я ненадолго, но хотел сказать, что я благодарен. Казуя замечает внезапную серьёзность в голосе Криса и отрывает взгляд от списка, смотрит на экран телефона, где горит его имя. — Ладно, — медленно говорит он. — За что именно? — За то, что воспользовался тем адресом, который я тебе дал, — отвечает Крис. Казуя вздрагивает. Хорошо, что Крис не видит его. — Это помогло, что бы ты ни сделал. — Он тоже мой друг, несмотря на всё, что было, — глухо отвечает Казуя. — Тебе не стоит меня благодарить. Его почти злит, что Крис считает нужным хвалить его за это, но больше всего он чувствует вину. Его хорошее настроение окончательно портится. — Это странно. — Я не говорю «спасибо», — возражает Крис. — Я говорю, что благодарен. Потому что рад, что ты меня послушал, и потому что… — он вздыхает. — Наверное, просто рад, что у вас, может быть, когда-нибудь всё наладится. Казуя, возможно, тоже за это благодарен. Он сильнее сжимает в руках свой список, вспоминая то самое «пока нет», которое сорвалось у него в прошлый раз. — Я же сказал, он мой друг. — Миюки, — говорит Крис, а затем спрашивает: — Почему ты в итоге подписал контракт за границей? Раньше ты ведь так колебался. — Потому что… — Казуя думает о «Сонома Стомперс» и их стартовом питчере-гее. О доме, сдающемся через Airbnb, владельцами которого были двое мужей. О том, как держал Савамуру за руку у перил на речном круизе, и никто даже не посмотрел в их сторону. О том, как надеется, что однажды ему не придётся мириться с меньшим, потому что теперь этого ему уже недостаточно. — Потому что есть так много вещей, которые я хочу, — наконец отвечает он. — И это был лучший способ проложить свой собственный путь. Крис хмыкает. — За это я тоже благодарен. — Ого, — Казуя поднимает телефон. — От такого потока благодарности у меня уже зуд начинается. Ещё что-то, Крис? — Нет, — отвечает Крис с зевком. — Я закончил. Спокойной ночи, Миюки. — Доброе утро, — поправляет Казуя и вешает трубку. Он ещё минуту-другую сидит в тишине машины, задумчиво вглядываясь в переднюю панель. А потом снова переводит взгляд на список дел. Ему нужно успеть сделать ещё пять вещей до тренировки в час, и он не может позволить себе сидеть и размышлять обо всех возможных ответах на вопрос Криса — о том, как мог бы выдать чуть меньше своих тихих, сдержанных надежд.

⚾

Рейли-Филд почти пуст, если не считать работников стадиона, завершающих последние приготовления перед закрытием. Стадионные прожекторы всё ещё горят, ослепительно яркие. Казуя не привык находиться где-то ещё, кроме как на поле, когда включены огни, поэтому он отводит взгляд, смотрит вверх, а не на стадион. — Неплохо, Миюки! — раздаётся голос Курамочи с шестого ряда трибун. На его носу сползают совершенно нелепые, огромные сувенирные солнцезащитные очки с символикой «Сакраменто Ривер Кэтс». — Тут вообще бывает народ? — По выходным! — Казуя прищуривается, глядя вверх. Он не может перестать смотреть, потому что всё это кажется ему сном — Курамочи в Сакраменто, кричащий на японском на его американском стадионе. С момента, как он встретил их в международном аэропорту Сакраменто, его не покидало чувство тихого восторга. Особенно после того, как Курамочи сжал его в объятиях, чуть не сломав пару рёбер, если бы Казуя был хоть немного слабее. — Но обычно собирается приличная толпа! Такарада, сидящая рядом с Казуей, с небрежным пучком длинных волос на макушке, держит в руках бутылку сладкого холодного чая и изучает программку матча, которую взяла в холле — она была с позавчерашней игры, во вторник. Казуя заранее купил билеты на пятничную игру, ещё до их приезда, но Такараде хотелось увидеть больше, чем просто трибуны. А единственная возможность показать друзьям стадион по-настоящему была в такой выходной, как сегодня. — Этот парень, — говорит Такарада, слегка толкнув Казую локтем и указывая на фотографию Джексона, третьего в списке питчеров, — у него ведь сплиттер, да? — Как у Фуруи, — добавляет Курамочи, спускаясь по металлическим ступеням и плюхаясь в кресло рядом с Казуей. Их колени сталкиваются, и этот жест так напоминает их школьные годы, когда они первокурсниками сидели бок о бок в автобусе по дороге с базы на игру, что Казуя на мгновение ощущает себя подростком. — Только не такой жесткий. — Похоже на подачу Фуруи, но намного медленнее, — соглашается Казуя. — И контроль у него ужасный. Фуруя с этим тоже когда-то мучился. Не знаю, как у него с этим сейчас, потому что, судя по тем редким играм, которые я пересматривал, заметно только то, что он увеличил скорость подачи. — Хм, — Курамочи пинает спинку кресла перед собой, оставляя на ней резиновый след от кеда. — Думал, ты с ним больше общаешься. Вы же всё время переписываетесь? — Да, но это не одно и то же. — Казуя взъерошивает волосы. — Я давно его не ловил, так что не знаю, как теперь ощущаются его подачи. У него сейчас очень хороший кетчер, так что я не уверен, дело в том, что Фуруя стал точнее, или в том, что тот просто хорошо страхует его. — Тебе стоит с ним покидать мяч. — Спасибо, папа, — фыркает Казуя. — Но мне не нужно, чтобы ты пересёк океан, чтобы устраивать мне игровые свидания. — Ха-ха, очень смешно, — Курамочи скалится. — Как всегда, шутишь, как последний кретин. Я не собираюсь быть твоим чёртовым отцом. — Знаешь, ‘Мочи, ты прав, — Казуя ухмыляется. — Если уж на то пошло, я скорее мог бы быть твоим отцом, особенно если вспомнить, насколько сильно меня привлекает твоя горячая мамочка… — Заткнись, — перебивает его Курамочи, пнув Казую по голени. Подошва зацепляет дыру в его старых джинсах и разрывает её ещё шире — почти до самого бедра. Казуя закатывает глаза и пинает Курамочи в ответ. — Я разрешил тебе остаться у себя, а ты меня атакуешь? Такарада шлёпает их обоих свёрнутой программкой. — Ведите себя прилично! Вам уже по двадцать три года! Казуя ухмыляется. — Двадцать три года молодости, ты хотела сказать! — Он указывает на Курамочи. — У него, кстати, через неделю день рождения. Будет двадцать четыре. — Двадцать четыре, но ведёт себя на семь, — фыркает она и снова шлёпает Курамочи, прежде чем снова устроиться поудобнее. — Ладно, — отмахивается Курамочи. — Про Фурую. Я к тому, что он сейчас играет за Падрес. — Он тянется через Казую, делая хватательное движение в сторону Такарады. — Это ведь тот же… эм… штат? Калифорния? Ты ни разу к нему не заезжал? Да ты просто ужасен. — Калифорния огромная, — с улыбкой замечает Такарада, протягивая ему свою бутылку с холодным чаем. — Сан-Диего достаточно далеко, туда проще долететь. — Именно, — подтверждает Казуя. — Примерно как от Хоккайдо до Токио. Разве что паром не нужен, так что можно было бы сэкономить пару часов, но если на трассе пробки, то дорога займёт часов десять. — Он откидывается на спинку кресла. — К тому же, у меня сейчас не так много свободного времени, чтобы путешествовать ради собственного удовольствия. Гостевые игры и всё такое. — О да, знаю, каково это, — стонет Курамочи, делая долгий глоток из бутылки Такарады и возвращая её обратно. — Просто жесть, сколько времени уходит на разъезды с командой. — Но тебе ведь нравится, — замечает Такарада, отхлёбывая чая. Она сглатывает и ухмыляется. — Перестань делать вид, что это такая уж тяжкая работа — колесить по всей Японии в компании друзей, играя в любимую игру за кучу денег. — Не буду врать, это круто, — признаёт Курамочи, а потом толкает Казую локтем. — Хотя, знаешь, немного скучаю по одному мерзавцу. — Ооо, — Казуя прыскает. — Как мило~! Я знал, что ты начнёшь по мне скучать, как только тебе надоест заказывать еду на вынос! — Невозможно, чтобы надоело! — Курамочи скрещивает руки на груди, а Такарада смеётся. — Хотя я скучаю по той штуке, что ты готовил… с тыквой и курицей. — Я и сейчас её готовлю, — усмехается Казуя, приподнимая бровь. — Просто тебя нет рядом, чтобы её съесть. Теперь у меня всегда остаются остатки. Ты был настоящим кошмаром для моего бюджета на еду. — Надо заставить Ёичи записаться на кулинарные курсы, — заявляет Такарада. — У меня и так слишком много проверочных работ по вечерам, чтобы ещё готовить. — Она закручивает крышку на бутылке. — Как долго мы ещё можем здесь сидеть? — Нам, наверное, пора, — говорит Казуя. — Дадим персоналу закрыть стадион. Поужинаем и потом разойдёмся по кроватям. — Сейчас только восемь, — возражает Курамочи. — Ты вообще кто? — Можешь спать на улице. Такарада займёт футон в одиночку. — Не думаю, что смогу заснуть в ближайшее время, — Курамочи дёргает ворот футболки. — Я тоже бодрее, чем должна быть в такой час, — Такарада разглядывает этикетку на бутылке с чаем, прищурившись на состав. — Это просто кофеин, сахар и яд. Чая в нем почти нет. — Дело не только в кофеине, скорее всего, вы ещё не отошли от смены часовых поясов, — Казуя отбрасывает волосы с лица. — Будет проще, если вы попробуете лечь спать вместе со мной, потому что завтра я вас разбужу ни свет ни заря. — Ни свет ни заря — это в полдень? — насмешливо уточняет Курамочи, и Такарада хихикает. Казуя только смеётся. Он так рад снова видеть Курамочи и Такараду, что от этого чувства, кажется, вот-вот лопнет. — Именно, — соглашается он. — Пойдём, я вас накормлю. — Давайте зайдём в ту мексиканскую забегаловку, фото которой ты мне прислал, когда только переехал сюда, — предлагает Такарада. — Это была первая фотография, что ты мне отправил. — Она встаёт со своего места и протягивает ему руку. — Это было доказательство. — Доказательство чего? — Казуя принимает её руку и без труда позволяет ей вытащить себя из кресла. Она всегда была сильнее, чем можно было бы подумать, глядя на её тонкую фигуру. — Что ты не шутишь, когда говоришь, что не пропадёшь, — её улыбка становится мягче. — А я думала, что тебя придётся уговаривать, Миюки. — Уже нет, — отвечает Казуя, и Курамочи набрасывает ему руку на плечи. — Смотри-ка на него, — говорит Курамочи. — Повзрослел и заговорил о дружбе. — Двадцать три, но ведёт себя на семь, — парирует Казуя и, не задумываясь, поднимает руку, чтобы блокировать удар свёрнутой программкой, которую Такарада уже наполовину убрала в сумку. Когда они возвращаются в квартиру Казуи после ужина, возле двери их ждёт посылка. Очередная из местного цветочного магазина. Казуя узнаёт логотип и крупную наклейку «ДОСТАВКА В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ» на залепленной скотчем коробке. Он замирает, даже забывает вдохнуть, пока Курамочи не обходит его и не поднимает посылку. — Они просто оставляют твои заказы у двери? — спрашивает Курамочи, пока Казуя возится с замком. — Не всегда, — отвечает Казуя, стягивая обувь и забирая коробку у Курамочи, чтобы поставить её на кухонный стол. — Управляющий домом имеет право расписываться за мои посылки, потому что у меня нерегулярный график. — Что там? — интересуется Такарада, следуя за ним на кухню. — Ты что-то заказывал сегодня утром? — Она постукивает ногтем, покрытым бледно-розовым лаком, по наклейке с доставкой. — Нет, — отвечает Казуя. — Не волнуйся. Такарада подозрительно щурится. — Каждый раз, когда ты так говоришь, я начинаю волноваться ещё больше. Казуя хлопает ладонью по коробке. — Не похоже, что там живое существо, — успокаивает он её. — Так что, думаю, всё в порядке. Он оставляет коробку на кухне и идёт в гостиную к Курамочи. После последнего взгляда на посылку Такарада тоже устраивается между ними на диване, прижимаясь к боку Курамочи, пока начинается нижняя половина четвёртого иннинга. «Jays» в атаке, ведут в счёте на одно очко. Позже ночью, когда Курамочи и Такарада уже спят в едва обставленной гостевой комнате — Казуя только на прошлой неделе купил для них футон — он выбирается из кровати и бредёт на кухню за стаканом воды. Включает верхний свет, подходит к ящику в дальнем углу и достаёт ножницы. Он разрезает коробку, открывая ещё больше фольги, ещё больше пластика. На этот раз он не особо заботится о беспорядке, позволяя влаге растекаться по столу, пока тянется рукой и вытаскивает горшок с растением. Горшок мягкого кофейно-коричневого цвета, широкий и неглубокий, а цветы ещё не распустились. Из влажной земли только начали пробиваться короткие зелёные стебли. На этот раз есть бирка, сделанная из плотного картона. «BIG SMILE, КАРЛИКОВЫЙ ПОДСОЛНУХ», — написано на ней, рядом изображение сияющего жёлто-коричневого цветка. Он ставит горшок рядом с коробкой, внезапно чувствуя, что больше не может держать его в руках, и вытаскивает бирку из земли, чтобы ещё раз на неё посмотреть. Подсолнух, — думает он, сминая бирку пальцами. Он не понимает, зачем Савамура прислал ему его. Казуя снова тянется в коробку, нащупывая открытку, и находит её. Опять одно-единственное напечатанное предложение, без подписи. Для меня, — говорится в ней, — Миюки Казуя больше похож на это. Казуя смотрит на открытку, пока буквы не начинают расплываться у него перед глазами. Затем он позволяет ей упасть на столешницу и проводит кончиками пальцев по краю горшка, прислушиваясь к мягкому свисту прикосновения, словно пытаясь зацепиться за реальность. Может быть, — решает он после долгой паузы, — у него и правда есть кое-что общее с подсолнухами. Он тоже тянется к солнцу. Пытаясь привести мысли в порядок, Казуя выбрасывает мусор и ставит коробку в стопку других, которые он собирался вынести на переработку. Затем аккуратно открывает скрипучий холодильник, достаёт кувшин с водой и ставит его на стол, прежде чем подойти к сушилке за стаканом, который мыл утром после завтрака. — Нальёшь и мне? — спрашивает Такарада, заставляя его вздрогнуть и чуть не выронить стекло. Он резко оборачивается, замечая, как на ней висит свободная футболка Курамочи, свисающая до середины бёдер, а края её спортивных шорт едва выглядывают из-под неё. — Да, — отвечает он. — Со льдом? — Не нужно. — Она опирается на стену, скрестив руки, взгляд её скользит к горшку на столе. — В коробке был цветок? — Подсолнухи, — отвечает Казуя, беря второй стакан и подходя к кувшину. Он ставит их рядом на столешницу, затем снова смотрит на неё. — Савамура их прислал. — Он… присылает тебе цветы? — медленно произносит Такарада, её губы трогает задумчивая улыбка. — Зачем? — Думаю, это ещё один способ спорить со мной, — пожимает плечами Казуя. Он наполняет оба стакана, на стекле сразу же выступает конденсат, и влага остаётся на его ладонях, когда он берёт их и протягивает один Такараде. — Это что-то новое. Я ещё с ним не говорил. — Но ты не хотел, чтобы я это увидела. — Она принимает стакан. На самом деле, Казуя просто не хотел, чтобы она увидела его лицо в тот момент, когда он открывал коробку, но не поправляет её. — Я не знал, что там, — лишь отвечает он. — Савамура присылает тебе цветы, — повторяет Такарада, словно запоминая это. Она слегка наклоняет голову, и её волосы, струясь по плечам, каскадом спадают вниз, закрывая грудь почти до талии. Она наблюдает за ним, уголки её губ дрожат от намёка на улыбку. — Кумай как-то рассказывала мне, что в старшей школе ты коротко остригла волосы после того, как рассталась со своим парнем, — говорит Казуя, прежде чем его мозг успевает осознать это. Сонливость и тягучая, тихая боль от подсолнухов оставляют его неуравновешенным. — Ты отращиваешь их сейчас, потому что то, что у тебя есть, — это противоположность разбитого сердца? — Я отращиваю их, потому что теперь у меня есть время ухаживать за ними, — отвечает она. Она слегка встряхивает стакан, закручивая воду по кругу, затем делает быстрый глоток. — В колледже у меня почти не было времени на себя между бейсболом и учёбой. — Тебе идёт, — замечает Казуя, делая долгий глоток из своего стакана. — Уэхара тоже так сказала, когда я видела её в прошлом месяце. — Такарада внимательно смотрит на Казую. — Я заметила, что ты так и не отрастил свои волосы обратно. Казуя сглатывает и опускает взгляд на резинку на своём запястье. — Да, — говорит он. — Пока нет. Она сжимает губы, её брови слегка хмурятся. Казуя ждёт, пока она решит, что сказать, и, наконец, она выдыхает: — Это потому, что так проще ухаживать за ними, или потому, что твоё сердце всё ещё разбито? — Её взгляд снова скользит к горшку с подсолнухами. Казуя прослеживает её взгляд — к крошечным зелёным росткам, торчащим из земли, словно дразня его. Он быстро делает ещё один глоток, и прохладная вода облегчает стеснение в горле. — Савамура любит мои длинные волосы, — тихо признаётся Казуя. — Хотя делает вид, что у него нет права на это мнение. Он раньше… — Казуя крепче сжимает стакан, ощущая приятную прохладу стекла на своих мозолистых от биты ладонях. — Он часто их трогал. Заплетал мне пучки или хвосты. Если бы не он, я бы едва ли вообще расчёсывал их. — Значит, дело в разбитом сердце, — заключает Такарада, и её рука тянется к его запястью, закрывая ладонью резинку для волос, скрывая её из виду. — Просто… сейчас не время, — отвечает Казуя и не отдёргивает руку. Её ладонь всё ещё прохладная от стакана, который она держала обеими руками. — Я не могу. Не сейчас. — Мы можем не говорить об этом, — говорит Такарада, не заставляя его заканчивать мысль. — О волосах, о цветах, обо всём этом, ладно? Казуя тихо смеётся, стараясь, чтобы его голос не разносился по квартире. — Это впервые кто-то говорит мне такое. — Ты стал проще, — отвечает Такарада. — Мне не нужно вытягивать из тебя слова, чтобы случайно не наступить на мину. — Я не стал проще, — Казуя чуть двигает запястьем, и Такарада сразу же отпускает его, её взгляд цепляется за резинку с любопытством. — Просто ты прокачала свои навыки понимания. — И это тоже, — соглашается Такарада. Она отталкивается от стены и поворачивается в сторону гостиной Казуи, направляясь к фотографиям на стене. Казуя следует за ней, наблюдая, как она останавливается перед командным снимком Сейдо с его второго года старшей школы. Казуя выглядит таким маленьким на этом фото. Тогда ему казалось, что он уже взрослый. Опытный. А рядом с ним Савамура выглядит крошечным — сплошные волосы и рот, руки и ноги едва толще, чем у Фуруи. Это единственная фотография с Савамурой, которую Казуя повесил. — Ты так давно его знаешь, — замечает Такарада. — Почти… девять лет? — Да, — кивает Казуя. — Впервые я ловил его подачи, когда ему было четырнадцать. Тогда он ещё учился в младшей школе, в Акаги, Нагано. Понятия не имел о хватах, но был в четыре раза громче, чем сейчас. — Казуя прищуривается, рассматривая фото, и чуть усмехается, замечая раздражённое выражение лица Савамуры. Наверное, он тогда его подкалывал. Он часто это делал. — Я спросил его, что он умеет бросать, и он прямо мне в лицо заорал: «Фастбол навсегда!» — Это на него похоже, — смеётся Такарада. — В четыре раза громче? Невероятно. — Серьёзно, — усмехается Казуя. — У этого парня потрясающие лёгкие. Он мог перекричать мегафон нашего помощника-тренера на тренировке. — Он прикрывает глаза. — Но… в тот момент, когда он впервые бросил мне подачу, я это почувствовал. Его потенциал. Ты могла бы это увидеть тоже, в его глазах. Я хотел продолжать ловить его подачи с того самого первого раза, даже не будучи уверенным, что он вообще поступит в Сейдо. Какой-то парень неизвестно откуда, который не умел держать язык за зубами и всё время нарывался на драки, а я хотел ловить для него. В тот момент казалось, что я должен это делать. Такарада тихо хмыкает. — Типа судьба в бейсболе, да? — Савамура как-то сказал, что приехал в Токио, чтобы навестить Сейдо, и этот день изменил всю его жизнь. Я тогда посмеялся над ним, когда он говорил о судьбе, но… — Казуя снова открывает глаза. Такарада смотрит на него, её выражение мягкое и немного удивлённое. — Но, может быть, он был прав. Этот день изменил и мою жизнь тоже. Он изменил мою жизнь. Я не знаю, кем бы я был сейчас, если бы не встретил его. Он потирает лицо, сбивая очки набок. — Почему ты так на меня смотришь? — Я никогда не слышала, чтобы ты говорил о Савамуре так, — отвечает Такарада. — Когда вы встречались, я ничего об этом не знала, и поэтому ты… Ну, ты в любом случае тогда бы не стал говорить со мной об этом, верно? — Она слегка наклоняет голову. — В те редкие разы, когда мы об этом говорили, ты был грустным. И сейчас в тебе есть немного печали, но… — Она мягко улыбается. — Одно дело — знать, что ты любишь его, и совсем другое — видеть это в тебе так ясно. — О, — только и говорит Казуя, отворачиваясь от неё. Сейчас он даже жалеет, что у него нет длинных волос, чтобы спрятать жар, поднимающийся к щекам. — Думаю, это всегда было написано на мне. Просто, как я уже говорил, ты прокачала уровень. — Я рада, — говорит Такарада. — Ты же знаешь, что я забочусь о тебе, Миюки. Я рада, что мы друзья. Мне правда… — Она наклоняется к нему, укладывая лоб на его плечо. — Мне правда важно, что мы остались друзьями. Казуя осторожно похлопывает её по спине, и, когда она не отстраняется, оставляет руку между её лопатками — это самое близкое к объятию, на которое он способен. — Мне тоже, — говорит он. — Спасибо, что терпишь меня. — Лишь изредка мне казалось, что я проиграю этот бой, — бормочет она ему в ключицу. За их спинами раздаётся приглушённый звук, и Казуя оборачивается, вытягивая шею, чтобы увидеть Курамочи, стоящего в коридоре у гостевой комнаты. Он сонно наблюдает за ними, прикрыв рот рукой. Глаза его смеются, а когда он опускает ладонь, на лице у него расплывается глуповатая, довольная улыбка. — Слащаво, — беззвучно шепчет он Казуе, пятясь назад в гостевую, оставляя их вдвоём. — Да пошёл ты», — так же молча отвечает Казуя, но его собственная улыбка явно смягчает грубость слов. На следующий день никто ничего не говорит, когда Казуя выносит горшок с подсолнухом на балкон и начинает готовить поздний завтрак на кухонном острове около одиннадцати утра. Он рассеянно накладывает рис из рисоварки, пока два ломтика белого хлеба выскакивают из тостера, дополняя уже лежащую стопку из четырёх. Курамочи уже вскрывает пластиковый контейнер с сушёными водорослями, двигаясь по кухне Казуи так же привычно, как всегда, чему способствует просторное помещение. — Вы такие домашние, — замечает Такарада. Она единственная из троих, кто уже полностью проснулся: аккуратно одета, с высоким хвостом и макияжем на глазах. — Только посмотрите на себя. — Мы жили вместе, считай, семь лет, — ворчит Курамочи, копаясь в холодильнике Казуи. Он триумфально выныривает с контейнером маринованных овощей и ставит его рядом с водорослями, пока Казуя выключает плиту под мисо-супом. — Рыба готова? — Наверное, — отзывается Казуя, разливая суп по трём пиалам, следя, чтобы кусочки тофу были распределены поровну. — Без гриля сложнее понять, но всё равно можешь вытащить. Когда всё разложено перед ними, Такарада потрясённо смотрит на угощение. — Ты всегда так готовишь? — Да, — отвечает Курамочи, уже успев ухватить ломтик тоста и намазать на него варенье, которое Казуя сварил несколько недель назад. — Чёрт, Миюки, гадёныш, сделай мне ещё этого варенья, чтобы я мог забрать с собой. — Я явно выбрала не того соседа по комнате, чтобы с ним встречаться, — вздыхает Такарада. — Миюки, если бы ты не был геем, я бы вышла за тебя замуж, чтобы ты готовил мне так каждый день. Казуя, тянувшийся за маринованным овощем, роняет палочки. Они звякают о фарфоровую чашку с рисом, когда падают. Это слово прозвучало так громко, хотя Такарада ни на секунду на нём не задержалась, не повысила голос. У него неприятно сжимается живот, и он не знает, какое у него сейчас выражение лица, но, каким бы оно ни было, Курамочи и Такарада переглядываются. — Прости, — говорит Такарада, прочищает горло. — Об этом не говорят вслух, или что? — Нет, всё в порядке, — отвечает Казуя, поднимая палочки, заставляя себя повторять про себя, что действительно всё нормально, потому что это Курамочи и Такарада. — Просто я редко это слышу. И не говорю об этом. — Но можешь, — говорит Курамочи. — С нами, я имею в виду, и с Уэхарой. Наверное, и с Крис-семпаем тоже. Казуя сжимает палочки чуть сильнее, хватает маринованную редьку. Призывая на лицо лукавую улыбку, которая чуть заметно дрожит, он бросает в сторону Курамочи хитрый взгляд. — Хочешь послушать, какой горячий у вашей команды сайдарм-питчер? — Вот именно! — восклицает Такарада, хлопая ладонью по столу, пока Курамочи издаёт страдальческий звук. — Хоть кто-то меня понимает! Ты бы видел его пресс! — Мы не будем говорить про его пресс, — протестует Курамочи, запихивая последний кусок тоста в рот. Варенье собирается у уголков его губ, пока он сердито жуёт. — Только про чувства! Никакой объективности! — У нас с тобой всегда были схожие вкусы, — говорит Казуя, чувствуя, как его напряжение уходит, даже не успев толком сформироваться. Он кивает в сторону Курамочи. — Но не в этот раз. Тут ты один. — Ну так он тебе как брат, — резонно замечает Такарада, аккуратно промокая губы салфеткой после глотка мисо. — Ты просто не можешь оценить его с небратской стороны. — И слава богу, — Казуя отделяет кусочек рыбы от костей и подмигивает ей. — Было бы обидно, если бы нам нравился один и тот же парень. — О да, — соглашается она, широко улыбаясь, так что у неё на правой щеке появляется ямочка. — Наша дружба точно бы этого не пережила. После завтрака Казуя идёт переодеваться, пока Такарада и Курамочи моют посуду. Сквозь дверь он слышит их спор о том, кто моет, а кто вытирает, и смеётся, чистя зубы, смывая вкус рыбы. Когда он выходит в чистой футболке и с хоть как-то прилизанными волосами, в гостиной Курамочи обнимает одну из его подушек с надписью «BEAUTIFUL SACRAMENTO!» и переключает каналы с бейсбольными матчами, просматривая моменты из вчерашних игр MLB. Он поднимает взгляд, когда Казуя плюхается рядом с ним на старый диван от Тремонте, и разевает рот. — Я вообще когда-нибудь видел тебя в шортах? — Ну да? — Казуя дёргает за потертые края своих шорт, сделанных из джинсов, которые вчера Курамочи добил окончательно. Они немного короче, чем те, что он бы купил в магазине, но выбрасывать их было бы жалко — найти джинсы, которые хорошо сидят, когда у него бёдра шире, чем талия, непросто. — Это же не единственная пара, которая у меня есть. — Хм, — отвечает Курамочи. — Просто… — Он пожимает плечами. — Ты выглядишь по-другому здесь. Новые очки, рубашки по фигуре. — Он снова смотрит на ноги Казуи. — Шорты. — Ну, — Казуя поправляет новые очки на переносице. Он особо не задумывался обо всём этом. Он просто сделал то, что было нужно, чтобы адаптироваться. — Я не стремился меняться. — Ты теперь не выглядишь так, будто у тебя личная вендетта против всего, что не сделано из трикотажа или спортивной ткани, — замечает Такарада из дверного проёма кухни. — И это определённо неплохо. — …Ладно, — Казуя говорит, и даже не протестует, когда Такарада делает несколько его снимков у машины для своего инстаграма, хотя он не особо понимает, почему из этого делают такой шум. С тех пор как Казуя переехал в Сакраменто, он не особо занимался туристическими вещами и не знает, что здесь можно посмотреть. У Такарады есть целый список на телефоне, скачанный из того же приложения Trip Advisor, которое Савамура заставил Казую установить перед их совместной поездкой. В списке отмечены места вроде Музея железных дорог Калифорнии и Художественного музея Крокера, но уже по одним только названиям видно, что Курамочи скучно, и Казуя признаёт, что его это тоже не особо привлекает. — Да вам только бейсбол подавай, — жалуется Такарада, но в её голосе нет настоящего раздражения. В итоге они просто выбрасывают список и начинают импровизировать, пока Курамочи сидит на капоте машины Казуи, а сам Казуя пишет сообщения своим товарищам по команде, спрашивая идеи, которые не связаны с едой. В итоге он ведёт их к набережной, где они арендуют велосипеды и катаются по велодорожке, въезжая на неё между 19-й и 20-й улицами, огибая воду вместе с местными жителями — кто-то просто едет по делам, кто-то занимается спортом. Погода идеальная — лёгкий ветер приятно ерошит Казуе волосы, и он с Курамочи начинают подначивать друг друга на гонку, которая чуть не заканчивается тем, что они едва не сшибают молодую пару с пакетами продуктов, а между ними идёт их пёс. Такарада извиняется за них, спасает ситуацию своим превосходным английским, а потом пытается их отчитывать, но смеётся так сильно, что задыхается. Курамочи хватает её и делает вид, что собирается бросить в реку, а Казуя улыбается так широко, что у него начинают болеть щёки. Когда они возвращают велосипеды, на обратном пути к машине они проходят мимо уличного продавца, торгующего цветами и растениями в горшках, и взгляд Казуи цепляется за ярко-розовое растение с колокольчатыми цветками, украшенными узором внутри. Он останавливается без предупреждения и подходит к прилавку. — Эй, предупреждай, когда хочешь остановиться! — окликает Курамочи, пробежав небольшое расстояние назад. Такарада идёт за ним более неторопливо, уткнувшись в телефон. — Это что такое? — Не знаю, — отвечает Казуя, когда к нему подходит продавщица. — Наперстянка, — говорит она, опережая его вопрос. — Двулетник. — Двулетник… — повторяет Казуя, пробуя слово на вкус. Такарада наклоняется над его плечом, чтобы рассмотреть цветок. — Это значит, что он цветёт раз в два года, — объясняет она на безупречном английском, и продавщица кивает. — Ему нужно тенистое место, и он любит очень влажную почву. — Это не проблема, — говорит Казуя, любуясь ярким цветом цветка. Он заметно отличается от остальных его растений, которые либо съедобные, либо были подарены, как, например, его стойкий горшок с суккулентами. — Я смогу за ним ухаживать. — Он будет полезен и для других твоих цветов, — добавляет продавщица, заворачивая пористый горшок в пластиковую плёнку, чтобы земля не рассыпалась, после того как Казуя расплачивается наличными. — Почему? — спрашивает он, принимая завёрнутый цветок. Она улыбается. — Наперстянка привлекает пчёл. Казуя прижимает цветок ближе к груди. — Правда? — спрашивает он с неожиданной сухостью в горле, и когда продавщица кивает, он пытается улыбнуться в ответ, понимая, что улыбка, скорее всего, выходит немного неуверенной. — Это тоже имеет какое-то метафорическое значение? — спрашивает Курамочи, когда Казуя кладёт наперстянку в багажник машины, аккуратно закрепляя её в сетке. — Я просто подумал, что она красивая, — отвечает Казуя. И в этот момент он задаётся вопросом, будет ли он смотреть на пчёл, порхающих над его растениями, и немного тосковать — по жёлтым полям в Ичиномии или по громкому смеху Савамуры. — Это подарок? — тихо спрашивает его Такарада, когда Курамочи уже забрался в машину на пассажирское сиденье, оставив их вдвоём разбираться с растением. Казуя отрицательно качает головой и закрывает багажник. — Не в этот раз, — говорит он, а потом украдкой бросает взгляд в сторону Такарады. — Ты что, забыла? У Савамуры же аллергия на пчёл. Такарада смеётся. — И правда забыла, — говорит она. — Давай уже садиться, пока Курамочи не решил, что мы его за спиной обсуждаем. — Я и так постоянно обсуждаю его за спиной, — громко говорит Казуя, открывая дверь, и к тому времени, как он поворачивает ключ в замке зажигания, Курамочи уже несётся ругаться так, что Казуя только надеется, что семья с двумя маленькими детьми не слышит всего этого снаружи.

⚾

В последний день Курамочи и Такарады в Сакраменто они встречаются с парой товарищей Казуи по команде на ужин в роудхаусе, который так любит Датчи. Это заведение называется Broderick’s. Курамочи зажат между Джексоном и Суаресом, а Такарада сидит с Датчи и Джеймсоном, пока Казуя занимает место по другую сторону от Датчи, ковыряясь в огромной порции вкуснейшего мак-н-чиза с беконом, который он всегда заказывает, даже если потом чувствует себя тяжеловато. — Ненавижу, что ты можешь есть это и при этом не набирать сразу пять килограммов жира, — говорит Джеймсон, кивая на ужин Казуи. — Я не пью, — отвечает Казуя. — Если ты беспокоишься о весе… — Он делает жест в сторону пива в руках у Джеймсона. — Это нелогично, — ноет Джеймсон. — Жестоко, когда у тебя есть разумный ответ, Кей. — «Кей»?! — шепчет Курамочи на японском. — Они называют тебя «Кей»?! — Тут нормально обращаться по именам, — отвечает Казуя. — А «Кей» легче произнести, чем «Казуя», наверное. — Он поднимает глаза и замечает, что все, кроме Такарады, уставились на него, поэтому спешит повторить то же самое на английском. — «Казуя» не так уж сложно произнести, — замечает Джексон, размахивая вилкой с зелёной фасолью в его сторону. — Просто тебе нужен был никнейм. Казуя удивлённо поднимает брови. — Нужен был, да? — Ага, — отвечает Датчи. — Мы думали, что ты стеснительный, помнишь? Такарада чуть не выплёскивает пиво через весь стол. — Миюки? Стеснительный?! — Он не стеснительный, — с подчёркнутой осторожностью говорит Курамочи на английском, бросая Казуе озадаченный взгляд. — Мы уже знаем, — кивает Джеймсон с важным видом. — Не переживай, мы уже поняли, что это была ложь. Казуя просто ухмыляется, вылавливая кусочек бекона из мак-н-чиза двумя пальцами и закидывая его в рот. Он уже собирается что-то сказать, когда раздаётся звонок. Достав телефон из кармана шорт, он видит, что это Майклсон — человек, с которым он не разговаривал с тех пор, как подписал двухлетний контракт в сентябре прошлого года. Тогда его агент занимался всеми тонкостями перевода, пока Казуя изо всех сил старался удержать руку от дрожи, подписывая своё имя аккуратным английским курсивом, которому он ещё в средней школе научился — единственное, что у него в английском выходит разборчиво. — Я должен ответить, — говорит он, вставая из-за стола и выходя в переднюю часть ресторана, а затем и за дверь, когда понимает, что внутри слишком шумно. На улице тепло, и футболка тут же липнет к коже от вечерней жары. Казуя откидывается на светлый фасад здания и отвечает на звонок. — Алло, — говорит он после принятия вызова. — Это Казуя Миюки. — Миюки, — раздаётся голос Майклсона, но его плохо слышно из-за потрескивания на линии. — Тебя вызвали в основной состав. Завтра вечером ты играешь. — Что? — Казуя затыкает свободное ухо указательным пальцем и прижимает телефон ближе к уху. — Ты сказал… — Тебя вызвали. Тебе нужно собрать одежду на две недели и своё снаряжение, а потом ехать в Сан-Франциско. Джайентс нужен кетчер на завтрашний матч, и это ты. — О, — говорит Казуя. — Это… Да. Сегодня посмотрю расписание поездов. Мне нужно… — Я уже связался с твоим менеджером в Ривер Кэтс, — перебивает его Майклсон. — Всё остальное я улажу. Просто садись в поезд и приезжай. — Да, — говорит Казуя. — Я… Я буду завтра после обеда. — Отлично, — отвечает Майклсон. — Просто приезжай сразу на стадион и позвони мне, когда будешь на месте. Нам нужно будет подписать кое-какие временные документы о переводе, просто для отчётности. И, наверное, тебе захочется немного потренироваться с питчерами, чтобы снова прочувствовать их фирменные подачи, ведь с весенних сборов прошло уже немало времени. — Это было бы хорошо. — Казуя пинает брошенный на асфальт плохо затушенный окурок, и тот отскакивает в ограничитель парковочного места, выкрашенный в синий цвет. — Я смотрел их игры, но… — Это не то же самое, что стоять за домашней базой, — с понимающей интонацией говорит Майклсон. — Верно. — Казуя облизывает губы, его взгляд задерживается на большом чёрно-белом знаке «BRODERICK», торчащем из потрёпанной клумбы у въезда на парковку. — Но я могу поймать любую подачу, которую бросят питчеры «Джайентс». — Мы знаем. — Майклсон кашляет, и Казуя догадывается, что тот жуёт огромный ком жвачки — здесь, в Штатах, в дагауте так делают почти все. — Именно поэтому тебя подписали, а ещё из-за твоего мощного удара, который приносит хоумраны. Ты показываешь выдающиеся результаты в атаке за «Сакраменто». Мы все в предвкушении, как ты проявишь себя против буллпена «Брейвс» завтра. Казуя наблюдает, как из внедорожника выходит ещё одна пара. Внутри ресторана шумно, и когда дверь открывается, весёлая атмосфера выплёскивается наружу, наполняя ночной воздух. — Я тоже жду этого. — Отлично. Поздравляю, кстати, хотя ты вряд ли удивлён. Мы здесь давно тебя ждём. — Спасибо, — говорит Казуя, а затем, осознавая момент: — Я тоже ждал. — Прежде чем я тебя отпущу, нужно уладить пару организационных вопросов до твоего приезда. — Конечно. — Мозг Казуи уже прокручивает варианты: стоит ли ему поехать на машине, а не на поезде, после того как он отвезёт Курамочи и Такараду в аэропорт на их рейс в семь утра? Будет ли Свен ещё не спать, когда он вернётся домой с ужина, чтобы Казуя мог попросить его присмотреть за садом на балконе, пока его не будет? — Что от меня требуется? — Твой номер. — Голос Майклсона звучит буднично, но у Казуи почти выскальзывает телефон из рук. — Тебе нужно выбрать номер на форму, чтобы мы успели его напечатать к игре. Казуя знал, что этот момент настанет, это часть игры в команде, управляемой американцами. Он не слышал о традиции выбирать себе номер до тех пор, пока менеджер «River Cats» не выдал ему форму с номером 58 и не сказал: «Ты предназначен для высшей лиги, и там ты выберешь свой номер сам». Он ждал этого момента, но и боялся его, потому что прошло слишком мало времени. Казуя считал, что это привилегия только постоянных игроков основы, а не тех, кто впервые вызывается в высшую лигу. Он ещё не достаточно утвердился в команде, чтобы выбрать номер, который действительно хочет. Да и смелости пока не хватает. Но Майклсон ждёт на другом конце линии, а у Казуи в голове всплывает тот самый Новый год, когда он был на втором курсе в университете Мэйдзи, когда Савамура проделал весь путь из Нагано в Тамагаву только потому, что Казуя казался одиноким. Тогда Савамура смотрел ему прямо в глаза, и Казуя до сих пор помнит, как абсолютный страх и всепоглощающее счастье боролись друг с другом у него в груди, как близко он был к тому, чтобы переполниться обоими этими чувствами. «Смиренно прошу принять меня в свою команду на всю твою карьеру, Миюки Казуя!» — сказал тогда Савамура, и Казуя смотрел в ответ, впервые позволяя себе понять, что это предложение не было временным, хотя в их возрасте таким и должно было быть. Казуя собирается с духом. Он всего лишь стоит на парковке у Broderick Roadhouse, но внутри себя он снова сидит на ступенях Цукидзи Хонгандзи, решая, в какую сторону позволить себе упасть. «Только на этот раз, — добавил тогда Савамура, — ты можешь быть моим асом». — Если выбор за мной, — говорит Казуя, — я хочу номер «1». Он поднимает взгляд на яркую, наполовину полную луну в относительно чистом калифорнийском небе. Среди потока лиц, проходящих мимо, он даже не пытается кого-то выделить, но всё же задаётся вопросом: вспомнит ли Савамура этот момент и поймёт ли он его выбор? Осознает ли, что это — Казуя в своём стиле надевает галстук с узором шмеля или куртку с его именем, словно объятие, пока делает ещё один шаг вперёд в этот мир? — Если он свободен? — Конечно, — отвечает Майклсон после короткой паузы, слышно, как он перебирает бумаги. — Никто в команде не носит этот номер, и среди игроков низшей лиги на него тоже нет претендентов. Теперь он твой. В его голосе слышна улыбка. — С нетерпением жду момента, когда увижу его на тебе, Миюки. Ты выбрал нашу команду, и мы рады этому. Мы сейчас в небольшом кризисе, так что это прекрасный момент, чтобы показать, на что ты способен. После звонка Казуя остаётся на улице ещё несколько минут, чтобы собраться с мыслями. Но в конце концов возвращается внутрь, огибает бар и снова садится за стол перед своим ужином. Когда он осторожно тыкает вилкой в макароны, те уже остыли, но он всё равно берет кусочек. Вкус остался прежним, даже более насыщенным, теперь, когда сыр остыл. Он позволяет разговорам друзей течь вокруг себя, не вникая в слова, но следя за естественными всплесками и падениями их голосов, пока они перескакивают с темы на тему. Это успокаивает хаос внутри него, помогает справиться с растущим волнением, которое начинает подниматься откуда-то из глубины, захватывая его целиком. — Ты что-то подозрительно тихий, — замечает Джексон, когда в разговоре возникает пауза. — Всё в порядке? Казуя, чей разум уже начал блуждать, резко возвращается в реальность и понимает, что все теперь смотрят на него. Он снова тычет вилкой в мак-н-чиз. — Да. Меня только что вызвали в основу, — говорит он, и тут же Датчи издаёт громкий возглас, который привлекает внимание всех ближайших столиков и даже половины бара. — В высшую лигу? — спрашивает Такарада, пока его товарищи по команде обрушивают на него шквал «дай пять», отчего стол едва не дрожит от их движений. Казуя кивает. Он должен бы улыбнуться, и он хочет этого, но пока всё ещё чувствует себя немного ошеломлённым. — Наш Казуя отправляется в Сан-Франциско, — говорит Джеймсон, поднимая свой бокал высоко в воздух. Немного пива выплёскивается через край и стекает на оставшиеся картофельные фри, капая ему на предплечье. — Выпьем за нового кетчера «Джайентс»! — Поддерживаю! — подхватывает Датчи, поднимая свой бокал. Остальные тоже поднимают свои кружки с пивом, и Казуя, наконец рассмеявшись и позволив себе закружиться в предвкушении, стукает своим стаканом с водой о их бокалы. Сделав глоток, он встречает оценивающий взгляд Курамочи и ухмыляется ему. Тот закатывает глаза, откидываясь на спинку стула, а когда официант подходит к их столу, заказывает ещё один напиток. Вечер превращается в импровизированное празднование, несмотря на то, что Казуя упорно утверждает, что его вызов в основу может продлиться всего несколько игр. — Ага, конечно, — говорит Джексон, облизывая ложку от жареного мороженого, которое он заказал на десерт. — Мы тебя больше никогда не увидим. Ты будешь где-нибудь на MLB Network, а я буду смотреть на экран, прижимать руку к сердцу и говорить: «Я помню, как Казуя Миюки сказал мне, что я бросаю сплиттер, как четвероклассник!» Он делает вид, что теряет сознание, заваливаясь на Казую, и тот тут же отталкивает его, пока официант разносит десерты остальным. Казуя, Курамочи и Такарада возвращаются домой глубокой ночью, когда уже неприлично поздно. Курамочи и Такарада, хихикая, падают на заднее сиденье машины Казуи. Курамочи что-то невнятно бормочет по-английски, пристёгивая ремень безопасности сначала Такараде, а потом себе. Когда Казуя открывает дверь квартиры, Такарада уже наполовину спит, и Курамочи помогает ей, покачиваясь, добраться до гостевой комнаты. А Казуя тем временем уходит к себе, оставляя голосовое сообщение Свену: говорит, что уезжает из города, а ключ, как обычно, на своём месте, если Свен не против поливать его травы. Потом он вытаскивает свою любимую маленькую дорожную сумку из-под шкафа и раскрывает её на кровати, пока на экране ноутбука загружаются предложения отелей. Он быстро ищет лучшие варианты. Казуя привык к поездкам на выездные игры, поэтому мини-версии всех необходимых туалетных принадлежностей уже упакованы. Весь набор для гигиены лежит в застёгнутой упаковке, а жидкие мыла и шампуни — в знакомом прозрачном пакете на случай проверки в аэропорту. Его небольшой рюкзак, в котором лежит чехол для ноутбука и паспорт, тоже готов. Он оставляет его рядом, чтобы уложить утром. Казуя пытается мысленно составить список всего, что ему нужно взять, но мысли путаются, и он сдаётся, просто начиная вытаскивать одежду из комода, разбрасывая вещи по подушкам, чтобы потом рассортировать. Он вздрагивает и поднимает голову, когда Курамочи стучит костяшками пальцев по дверному косяку. — Можешь не стучать, — говорит Казуя, удивлённо. — Это же я, да и дверь открыта. — Я просто вежливый, — отвечает Курамочи, легонько пнув уже собранную спортивную сумку Казуи. Казуя ухмыляется, бросая в чемодан пару джинсов и вторые кроссовки. — Да ну, не надо. Это странно. Из-за этого кажется, будто тебе от меня что-то нужно. Он некоторое время смотрит на кроссовки, потом снова достаёт их, падает на живот и вытаскивает из-под кровати пластиковый контейнер с обувью, которую редко носит. — Я помогу тебе спрятать тело, только если ты убил кого-то интересного. — Да брось, ты бы помог мне в любом случае, — без тени сомнения заявляет Курамочи. — Но ты бы ещё и припас эту инфу для шантажа. — Да, скорее всего, — соглашается Казуя, вытаскивая пару кожаных туфель. Они не слишком удобные, потому что ещё не разношены, но он не знает, понадобятся ли ему нормальные туфли или нет, и есть ли у «Джайентс» дресс-код перед играми, как у Падрес, о котором упоминал Фуруя. — И то, и другое. Курамочи фыркает, но остаётся стоять в дверях, даже когда Казуя поднимается с пола, кладёт туфли в чемодан и задвигает контейнер с остальной обувью обратно в «бездну» под кроватью. — Значит, ты всё-таки пробился в высшую лигу, — протягивает он. — Ну, это не заняло так уж много времени, — Казуя чешет затылок, на секунду встречаясь с Курамочи взглядом. — Да, команда ожидала, что меня вызовут ещё в апреле, но сейчас всего лишь середина мая. Если, конечно, меня не отправят обратно. Я не знаю, что с основным кетчером, но запасной выбыл ещё в начале сезона из-за травмы задней поверхности бедра. Он тяжело вздыхает. — Мне всегда не нравится, что я получаю нужную мне позицию из-за чужих травм. — В Мэйдзи такого не было, — Курамочи наконец заходит в комнату и садится на край кровати. Он с усмешкой наблюдает, как Казуя перебирает чистые футболки, выбирая самые мягкие и бросая их в чемодан, вместе с пятью или шестью одинаковыми парами чёрного нижнего белья. — И ты же сам говорил, когда подписывал контракт, что тебя в низшую лигу отправили только для адаптации. Тебя всё равно должны были поднять. Он усмехается. — Хотя, ради гордости того кетчера, они хотя бы не убрали его сразу после того, как ты за один пост-сезон вытащил «Ривер Кэтс» из середины таблицы в чемпионы лиги. — А как же моя гордость? — Казуя откидывает волосы с лица, и этот жест напоминает ему, что ему нужны кепки. Он открывает верхний ящик комода, где сложены все его бейсболки. Перебирая их в поисках обычной белой, он вдруг останавливается, наткнувшись на ярко-оранжевую кепку, которую ему подарил Савамура. Переплетённые буквы «S» и «F» символизируют Сан-Франциско. Казуя некоторое время смотрит на неё, затем несколько раз проводит пальцами по вышитым буквам, прежде чем бросить её в свой хаотично собранный чемодан. — Я не хочу, чтобы у кого-то возникли сомнения, что я заслужил своё место благодаря навыкам. — Да ладно, чувак, — отзывается Курамочи. — Думаешь, кто-то, кто видел, как ты играешь, усомнится в этом? Казуя бросает на него быстрый взгляд и замечает, что друг смотрит на оранжевую кепку в чемодане. Почувствовав себя неуютно, он небрежно бросает сверху другую кепку, частично прикрывая её. — Вообще-то, это даже забавно, — вдруг говорит Курамочи. Казуя роется в прикроватной тумбочке, отодвигая в сторону сломанные наручные часы и футляр для очков, в поисках запасной маски для сна. — Что забавно? — Мы все были уверены, что ты пойдёшь в «Йомиури», а в итоге ты выбрал совсем другую команду «Гигантов», — с оттенком скрытого смысла произносит Курамочи и намеренно ловит взгляд Казуи. Тот откладывает запасное зарядное устройство на кучу разбросанных носков. — И у них форма такая же яркая. — Я же говорил тебе, — легко отвечает Казуя. — Мне нравится оранжевый. Просто «Йомиури» — это не та команда, ради которой я хотел бы его носить. — Не та команда, ради которой… — протягивает Курамочи. — Значит, переезд в Калифорнию был возможностью, которую ты рассматривал с самого начала? — Они были последними, кто сделал мне предложение, — признаётся Казуя. — И оно было ниже, чем у «Baltimore» или «Cincinnati». Но как только Маэда сообщил мне о нём, для меня выбор сузился до них и «Йомиури». Он долго стоял на перекрёстке двух дорог, не решаясь выбрать. — В конце концов, я должен был выбрать Сан-Франциско. — Я поверил тебе, — медленно говорит Курамочи, — когда ты сказал, что не убегаешь от чего-то, а бежишь к чему-то. Тогда я не до конца понял, что ты имеешь в виду. И не знал, как спросить, чтобы не копаться в том, что может тебе навредить. Курамочи падает на кровать, и носки Казуи вместе с зарядкой соскальзывают на пол. — Давить на тебя с расспросами было бы неправильно. Казуя приседает, собирая с пола носки, скрывая лицо, потому что знает — выражение на нём слишком открытое. — И… ты думаешь, теперь понял, что я имел в виду? — «Сан-Франциско Джайентс» — любимая команда Савамуры, — отвечает Курамочи. — Единственная, которую он смотрит по телевизору. И та самая, на игру которой вы ездили вместе во время «Золотой недели». Казуя делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, затем снова выпрямляется. — Да, — говорит он, и это даже не половина всего, но в глазах Курамочи читается понимание. — Хм, — губы Курамочи складываются в сложную гримасу, прежде чем вытянуться в кривую ухмылку. — Для Савамуры это будет значить что-то особенное? То, что ты играешь за них. — Да, — отвечает Казуя. — Это что-то значит, — он делает вдох. Обжигает. — Возможно. За эти годы многое изменилось, но я надеюсь… Казуя надеется на многое. Надеется, что это все еще важно. Надеется, что сможет продолжать идти вперед, понемногу открывая ту дверь, которая всегда была чуть приоткрыта. Надеется, прежде всего, что он не причинит себе боль, позволив себе представить конец, который будет больше похож на счастье, чем на печаль. Он знает, что потребуется время, чтобы закрепиться, и еще больше времени, чтобы стать незаменимым. — Не знаю, осталось ли это таким же для Савамуры, но для меня — это начало. — Начало, — Курамочи резко садится, его взгляд становится острее. — Подожди-ка! Начало чего, Миюки? — Он подается вперед, опираясь на руку. — Что-то мне подсказывает, что ты говоришь не только о карьере в высшей лиге. — Не только, — руки Казуи дрожат, когда он укладывает носки в нижний угол чемодана. — Разве не ты говорил, что я — тот, кто всегда осмеливается? — У тебя был план, — в голосе Курамочи звучит уверенность. — Правда ведь? Все это время у тебя был план. — В некотором роде, — тихо отвечает Казуя, глядя на свои руки. — Я не знаю… Не знаю, что сработает, а что нет. Не знаю, возможно ли вообще, чтобы что-то сложилось. — Но ты попробуешь, — в голосе Курамочи звучит такая убежденность, что Казуя поднимает на него взгляд. — А твоя статистика, когда ты пытаешься, не так уж плоха, Миюки. Казуя несколько секунд молча смотрит на него, затем снимает резинку с запястья и собирает верхние пряди волос в пальмовый хвост. Запястье кажется голым, но волосы, собранные наверх, ощущаются приятно. — Ты прав, — говорит он, снова глядя на свой небрежно упакованный чемодан. Он думает о Сан-Франциско, о своей новой форме, о том, что там есть место для чего-то большего, чем просто удовлетворение, чем просто достаточно. — Моя статистика действительно неплоха. — Я буду болеть за тебя, — говорит Курамочи, и серьезный наклон его бровей дает понять Казуе, что речь идет не только о его бейсбольной карьере.

⚾

Первый матч Казуи в форме «Сан-Франциско Джайентс» — и они выигрывают с разницей в восемь очков. За домашней пластиной Казуя действует агрессивно, требует подач на контакт и использует инфилд для быстрых последовательных аутов. Это не слишком отличается от любой другой игры, которую он когда-либо вел, думает он, сидя в низкой стойке, плотно удерживая перчатку по центру и подавая сигнал питчеру на внутреннюю и высокую подачу. Разве что питчи летят быстрее, бэттеры реагируют мгновенно, и его адреналин зашкаливает каждый раз, когда к пластине выходит новый бэттер, которого он еще не успел изучить. В нижней половине второго иннинга Казуя впервые выходит на биту. Он полностью сосредоточен, время замедляется, а каждая подача питчера «Брейвз» словно передает ему свою траекторию. Он отбивает все пять раз, когда выходит на биту, принося команде шесть ранов, а седьмой забирает лично, сделав хоумран с пустыми базами, что заставляет толпу вскочить с мест и кричать громче, чем он когда-либо слышал. Этот звук еще несколько часов звенит у него в ушах, пока он проходит через похлопывания по спине от новых товарищей по команде, интервью с местными телеканалами и восторженные слова тренера — и в камеру, и за ее пределами. Всё это звучит как жужжание в его голове. Когда всё заканчивается, Казуя снимает форму и переодевается в джинсы и футболку, в которых пришел десять часов назад. Он смотрит на грязно-белую майку в руках. Его взгляд задерживается на черно-оранжевой «1», выделяющейся под четкими, гордыми английскими буквами его фамилии. Плотная ткань формы делает всё происходящее реальным — в отличие от интервью и криков толпы. Туннельное зрение, державшее его в напряжении несколько часов, исчезает, оставляя лишь усталость и желание спать, даже несмотря на продолжающийся в груди сердечный гул. А затем, словно команда просто ждала Казую всё это время, «Джайентс» продолжают побеждать. Полоса неудач, мучившая команду неделями, заканчивается с его уверенным присутствием за домашней пластиной. Ранее предсказуемые питчеры обретают второе дыхание благодаря его тактике. Бита Казуи тоже «горяча», как не была уже несколько недель. Он ловит мяч на краю замаха и отправляет его либо между аутфилдерами, либо за пределы стадиона с такой стабильностью, что парни в блиндаже смотрят на него, как будто он всегда был частью команды. Это потрясающе, и Казуя чувствует себя живее в бейсболе, чем когда-либо за последнее время. Почти тот самый азарт, в который он влюбился еще ребенком, когда был слишком мал, чтобы играть кетчером, но слишком упрям, чтобы отказаться от этой мечты. Почти всё, чего он всегда хотел. Это бейсбол — в его самой громкой, самой сложной форме, и каждый день Казуя просыпается с возможностью играть с лучшими игроками мира. Но когда он отрабатывает тренировки бэттери, иногда ему хочется подать сигнал на мяч, который ни один питчер команды не сможет выполнить. Он знает как минимум пятнадцать знаков, которые нельзя использовать в игре, и из-за этого расстояние между домашней пластиной и питчерской горкой кажется больше, чем есть на самом деле. Когда победная серия «Джайентс» достигает двенадцати игр, Казуя перестает ожидать приказа вернуться в Сакраменто, в младшую лигу. Когда запасной кетчер «Сан-Франциско» выходит из списка травмированных, тренер не делает ни малейшего намека на то, что Казую нужно убрать на скамейку. Он остается в стартовом составе без колебаний, и ни один игрок не задает вопросов — по крайней мере, не там, где он может это услышать. Поэтому Казуя позволяет себе немного обосноваться: снимает квартиру в районе Мишен Бэй, по размеру ближе к японской, чем к типичной американской. Она достаточно просторна для одного человека, уже обставлена мебелью. Он также полностью оплачивает аренду своей квартиры в Сакраменто на три месяца вперед, чтобы не беспокоиться о счетах. В понедельник утром он садится на поезд, чтобы вернуться туда — в редкий день без запланированных игр и тренировок. Он загружает свою машину почти всем оставшимся гардеробом, растениями и кухонной утварью, заполняя каждый свободный уголок вещами, о которых даже не подозревал. Джексон и Датчи приходят помочь, но все время подшучивают над ним, мол, теперь он стал слишком крутым для них. В благодарность он заказывает пиццу в местной пиццерии — слишком много соуса, слишком много сыра. Они уничтожают ее целиком, а потом Казуя прощается со Свеном и садится за руль. Впереди — три утомительных часа в пробках по направлению к Сан-Франциско, поздний вечер и ночь, гремящая на полную мощность музыка в колонках, чтобы не заснуть, пока он движется все дальше на запад, вглубь Калифорнии. На следующий день, снова на поле, Казуя выбивает такой мощный хоумран, что его любимая бита трескается. — Может, тебе стоит подумать о покупке дома вместо аренды? — шутит его тренер после того, как Казуя ловит отбитый мяч и сразу же отправляет его на третью базу, обеспечивая последние два аута в седьмом иннинге. — С такой игрой ты отсюда никуда не денешься. Казуя ухмыляется самодовольно, но внутри него разливается тепло — он улыбается так же широко, как тот мальчишка, который впервые надел экипировку кетчера и влюбился в эту игру. Поздно ночью, лежа в постели с ноутбуком на животе и сползающими с носа очками, он открывает объявления о продаже жилья в том самом районе, где они с Савамурой останавливались во время визита в Сан-Франциско. Предложений с более чем одной спальней немного, но Казуя никуда не спешит. Теперь он здесь. И он играет великолепно. Можно позволить себе подождать.

⚾

Как обычно, он звонит деду во второе воскресенье июня, но трубку берет мать. — Казуя, — говорит она вместо приветствия, — я видела, как ты играл вчера. Твоя фамилия была у тебя на спине. — Наконец-то, да? — осторожно отвечает он, не зная, с какой версией матери он сейчас разговаривает. — Я хотела увидеть это вживую, — с ноткой тоски в голосе говорит она. — Разве я не обещала? — Я думал, — Казуя усаживается на высокий металлический стул у кухонного острова, опираясь локтями о столешницу, — что мы решили сделать это целью, а не обещанием. Ты могла бы приехать. Посмотреть игру. Он ждет ответа, но мать молчит так долго, что он уже сомневается, осталась ли она на линии. — Мам? — Я бы хотела, — тихо отвечает она. — Просто… это кажется плохой идеей, когда я не могу знать… — Да, — Казуя кивает, глядя на груду немытой посуды в раковине. — Я знаю. — Ты всегда отбиваешь одинаково, — неожиданно говорит она. — Даже когда только учился бить всерьез, будучи всего мне по пояс, ты вставал в стойку именно так. Копировал Номо Хидео. Она смеется. — Ты его обожал, хоть он и не был хорош в атаке. — Ему и не нужно было уметь бить, он был питчером, — Казуя прикусывает нижнюю губу и смотрит в потолок. В голове всплывает постер Номо Хидео, висевший в его детской. — Наверное, у меня на него был краш. Или… что-то похожее на краш, насколько это возможно в таком возрасте. — У тебя определенно есть типаж, Казуя, — с легкостью в голосе замечает мать. Казуя делает короткий, непроизвольный вдох, ошеломленный. — Выдающиеся питчеры, которые отвратительно бьют. Он смотрит в окно напротив, но ничего не видит. В ушах стучит кровь. — Похоже, что так, — неуверенно произносит он. Не может быть, думает Казуя, чтобы это было так просто. Не может быть так легко сказать вслух то, что всегда было таким трудным. — Савамура определенно не умеет бить, — добавляет он. — Хотя, если говорить о бантах, в них он гений. Смех его матери на этот раз звучит мягче. — Игры Ханшин уже не так весело смотреть без него, правда? — Не знаю, — отвечает Казуя и отворачивается от окна, когда солнце перемещается прямо в его глаза. Теперь он смотрит на свою небольшую гостиную с роскошными диванами и стильными металлическими столиками. — Я обычно не смотрю игры Ханшин. — Знаешь, твой дедушка недавно попросил меня пересадить для него мицубу. Было приятно снова возиться в земле. Это напоминает мне о матери, когда я занимаюсь такими вещами. — Она негромко напевает себе под нос. — И мне понравилось, что мы отправили ее Эйдзюну-куну. Он хороший мальчик, Казуя. Твой дедушка и я очень его любим. Звучит почти как благословение на брак с Савамурой, и Казуя жалеет, что не может отвернуться от него так же легко, как отвернулся от окна. — Думаю, большинству людей он нравится больше, чем я, — шутит Казуя. — Сложно не любить такого дружелюбного парня, даже если он идиот. Он лениво почесывает живот. — Я не ожидал услышать тебя сегодня. — Ты хотел поговорить с дедушкой вместо меня? — В ее голосе звучит грусть, и это совсем не то, что он имел в виду. — Он сейчас на улице, помогает разбирать сахарную свеклу. — Нет. — Его рука замирает, плотно прижатая к животу. — С дедушкой я могу поговорить в любое время. С тобой — не всегда. Я хотел попросить его кое о чем, но это не что-то важное или срочное. Он слышит, как она выдыхает, и в трубке возникает легкий шум помех. — Может, я могу помочь? Казуя сгибает пальцы, кончики неприятно впиваются в пресс. — Я хотел отправить еще одну посылку. — Ну, — отвечает она, и он представляет, как она сидит у стационарного телефона, перекидывая волосы через плечо, чтобы они не мешали, — я не смогу ее отправить, но могу подготовить. — Тебе не обязательно… — Он замолкает, потом обдумывает. — Несколько желтых камелий. Не забудь, что обратный адрес должен быть новым. — Он делает паузу. — И не нужно вкладывать записку. Мать издает в ответ непонятный звук, но затем Казуя слышит, как телефон падает. — Мам? Проходит длинная минута, пока она снова не берет трубку, и все это время Казуя не дышит. — Казуя? — Ее голос стал выше. — Я здесь, мам, — осторожно говорит он. — Ты в порядке? — Да, — отвечает она. — Я видела твою игру вчера, Казуя. Не могу поверить, что твое имя наконец появилось на форме. Казуя сглатывает, чувствуя ком в горле. — Да, — говорит он. — Таков профессиональный бейсбол. — Кажется, ты еще не должен быть достаточно взрослым, чтобы играть в профи, — задумчиво замечает она. Казуя переводит взгляд обратно к окну. Солнечный свет снова стал тусклее, наверное, его закрыли облака. — Эй, дедушка Шинода рядом? Я хотел с ним поговорить. — Сейчас позову, — отвечает мать, и Казуя прикусывает нижнюю губу, пока не чувствует на языке вкус меди.

⚾

23 июня Савамура Эйдзюн возвращается на стадион Кошиен, чтобы выйти на подачу. Казуя включает игру Ханшин впервые за столько времени, что уже потерял счёт состава команды. Из динамиков гремит Rokko Oroshi, команда выбегает на поле, а трибуны начинают хором петь песню поддержки Савамуры так громко, что тот, кто отвечает за звук, в конце концов сдаётся и переключает музыку под их ритм. Савамура широко улыбается и машет рукой, направляясь к питчерской горке. Толпа затихает ровно настолько, чтобы диктор смог объявить стартовый состав «Сейбу». Но это домашний стадион Ханшин, и море жёлто-чёрных цветов на трибунах говорит само за себя. Казуя внимательно следит за первой серьёзной подачей Савамуры, сжав губы. Савамура поднимает ногу и одновременно заносит правую руку, скрывая её из виду, пока бьющий нервно переносит вес с одной ноги на другую, ожидая броска. Когда мяч слетает с натренированных пальцев Савамуры, он летит прямо и точно — идеальный фастбол, с громким хлопком влетевший в ловушку кетчера. Казуя расслабляется и откидывается на спинку дивана, чувствуя, как напряжённое беспокойство вытекает из него, оставляя тело ватным. — Хорошая подача, — тихо бормочет он и представляет, как Савамура хватает его за руку и вопит прямо в ухо: хвали меня громче, ты, тануки-ублюдок! Казуя хочет этого снова. Наблюдая, как Савамура отправляет мяч за мячом точно в нужное место, он впервые за многие годы позволяет себе по-настоящему этого желать. Желание снова вызывать каждую подачу Савамуры внутри него огромное и неукротимое, слишком большое и острое, чтобы уместиться в груди. Он видит это. Видит Савамуру в белой форме, испачканной землёй, с оранжево-чёрными буквами команды на груди. Видит, как тот улыбается с питчерской горки Казуе, стоящему за домашней плиткой. Я бы мог оставить тебя себе, если бы мы остались здесь, сказал когда-то Савамура. Казуя проводит рукой по волосам, которые до сих пор не подстриг, и думает: может быть. Он не получает нового растения от Савамуры. Ни единого признания того, что теперь у него постоянное место в составе Сан-Франциско. Казуя не уверен, ожидал ли он этого на самом деле, но тишина с другой стороны океана — это ровное пламя под его стопами, жгущее кожу так, что каждое утреннее беговое занятие становится пыткой. Но Казуя знает: Савамура ему ничего не должен. Ему не обязательно помнить, что номер Казуи — это одновременно и капитуляция, и обещание.

⚾

Это стильное, профессионально оформленное свадебное приглашение выскальзывает из защищённого пузырчатой плёнкой манильского конверта, который курьер заставил Казую подписать перед утренней тренировкой первого июля, перехватив его прямо у двери квартиры. Оно напечатано на плотной, красивой бумаге с текстурой кистевого мазка, сложено в три раза, напоминающие ширму, и украшено потрясающим изображением леса в мягких коричневых, жёлтых и зелёных оттенках ранней весны. Внутри, в насыщенно-чёрных чернильных мазках традиционной каллиграфии, выделяются имена Ширасу и Кумай на естественном кремовом фоне. Февральская свадьба, назначенная прямо перед началом бейсбольного сезона, перед тем, как жизнь вновь начнёт мчаться в бешеном темпе. К приглашению прилагается карточка для ответа, которую Казуя переворачивает в руках. Он смутно помнит, как заполнял такую для свадьбы Рэй-чан несколько лет назад, но этикет давно выветрился из памяти. Положив приглашение на пустую верхнюю полку своего шкафчика, он берёт ручку, лежащую рядом с листом ручной регистрации у входа в раздевалку. Он аккуратно зачеркивает -сан в обращении на лицевой стороне открытки и заменяет его на -сама, затем переворачивает карточку и изучает варианты ответа. — Что это? — спрашивает Вотус, тренер на третьей базе, заглядывая через плечо Казуи, когда выходит из одного из боковых кабинетов. — Свадебное приглашение, — отвечает Казуя, вычёркивая вежливое обращение перед «присутствую», а затем обводя этот вариант. — Нужно быстро отправить ответ, чтобы они знали, что я приеду. Плюс, доставка займёт какое-то время. — А, RSVP, — кивает Вотус. — Это вроде как французская аббревиатура. — Да, — Казуя пару раз постукивает ручкой по столу, затем окончательно зачеркивает вариант «не могу присутствовать», чтобы избежать недоразумений. — Не помню свой новый адрес. Вотус хлопает его по плечу. — Напиши адрес стадиона, — шутит он. — Кстати, Уэмацу и Курт пару минут назад спрашивали, не пришёл ли ты. Тебя, похоже, уже ждут на тренировке по подаче, так что лучше поторопись с переодеванием. — Это займёт всего минуту, — отзывается Казуя, доставая из бумажника ксерокопию недавно обновлённой визы P-1 и аккуратно переписывая свой новый адрес на открытку, а затем подписываясь под ним. — После утренней тренировки надо будет зайти на почту и отправить это авиапочтой. Он смотрит на пустую строчку для пожеланий, замирая с кончиком шариковой ручки, прижатым к бумаге, а затем ухмыляется и пишет: раз уж обещал, придётся прийти, — его кана наклоняется к концу строки, когда место на бумаге заканчивается. — Только помни, это тебе не младшая лига, — замечает Вотус, направляясь к главным дверям, ведущим в коридоры стадиона. — Если придётся пропустить игру, нужно будет заранее предупредить руководство. Казуя выпрямляется, бросает ручку и поднимает карточку, лениво помахивая ею в воздухе. — Свадьба до начала весенних тренировок, — говорит он. — Ширасу — профессиональный бейсболист в Японии. Вотус смеётся. — Весенних тренировок, да? — он подмигивает Казуе. — Ну, мне нравится твоя уверенность. Мы ведь даже не были уверены, что попадём в плей-офф, пока ты не появился. Так что давай настроимся на Мировую серию. — Нет смысла играть, если ты не выкладываешься, чтобы победить, — отвечает Казуя, серьезно воспринимая слова Вотуса. — К тому же, мне нравится играть за тех, кто бросает вызов. — Тебе нужно понять, Миюки, — говорит Вотус, нажимая на ручку, чтобы открыть тяжёлую металлическую дверь, — что команды, в которых ты играешь, редко остаются в числе претендентов надолго. — В этом он прав, — добавляет Томас, толкая Казую бедром, чтобы сдвинуть его с места, и берёт ручку, чтобы записать своё имя в журнале посещаемости. Казуя ухмыляется ему: — Разве это не значит, что нам просто нужно находить новые вызовы после каждой победы? Он огибает одну из длинных скамеек, возвращаясь к своему открытому шкафчику. Вынимает свадебное приглашение, вкладывает в него карточку с ответом, а затем аккуратно убирает всё обратно в манильский конверт. После этого достаёт телефон, открывает почту и создаёт новое письмо для Курамочи и Такарады: сколько денег взрослые дарят на свадьбу? — добавляет подмигивающий смайлик, затем достаёт чистую тренировочную форму и свою самую грязную кепку San Francisco, чтобы приготовиться к тренировке. чёрт, я теперь взрослый? — отвечает Курамочи прямо перед тем, как Казуя закидывает телефон в сумку.

⚾

Фуруя ждёт его у раздевалок гостевой команды 20 июня, примерно через полчаса после окончания свободной тренировки у Джайентс. На нём тонкая белая футболка с надписью «Gatorade» синими буквами и спортивные штаны, которые вот-вот сползут с его узких бёдер. Его кожа блестит от тонкого слоя пота, а тёмные волосы влажными прядями падают на лицо, пока он прислоняется к побеленной стене из цементных блоков на самом нижнем уровне «Petco Park», засунув руки в карманы и источая мрачное недовольство. Казуя вчера вечером отправил ему сообщение из аэропорта, поддразнивая, найдётся ли у Фуруи время для старого семпая, пока Казуя будет в Сан-Диего на серии матчей Падрес-Джайентс. Фуруя ответил всего через несколько минут — с ещё худшей, чем обычно, орфографией в спешке — просто «Ты будешь ловить, если я найду время? Казуя смеялся минут десять, прежде чем отправил ему смайлик со смехом и ты же будешь уставшим?, на что получил резкое, неожиданно уверенное no, написанное строчными буквами на английском. — Йо, мистер Монстр, — с усталой ухмылкой говорит Казуя, выходя из раздевалки после быстрого душа. Фуруя фыркает — видимо, как всегда раздражённый этим прозвищем — подходит к нему и сразу же тянется к широкой лямке сумки с экипировкой. Казуя хлопает его по руке, закатывая глаза и поправляя ремень так, чтобы защита сидела удобнее на плече. — Надеюсь, ты не ждал долго. Я мог бы позвонить тебе, когда освободился. Не было необходимости торчать тут в ожидании, что мы закончим вовремя. Ноздри Фуруи раздуваются. — Всего двадцать минут, — отзывается он, переминаясь с ноги на ногу. — Здесь всё равно лучше, чем снаружи. Я не хочу выходить дважды. Его волосы прилипают ко лбу, он лениво заправляет их назад, и уголок глаза чуть дёргается, когда они сразу же падают обратно. — Что? — мозг Казуи ещё не до конца включился после ночи, проведённой за изучением статистики, так что ему требуется больше времени, чем обычно, чтобы уловить смысл в странной манере речи Фуруи. Дело не в том, что он разучился воспринимать родной язык — среди тренерского штаба Джайентс есть японцы, да и звонков в Японию он делает достаточно, — но Фуруя всегда говорил слишком ровно, без интонации, из-за чего Казуе сложнее вычленять важные моменты. — Ты предпочитаешь сидеть в раздевалке, а не выйти на улицу? — Жарко, — отвечает Фуруя, и его лицо, как обычно, говорит вдвое больше, чем его слова. Даже сквозь усталость от жары Казуя без труда считывает выражение: «так жарко и влажно, что я сейчас сдохну». Точно так же он выглядел два долгих года в Сейдо, страдая от невыносимого токийского лета. — Может, тебе стоило постараться попасть в команду где-нибудь в холодном месте, — поддразнивает Казуя, поправляя сползающие очки. Фуруя, конечно, прав, но дело не столько в жаре, сколько в сочетании жары и влажности. — Ты мог бы основать бейсбольную команду в Антарктиде. Фуруя остаётся равнодушным, лишь разворачивается и быстро идёт по коридорам стадиона Petco Park. Казуе приходится ускорить шаг, чтобы догнать его. — Эй, подожди! Куда ты так спешишь? — Солнце скоро станет не таким сильным, — отвечает Фуруя. — Нам нужно попасть в мою квартиру. — Ты, наверное, умираешь от жары, играя за команду в той части Калифорнии, где зима мягкая, а лето просто невыносимое. Казуя вспоминает ещё кое-что из сказанного Фуруей, что не даёт ему покоя. — Почему ты вообще должен был приходить на стадион дважды за день? Когда я спрашивал, ты сказал, что сегодня у тебя нет тренировки, да и наша серия начинается только завтра. Он подстраивается под шаг Фуруи, чувствуя, как его сумка с экипировкой бьётся о бок, и осознаёт, насколько выше Фуруя, когда приходится задирать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Фуруя всегда был выше Савамуры, но при этом вдвое уже, из-за чего казался ещё длиннее — и, вероятно, ещё более устрашающим на питчерской горке. В сочетании с его серьёзным выражением лица Казуя уверен, что он создаст Джайентс немало проблем в эти выходные, по крайней мере до тех пор, пока центральная часть их состава не адаптируется к скорости его подач. — У меня было командное собрание, — Фуруя выглядит совершенно равнодушным к самой идее собраний. — Оно было долгим. — Ты проспал его, да? — тут же поддевает Казуя, и у Фуруи чуть дёргается бровь. — Ты же понимаешь, что тебе не обязательно было встречаться со мной сегодня? Это могло подождать до воскресного матча. — Миюки-семпай, — Фуруя останавливается и смотрит на него с едва заметным раздражением. — Ты обещал ловить мои подачи. — Я сказал может быть, — Казуя поднимает бровь. — И я только что закончил тренировку! Я голодный, и не готов к ещё одной. «Ещё пять раз» слышится у него в голове голос первогодки Фуруи, на фоне воплей Савамуры и наставлений Криса, и Казуя тихо усмехается. — Я ждал пять лет, — отвечает Фуруя, засовывая руки в карманы спортивных штанов. Его глаза светятся слишком ярко даже под тусклым подземным освещением, отражая неподдельное возбуждение. — Ты ловил для Савамуры недавно, но ты был моим первым кетчером, Миюки-семпай. — Вот это соперничество! — Казуя качает головой. — Питчеры такие требовательные. Он разворачивает свою бейсболку Сан-Франциско набок свободной рукой, ещё сильнее растрёпывая и без того слишком длинные волосы. Фуруя снова раздувает ноздри, но в уголке его губ прячется намёк на улыбку — ту, что всегда относится у него за полноценное выражение радости. Казуя замечает, что в нём появилось нечто более расслабленное, чем прежде, и задаётся вопросом, не видит ли он, наконец, признаки того, что Фуруя нашёл себя здесь, за океаном, в отличие от школьных лет, когда полагался исключительно на упорство, заменяя им уверенность. Казуя сам знал эту тактику слишком хорошо. Они с Фуруей всегда были похожи в одном: ощущении, что наблюдают за всем со стороны, будто чужие повсюду, кроме поля. У каждого был свой способ скрыть, насколько это больно. Именно поэтому он с самого начала и потянулся к Фуруе — он понимал, что значит чувствовать себя чужим, но всё равно стремиться стать частью команды. Но Казуя больше так себя не чувствует. И ему приятно видеть, что, возможно, Фуруя — тоже. — Ну что ж, мне нравится, что ты до сих пор так горишь этим, мистер Монстр. — Я теперь подаю быстрее, чем раньше, — предупреждает Фуруя, пока они направляются к парковке, которая, судя по всему, предназначена для команды. Казуя не проходил здесь ранее, когда автобус привёз их из отеля на тренировку, но он замечает камеры наблюдения, установленные под разными углами, и усилившуюся охрану. — Меня не скорость твоей подачи беспокоит, — отвечает Казуя. — Меня волнует твой контроль, твой контроль. Ты теперь в Высшей лиге — ты вообще можешь точно попадать в зоны? Или мне придётся ловить кучу «мясных» подач и прыгать за сейвами? Он смеётся, видя, как Фуруя рефлекторно поджимает плечи. — Да я просто дразню тебя, Фуруя. Я за тобой слежу, знаешь ли. Разве не видно по моим письмам? Иногда, когда возвращаюсь с тренировки, включаю повтор твоих матчей. — Он легко толкает его локтем. — Похоже, ловить твои подачи — это весело. — Миюки-семпай, — Фуруя слегка наклоняет голову в сторону, оценивающе. — Мне кажется, тебе больше нравится заводить питчеров, чем ловить их подачи. Он достаёт из кармана ключи, и Казую вдруг поражает, насколько странна вся эта ситуация — видеть Фурую впервые с тех пор, как он был третьегодкой в старшей школе, и вот теперь садиться на пассажирское сиденье его машины на другом конце света. Кажется, что с тех пор не прошло ни секунды, но одновременно — целых десять лет. Казуя сжимает ремень своей сумки, внезапно остро осознавая разницу между тогда и сейчас, несмотря на всё то, что осталось неизменным. — Самое весёлое, — говорит он легко, отгоняя чувство диссонанса, — это сначала заводить питчеров, а потом ловить их подачи. Так ты получаешь лучшие мячи. Фуруя смотрит на него своим привычным невозмутимым взглядом и открывает багажник почти нового чёрного Honda Civic. — До моей квартиры двадцать две минуты, если нет пробок, — говорит он, забирая у Казуи сумку с экипировкой и закидывая её внутрь, прежде чем с глухим звуком захлопнуть багажник. — Сначала пообедаем, потом пойдём тренироваться. — Двадцать две? — Казуя передразнивает его с усмешкой, но Фуруя уже обходит машину с другой стороны. Казуя лишь тихо смеётся себе под нос и садится на пассажирское сиденье. Телефон Фуруи звонит, и он отвечает, пока устраивается за рулём. Казуя слушает, как тот говорит короткими, рублеными фразами на английском, пристёгивая ремень безопасности. Через минуту или две Фуруя заканчивает разговор, небрежно бросает телефон в подстаканник и заводит двигатель. — Как ты вообще выживаешь с английским? — спрашивает Казуя, когда Фуруя выезжает из парковки на дорогу, ведущую к аэропорту. — Ты же провалил его в школе? — Только Савамура был в нём хорош. Фуруя убавляет музыку. Казуя замечает, что это классический рок — одновременно неожиданно и в то же время абсолютно логично. — Но я могу выучить всё, что нужно, чтобы играть в бейсбол. — Он пожимает плечами. — Прошло пять лет, Миюки-семпай. Этого достаточно, чтобы освоить то, что мне нужно. В команде есть несколько переводчиков, и один из них всегда присутствует на тренировках питчеров. — Ты теперь такой болтливый, — усмехается Казуя. — Я тебя едва узнаю. — Ты думал, только ты можешь меняться? — спрашивает Фуруя. Казуя удивлённо поворачивается к нему, но Фуруя даже не смотрит в его сторону, не отрывая глаз от дороги. Но что-то в его профиле — в том, как он сосредоточенно смотрит вперёд, — пробуждает у Казуи воспоминания. Как они сидели рядом на скамейке, как Фуруя следил за игрой с горящими глазами, желая скорее снова выйти на горку. — Не только мои подачи стали сильнее, — добавляет Фуруя. Казуя несколько секунд обдумывает это, прежде чем наконец говорит: — Теперь ты клоузер. Каково это — быть тем, кому доверяют удержать победу? — Это похоже на ещё один способ быть «асом». — Так и есть, — соглашается Казуя, глядя в окно, пока перед ним разворачивается новый пейзаж Калифорнии — широкие дороги, открытое небо. — Клоузеры тоже могут нести команду на своих плечах. — Ты теперь добрый, Миюки-семпай? — спрашивает Фуруя. Для него это звучит почти как обвинение, даже если интонация не особо изменилась. — Раньше ты бы такого не сказал. Это странно. — Вау, — протягивает Казуя с ухмылкой, которую надеется передать голосом, ведь Фуруя по-прежнему не смотрит на него. — Ты думал, что только тебе можно меняться? Фуруя коротко фыркает, удивлённо усмехаясь, и сворачивает на новую дорогу, а Казуя самодовольно откидывается на спинку сиденья. Они заходят пообедать в бургерную, специализирующуюся на сэндвичах. Фуруя ковыряется в еде, как птица, осторожно откусывая маленькие кусочки от своих куриных наггетсов, а Казуя тем временем с головой уходит в трапезу, покрывая руки липким соусом барбекю, который стекает по краям его бургера. Пока он ест, Фуруя время от времени вставляет случайные комментарии о своей игре за Падрес и о текущем тренировочном режиме. Он явно не просит совета вслух, но оставляет для него место, когда Казуя делает паузы между укусами. — А Джайентс? — вдруг спрашивает Фуруя. — Там хорошо? Казуя откладывает бургер и тщательно вытирает руки. Он смотрит на свои ногти, покрытые жёлтым лаком — достаточно ярким, чтобы питчеры его узнавали, но не настолько, чтобы противники могли разглядеть что-то лишнее. — Хорошо, — подтверждает он. — Это та самая команда, которая мне подходит. Она изначально строилась вокруг сильного кетчера. Фуруя внимательно разглядывает его, медленно жуя картошку фри. — А твои питчеры? — Они… — Казуя делает паузу. Они хороши, в том смысле, что их стили хорошо сочетаются с его манерой игры. У них есть тот самый контроль, который он предпочитает. Они редко отказываются от его сигналов и чаще всего подают так, как он просит. — Они хороши. Но им не хватает той безрассудной прямолинейности, которая позволяла бы бросать странные подачи, на которые у Казуи иногда чешутся руки. Не хватает смелости исполнять его самые дерзкие, самые рискованные тактики. Впрочем, это не та вещь, которую можно требовать от питчеров, которые знают его не так хорошо. Был всего один питчер, который доверял ему настолько, чтобы следовать за ним, не задумываясь, даже спустя всего несколько недель. Один питчер, думает Казуя, который безоговорочно верил в него за тарелкой. Фуруя слегка прищуривается, и Казуя спохватывается, проглатывая остаток мысли. — Фуруя, ты правда думаешь, что я раздам все секреты своей команды? — Он тянется через стол и хватает пригоршню картошки фри из его тарелки, за что получает недовольный вздох. — Ты же меня знаешь. — Мне пришло приглашение на свадьбу Ширасу-семпая, — говорит Фуруя, когда Казуя уже перенёс картошку на свою тарелку и начал есть её по одной. — О, правда? — Казуя макает картошку во всё ещё оставшийся на тарелке соус, выигрывая немного времени. — Не знал, что ты с ним поддерживаешь связь. — Это вина Савамуры. Мы друзья в LINE, и он добавил меня в групповой чат со всеми. Фуруя смотрит на Казую с подозрением. — Тебя там нет. — Какой ты наблюдательный! — ухмыляется Казуя. — У меня нет этого приложения, — он указывает на него картофелиной. — Не ожидал, что у тебя оно есть. — На дворе 2019 год, Миюки-семпай. У большинства людей есть приложения. Казуя поднимает брови с нескрываемым скептицизмом, и Фуруя сдаётся, опуская плечи. — Харуичи установил его мне после выпуска. А Савамура пользуется им постоянно. Это наш основной способ общения. — Значит, ты всё ещё общаешься с Савамурой, да? — Казуя делает глоток газировки. — Интересно. — Мы друзья. — Да, знаю. — Казуя криво ухмыляется. — Просто, если подумать, эти разговоры были бы совсем несбалансированными. Фуруя прищуривается, но ничего не говорит. Вместо этого он берёт ещё один из своих слишком уж зажаренных куриных наггетсов и агрессивно засовывает его в рот целиком. По дороге обратно в квартиру Фуруи они возвращаются к более безопасным темам, и всё ещё обсуждают серию матчей Падрес против Маринерс, когда Фуруя достаёт сумку с экипировкой Казуи из багажника и ведёт его в широкий парк в двух кварталах от дома. Там раскинулись ровные зелёные лужайки, окружённые невысокими бетонными стенками, с дорожками из утоптанной земли, вдоль которых стоят фонарные столбы, ведущие к зонам для пикников, асфальтированным тропам и прямо к набережной — прямо посреди оживлённого центра города. Несмотря на середину дня, по парку бегают дети, плещутся в воде и скачут по лавочкам. — Я постоянно забываю, что у американских детей нет школы большую часть лета. — До сентября их больше приходит на матчи, — замечает Фуруя, увидев, как Казуя осматривается. — Как жаль, — лениво тянет Казуя. — Ведь погода-то как раз лучше, да? Фуруя хмурится, а Казуя тут же смеется. — Слушай, с таким количеством детей под ногами, тебя ведь могут узнать. Всё-таки ты играешь в бейсбол в парке своего родного города. — Может быть. — Фуруя поправляет козырёк своей бейсболки, которую достал из сумки и надел сразу, как только вышел из машины. Она без логотипа команды, только с эмблемой в виде золотой ракушки, и Казуя почти уверен, что это логотип какой-то сети заправок. — Мне без разницы. — Признание — это не так уж плохо, да? — Казуя толкает его локтем, и Фуруя нарочно отстраняется, глядя на него с раздражением краем глаза. — Из всех, кого я знаю, ты тот, кто меньше всего должен беспокоиться о признании, Миюки-семпай. Все всегда признавали твой талант. Сойдя с тротуара на траву, Казуя сбрасывает сумку под деревом, осматривая поле. Оно достаточно просторное и уединённое, чтобы можно было поиграть. — Талант — это не единственное, что люди могут признавать, — говорит он, расстёгивая молнию на сумке. Когда Фуруя не отвечает, Казуя поднимает голову и замечает, что тот смотрит на него с чуть расширенными глазами. — Что? — Савамура говорил, что ты одинок. Он был прав? — Да, — спокойно признаёт Казуя, надевая перчатку на левую руку. — Но уже нет. Фуруя кивает. — Я тоже. Он подходит и ставит свою сумку рядом, доставая из неё новую, ещё не обмятую перчатку. Несколько раз сгибает её в руках, разминая кожу. — Поможешь мне её разыграть, Миюки-семпай? — Используешь меня, да? Ясно, понятно. — Казуя с силой сжимает центр своей перчатки. — Ну что ж, мистер Монстр, давай посмотрим, на что ты способен! Они проводят почти два часа, бросая и ловя мячи. Казуя ловит подачу за подачей, позволяя Фуруе закидывать его фастболами, пока ладонь не начинает ныть от тех, что попали мимо центра перчатки, а повторяющиеся удары не делают её почти онемевшей. — Ну? — требовательно спрашивает Фуруя, когда Казуя, наконец, поднимается из стойки кетчера в последний раз. Он решает закончить, когда чувствует, как предплечье начинает ныть от веса подачи Фуруи. — Насколько я соответствую? — Соответствуешь чему? — спрашивает Казуя, снимая перчатку и осматривая ладонь. Завтра всё будет в порядке, думает он, но, наверное, не стоит позволять Фуруе так затягивать в следующий раз — ради их же блага. — Ты — клоузер в MLB. С кем тебя нужно сравнивать? Фуруя раздражённо вздыхает, чуть повыше поднимая мяч в руке и покручивая его, пока пальцы не ложатся правильно для сплиттера: два пальца по краям красных швов, а большой палец удобно упирается в белую кожу между ними. — Когда мы с Савамурой делили обязанности аса на Кошиене, в год после твоего выпуска, — говорит он, — я понял, насколько мне нужно больше работать, если хочу играть на более высоком уровне. Если не хочу, чтобы Савамура не только догнал меня, но и оставил далеко позади. — Он смотрит на мяч. — Мы были соперниками, но казалось, что он постоянно у меня за спиной, а потом рядом. Я не хотел, чтобы меня обошли. И до сих пор не хочу, чтобы Савамура был впереди. — Вот что значит иметь соперника, — говорит Казуя, перекатываясь с пятки на носок. Боль в бёдрах и натянутость в спине дают о себе знать — от долгих часов над записями прошлой ночью, пока он пытался разобраться в бэттерах Падрес, и от тренировки в гостиничном спортзале утром, перед тем как команда поехала на «Petco Park» на практику. — Соперник подталкивает вперёд. Для Савамуры то же самое, знаешь ли. Ты тоже подталкивал его вперёд. Фуруя дёргает носом и носком расчерчивает траву. — У тебя есть соперник? — Для кетчера… ожидания окружающих — уже достаточно серьёзный соперник. — Он усмехается. — Для питчеров всё иначе, ведь в команде их несколько. Но, Фуруя… — Улыбка сходит с его лица. — Ты ведь уже понимаешь, что вы с Савамурой совершенно разные типы питчеров. Сейчас мало толку сравнивать себя с ним. Его арсенал шире и… — Казуя вспоминает те закрученные подачи и этот чендж-ап, который прогибается в последний момент, и не может не улыбнуться. — И чертовски коварен в начале игры. Все эти номера, разложенные перед ним, бесконечные варианты, чтобы сбить атаку противника. У Казуи внутри всё сжимается. — А я? — Твой арсенал устрашающий в клоузерской позиции, — спокойно отвечает Казуя. — Когда последняя надежда выиграть игру — это отбить мяч, который даже не успеваешь увидеть. Фуруя кивает, но по лицу видно: он не хочет принимать этот ответ. — Раньше мы тоже были разными питчерами, но ты всё равно сталкивал нас лбами. — Это работало, вот я и продолжал, — признаёт Казуя. — Наверное, я ошибался, поступая так. Просто я видел, что вы оба бьётесь сильнее на тренировках, когда шли нос к носу. Я никогда не умел оставлять такие вещи как есть, если это давало мне нужный результат. — Он отбрасывает волосы назад. — Я часто ошибаюсь, когда неправильно читаю ситуацию. — Как с Ватанабэ-семпаем, — говорит Фуруя, и Казуя даже не подозревал, что тот заметил тогда, что происходило. — Ты выбрал не тот подход. Савамура из-за этого ушёл в профи и оставил тебя? Сердце Казуи болезненно сжимается на словах «оставил тебя», и он почти поднимает руку, чтобы прижать её к груди, но сдерживается. — О чём ты говоришь? — Ты сам сказал, что ошибся, в письме. Когда я спрашивал. — Фуруя подбрасывает мяч вверх, ловя его другой рукой в перчатку. — Про Савамуру. Я спросил, почему он ушёл в профи, а не остался с тобой в Мэйдзи. После того, как он столько сделал, чтобы снова оказаться рядом с тобой, слышится невысказанное между ними. Казуя не ожидал этого вопроса и не сразу находит, как от него уйти. — Сказал, — отвечает он. Фуруя хмурится и снова подбрасывает мяч, на этот раз выше, но ловит его с той же лёгкостью. — Савамура сказал мне, что не знал, что ты собираешься ко мне, — говорит он, — когда я переписывался с ним в LINE два дня назад. — Это твоя вторая попытка за сегодня впарить мне LINE? — Казуя отводит взгляд от пристального взгляда Фуруи и смотрит на тихие тротуары. Вечер уже начинает подкрадываться, бросая тени на прежде солнечные улицы, и шум прохожих с собаками или медленно проезжающих мимо ярких машин почти стих, оставив после себя странную тишину. — Если да, то должен понимать, я не куплюсь- — Миюки-семпай, — перебивает Фуруя, — я приехал в Токио первогодкой, чтобы ты ловил мои подачи. — Ты ведь объявил об этом прямо на тренировке, разве не помнишь? — Казуя сглатывает и продолжает смотреть куда-то вдаль, в точку, которой не существует. — Я, как всегда, польщён, мистер Монстр, но разве есть что-то странное в желании работать с лучшим? — Я зациклился на тебе как на кетчере, потому что читал о тебе и думал, что ты — мой лучший шанс выйти на игру, — продолжает Фуруя тем же ровным, спокойным голосом, будто игнорируя подначку Казуи. — Тогда я не знал, что существует много кетчеров, которые могли бы работать с питчером вроде меня. Но Савамура… он пришёл в Сейдо, чтобы кидать именно тебе, человеку, потому что ты произвёл на него такое впечатление, что он не смог себе сказать «нет». У Казуи пересохло во рту, и усталость буквально давит на плечи. — К чему ты клонишь? Фуруя смотрит на него так, словно Казуя сам должен догадаться о смысле вопроса. И он догоняет, о чём тот говорит: он не может забыть все те разы, когда Савамура признавался, что приехал в Токио ради него. Но чего он не понимает — почему Фуруя вдруг решил вспомнить об этом сейчас, посреди разговора о совершенно другом. — Он снова пришёл за тобой в университете, Миюки-семпай, потому что так и не смог сказать себе «нет», — говорит Фуруя. — Мы разговаривали перед выпуском. У него были варианты, и из всех он выбрал поступить в университет, в Мэйдзи, чтобы ты снова ловил для него, даже зная, что есть другие кетчеры, с которыми он мог бы работать. Он выбрал тебя, а не Крис-семпая, которого он уважает больше всех. — Ну, что сказать, у меня непостижимая харизма, которая притягивает питчеров. — Казуя оборачивается к нему с широкой, фальшивой улыбкой, и хмурый взгляд Фуруи становится ещё более хмурым. — Нарумия до сих пор зол, что я почти не ловил для него после международного турнира в последний год старшей школы… — Савамура бы не принял предложение от профи, оставив годы учёбы позади, если бы не чувствовал, что вынужден, — снова перебивает Фуруя с той прямолинейной раздражённостью, какую редко обращал к Казуе в школьные годы. — И ты тоже не хотел, чтобы он это предложение принимал. Казуя с трудом удерживается, чтобы не отвести глаза. — С чего ты вообще взял? Фуруя снова подбрасывает мяч и ловит его в перчатку, даже не глядя. Его волосы под лучами вечернего солнца отливают синим. Он слегка крутит шею, разминая её. — Потому что только что, когда ты описывал подачи Савамуры как «коварные» — он поднимает руку с перчаткой между ними, мяч аккуратно лежит в кармане, будто подношение. — Ты выглядел так, будто это те подачи, которые ты хочешь ловить больше всего на свете. Дело в том, что Фуруя прав. Казуя думает о подачах Савамуры так же, как и о нём самом: с восхищением, ожиданием и с таким волнением, которое невозможно скрыть, как бы сильно он ни пытался. Его подачи такие же сложные, как и дерзкие, такие же увлекательные, как и пугающие. Казуя поймал немало мячей от других питчеров, но ни один из них не смог зажечь его так, как это делал Савамура — и делает до сих пор — каждая подача для него как новое открытие, находящее путь через тарелку дома. Ни один из них не мог метнуть мяч по диагонали в его перчатку с такой силой, чтобы казалось, будто всё поле вот-вот вспыхнет. — Ты же знаешь, что я немного странный, — говорит Казуя и протягивает руку, вынимая мяч из изгиба перчатки Фуруи одной рукой, вторая сжимает его собственную перчатку с ярко-жёлтыми шнурками так сильно, что края впиваются в ладонь. — С таким питчером, как он, можно быть сколь угодно странным. — Раньше мы приходили к тебе, но ты не ждал ни меня, ни его, — отвечает Фуруя. — Но сейчас, Миюки-семпай… — он смотрит на Казую уже без той раздражённой напряжённости, что была у него в юности, только с откровенной оценкой, читающейся даже по раздувающимся ноздрям. — Сейчас кажется, что ты ждёшь именно Савамуру. Казуя раскрывает рот, ошеломлённый, а Фуруя продолжает смотреть на него, уверенность проступает в каждом изгибе его плеч. Он сжимает пальцы вокруг бейсбольного мяча, поворачивает его в руке, пока не оказывается в привычном хвате для двухшовника, красные стежки шершаво царапают подушечки пальцев. Ожидание, думает Казуя, очень похоже на тоску, и если быть честным, он и того, и другого испытывает достаточно — как его недавно расцветшие подсолнухи, которые тянутся к солнцу. — Может быть, — признаётся Казуя тихо. — Жду его. — Если он снова последует за тобой, — говорит Фуруя с такой яростью, что Казуя непроизвольно замирает от её силы, — ты не можешь опять всё испортить. — О, — Казуя натянуто усмехается, сердце стучит в ушах, ладони покрываются потом, капли медленно скатываются по затылку. — Ты так серьёзно печёшься о своём сопернике, Фуруя? Фуруя тяжело выдыхает и вдруг выглядит усталым. — Я серьёзно, Миюки-семпай. Ты не можешь. — Я даже не знаю, нужен ли команде ещё один питчер, — Казуя снова опускает взгляд на мяч, и без труда представляет себе другую руку, держащую его — ногти острижены ещё короче, покрыты облупившимся прозрачным лаком, на загорелых предплечьях россыпь веснушек. — И я не уверен, что он всё ещё хочет идти за мной, — добавляет он, прежде чем успевает прикусить язык. Казуя плотно сжимает губы, чтобы не сказать больше, но уже поздно. Слова повисают между ними, придавая форму его сомнению. Он пересёк океан ради крохотного шанса, отказался от предсказуемого будущего ради того, в котором слишком много вопросов, и он не знает, с какого начинать. Надел оранжевую форму, выбрал себе номер, который приносит боль каждый раз, когда он его надевает, и не уверен, хватит ли этого, чтобы уравновесить ту боль, которую причинил, когда страх сковывал его нутро ножом. Он не знает, что означают эти подсолнухи — прощение или прощание. — Это же Савамура, — отвечает Фуруя, и Казуя резко поднимает взгляд. Фуруя снимает перчатку и идёт к своей сумке, собираясь уходить. — Он никогда не переставал чего-то хотеть.

⚾

— Я получил твою новую бейсбольную карточку, — говорит отец Казуи, пока тот открывает багажник машины, в котором едва умещается весь его сад, аккуратно расфасованный по картонным коробкам. — Надеюсь, ты не против, что я её для тебя подписал, — отвечает Казуя. Вставив наушники в уши и убрав телефон в карман, он осторожно поднимает ближайшую коробку — с карликовыми подсолнухами, чьи бутоны уже разрослись во все стороны, — и несёт её по лестнице к арочному входу в дом цвета морской волны, на который оформил сделку три недели назад. Он аккуратно ставит коробку на узком крыльце. — Парень, который мне её дал, сказал, что если нацарапать что-нибудь на первой карточке из Высшей лиги, её ценность возрастёт. — Я совсем не против, — отвечает отец, пока Казуя снова спускается по лестнице — кажется, уже в восьмидесятый раз — и возвращается к машине. Жара под тридцать один градус в середине июля заставляет его промокнуть до нитки, и он рад, что осталась только эта последняя партия из багажника. Всё остальное из квартиры в Мишен Бей он уже перевёз, коробка за коробкой, сложив их в пустой гостиной перед лестницей, которая ведёт на второй этаж к квартире, сдаваемой в аренду. На неё у Казуи пока только наметки планов. — Вчера мы включили твою игру в ресторане. Дочка хозяина угостила меня пинтой пива за счёт заведения. — Отец хмыкает. — Похоже, она была в шоке, когда я отказался. — Даже спустя столько времени? — Казуя окидывает взглядом оставшиеся растения и берёт коробку с травами. Теперь для них снова хватит места в доме. Когда он купил этот дом с помощью агента, говорящего на двух языках, то сразу нанял подрядчиков, чтобы отремонтировать кухню. Теперь раковина идеально расположена под подоконником, а вдоль стены тянется длинная полка для всех кулинарных трав Казуи. — Хотя игра была хорошая, правда? — Да, — соглашается отец, и Казуя слышит на заднем фоне радио на кухне, где передают утренние новости. — Даже такому дилетанту, как я, понятно, что ты играешь на совершенно другом уровне, Казуя. Ты потрясающий. Жаль, что я раньше этого не понимал. — Это… — Казуя снова поднимается по лестнице к входной двери, толкает её плечом. Не снимая обуви, он проходит на кухню и ставит коробку рядом с другой, на которой небрежно написано по-английски «MUGS». Он сам не знает, зачем ему столько кружек, если почти весь кофе он пьёт в Cento возле стадиона AT&T, а чай с лимоном, который заказывает из Японии, заваривает лишь время от времени, когда заканчивается запас, что привёз с собой. — Ты ведь никогда не пытался помешать мне играть. — Я достаточно умен, чтобы не пытаться отговаривать тебя от чего-либо, — отвечает отец, и слышен звон графина о край стакана. — Ты не уступаешь, когда кто-то посягает на твою свободу. В этом ты слишком похож на свою мать. Казуя смотрит на свои горшки с травами. — Иногда я уступал, — говорит он, вытаскивая из коробки шисо. Оно уже переросло горшок в квартире в Мишен Бей, листья свисают через край, внешние уже начали вянуть. — Когда казалось, что выбора нет. — Он ставит горшок на стол. — Наверное, если бы мне пришлось выбрать что-то одно, о чём жалею, это было бы оно. — Ты знаешь, как я отношусь к сожалениям, — говорит отец. — Думаю, в твои двадцать три тебе ещё рано о них думать. — А если… — Казуя зажимает лист шисо между пальцами и подносит его к носу, вдыхая резкий аромат. — А если не отступить — значит сделать свою жизнь бесконечно сложнее? — Он облизывает губы. — А если это усложнит и твою жизнь? — Казуя, — говорит отец, — когда твоя мать ушла, я был так поглощён собственными проблемами, что не дал тебе того внимания, которого ты заслуживал. — Он смеётся, но в этом смехе слышится сип, и Казуя слышит, как он отпивает из стакана. — Думаю, я должен справиться с любыми сложностями, которые ты мне подкинешь. — Ты говоришь так сейчас, — бросает Казуя, вынося листик шисо на улицу и сбрасывая его за перила, прежде чем спуститься по ступеням в два прыжка обратно к багажнику. — Но я не знаю, что может случиться. — Наверное, ты привык всё продумывать наперёд, — отвечает отец. — Думаю, это то, что делают кетчеры. Но, Казуя, каким бы стратегом ты ни был, будущее не предскажешь. Я боюсь провести всю жизнь, думая о худшем, что может случиться! — закричал тогда на него Савамура, и Казуя на уровне разума понял, что он имел в виду, но тогда эти слова не задели его по-настоящему. Слишком уж он был поглощён своим страхом — в лице шока Уэхары, мрачного беспокойства Ичиносе и злобных насмешек школьных товарищей, которые даже не понимали, насколько правы. Казуя вынимает из багажника последнюю коробку с наперстянкой, осторожно поддевает её снизу левой рукой, чтобы не перевесить, прижимает вес к локтю. Цветы выглядят такими же изящными, как в день покупки — стебли вытянулись, стали крепче, сужаясь к верхушке, где бутоны ещё не раскрылись. — Тебе ведь нравится Савамура, да? — вдруг спрашивает он. Я в этом не силён, — думает Казуя сразу после того, как произносит вслух. — Я не готов к такому. — М-м? — Савамура Эйдзюн, — уточняет Казуя, захлопывая багажник. Он зацепляет пальцем кольцо с ключами, выуживает их из кармана, нажимает кнопку блокировки и снова прячет в карман. — Тебе он понравился, когда вы встретились. — Понравился, — отец отвечает медленно. — Интересный парень. Громкий, но, как я понял, тебе это даже нравилось. — В голосе отца слышна пауза, он чуть запинается, а потом выдыхает. — Это ты называешь «сложностями», Казуя? Казуя ставит наперстянку рядом с подсолнухами и заходит в дом, окидывая взглядом пустые просторные комнаты. Даже не считая сдающейся квартиры наверху, дом слишком велик для одного человека. Четыре спальни, три с половиной ванные комнаты, а почти в каждом доме на улице живёт семья. Когда он смотрел этот дом, соседка напротив выгуливала собак с малышом на бедре и ещё одним ребёнком, семенящим сзади. Казуя ведь не для себя одного его покупал. — А если так? — спрашивает он, откидывая волосы со лба. — Что тогда, пап? Наступает такая долгая пауза, что Казуе хочется проверить, не повесил ли отец трубку. — Тогда, — наконец говорит отец, — если моё мнение вообще что-то значит, наверное, мне стоит встретиться с ним снова и быть повнимательнее. — О, — выдыхает Казуя и закрывает лицо ладонями, пряча выражение перед отсутствующей публикой. — Я… — Если говорить о сложностях, — спокойно продолжает отец, его голос полон уверенности, — то для меня это далеко не самая большая из них. — Хах, — усмехается Казуя, — думаю, ты в этом в меньшинстве. — Он опускает руки и возвращается на кухню, включает свет и оглядывает сверкающие белые шкафчики в комнате, оформленной ровно так, как он хотел. — Может, в итоге это вообще не будет иметь значения. — Он усмехается, чуть запыхавшись, проводит ладонью по гладкой золотистой фурнитуре. С тех пор, как он переехал в Мишен Бей, от Савамуры не было ни весточки. А теперь он снова сменил адрес. Казуя не понимает, что тяжёлым камнем тянет его внутри — смирение или ожидание. — Как ты сказал, я не могу предугадать будущее. — Это не значит, что ты не можешь на него повлиять. — Да, — шепчет Казуя. — Я всегда могу рискнуть. — В трубке тихо, и он сглатывает. — Хочешь послушать про дом? — Хочу, — отвечает отец. — Очень хочу. В итоге они разговаривают дольше, чем когда-либо прежде. Неловкие паузы остаются незамеченными среди искренней беседы. И когда они кладут трубку спустя пятьдесят минут, дом Казуи кажется чуть менее пустым.

⚾

Форумы сходят с ума из-за возможного обмена, — пишет Ичиносе в письме, которое Казуя читает по пути домой из продуктового магазина. — Савамура же станет свободным агентом в следующем году, и ходят слухи о конфликте по поводу контракта. Это не впервые, когда Казуя слышит о контракте Савамуры. Уэхара упоминала об этом в одном из своих длинных писем-обновлений. Она часто заходит на сайты с бейсбольными новостями, несмотря на свою загруженную работу, и там люди постоянно гадают, что же происходит. Мнения, по её словам, разные: кто-то думает, что Савамура тянет с подписанием, потому что его рука не в таком хорошем состоянии, как он утверждает; кто-то считает, что он просто хочет поднять себе цену и выбить повышение зарплаты. Второй вариант совсем не похож на того Савамуру, которого Казуя всегда знал. Савамура слишком любит игру, слишком счастлив каждый раз, когда выходит на горку, чтобы устраивать какие-то игры с контрактами, тем более, что, насколько знает Казуя, у него уже один из самых высоких контрактов в NPB. А вот первый вариант — что Савамура травмировался серьёзнее, чем говорит, — пугает Казую. Ему страшно представить мир, в котором Савамура не может выйти на горку и подать мяч. Казуя стал пересматривать записи его матчей, анализируя движение плеча и локтя. Его подача выглядит хорошо, здорово, и Савамура не из тех, кто умеет скрывать такие вещи. Иногда камера ловит его между иннингами — он натирает руку своим эвкалиптовым бальзамом выше и ниже локтя, но он это делает уже много лет. — Он не травмирован, — говорит ему Крис, когда Казуя пытается осторожно завести разговор о слухах насчёт контракта. Казуя сидит на ступеньках у своего дома, босые пальцы ног свисают над мокрым бетоном, а лицо Криса занимает весь экран ноутбука — неловкий ракурс из-за того, что тот пользуется приложением с телефона. Дождь идёт с самого утра, улицы темнеют, но под крышей у двери сухо, мокнут только кончики пальцев Казуи. — Это просто слухи. Он не подписывает контракт, потому что не уверен, чего хочет в следующем сезоне. Ханшин, понятно, хочет его оставить, но почти любая другая команда готова его взять и заплатить хорошие деньги. — Очевидно, — отвечает Казуя. Это и так было понятно. В NPB сейчас только одна команда может похвастаться питчером уровня Савамуры и с такой популярностью у болельщиков — это Сваллоус. — Чуничи сделали ему негласное предложение перейти к нам в следующем сезоне, — добавляет Крис, и Казуя отводит взгляд от мальчишки, который лихо катается по мокрому асфальту, чтобы снова посмотреть на экран ноутбука. Крис смотрит прямо на него. — У нас большая проблема с питчерами стартовой ротации. — Так что он всё-таки может оказаться у тебя, — отзывается Казуя, откидываясь назад и опираясь руками о ступени. Несмотря на то, что уже сентябрь, бетон под ладонями всё ещё тёплый. Но внутри у него настолько холодно, что компенсирует любую умеренность климата Сан-Франциско. — Похоже, всё, что было до этого, оказалось просто отклонением от пути. — Ты ведь знаешь, что это не так. Время в Мэйдзи с тобой было важным для его развития как питчера, так же как и время со мной, когда он был первогодкой в Сейдо, — Крис слегка улыбается. — И не стоит недооценивать, насколько он лично вырос за это время. — Не уверен, насколько это что-то меняет, — отвечает Казуя. Волосы лезут ему в глаза, он трясёт головой, пытаясь их откинуть. — Если он перейдёт к вам, следи за его движением ноги, когда он делает подачу с вулканическим хватом. Там что-то странное. Брови Криса сдвигаются. — Ты снова смотришь его игры. Казуя шевелит мокрыми пальцами ног. — Да, смотрю, — отвечает он. Снова смотрит на улицу. Все прохожие, направляющиеся в центр района, теперь идут с раскрытыми зонтами, пёстрыми, яркими; пешеходная радуга. — С тех пор, как он вернулся после травмы. — Но ты всё равно не хочешь с ним поговорить? — Крис вздыхает так тяжело, что динамики ноутбука ловят статические шумы. Казуя продолжает смотреть в сторону, избегая взгляда Криса. — Просто… — Он прикусывает нижнюю губу. — Сейчас не моя очередь. — Твоя очередь? — Голос Криса звучит спокойно, но Казуя слышит в нём сомнение. — Я отправил ему маленький горшочек с камелиями. Это любимые цветы моей мамы. Казуя слышит, как Крис пошевелился, и краем глаза бросает взгляд на экран. Крис подался вперёд, как будто хочет приблизиться, разглядеть его получше, даже через камеру телефона. — Ты… что? Зачем? Казуя сглатывает. — Потому что он прислал мне подсолнухи и сказал, что они напоминают ему обо мне. Поэтому я попросил дедушку отправить ему камелии из Ичиномии, потому что они напоминают мне о… — В памяти всплывает квадратный горшок с камелиями, стоявший у окна в гостиной дома Тамагавы, выходившего на главную улицу, когда ему было одиннадцать. И как они завяли, когда Казуя слишком часто поливал их, отчаянно пытаясь сохранить их живыми, если вдруг мама вернётся. — Они напоминают мне о том, как это — скучать по кому-то. Следующий вдох Криса слышен явно, почти как всхлип. — Миюки, он ведь не поймёт, что это значит. — Поймёт, — спокойно отвечает Казуя, и сам не знает, почему так уверен. — Он всегда знал, даже когда я не мог что-то сказать. — Он проводит языком по внутренней стороне зубов, чувствуя остаток мякоти от утреннего стакана апельсинового сока, смешанный со вкусом зубной пасты. — Может, ему просто нечего ответить. — В горле пересохло. — Это нормально. Савамура ничего ему не должен. Именно Казуя тогда сам срезал все цветы и сорняки сразу. И если после всего этого не осталось ничего, что могло бы снова прорасти, это его вина. — Когда он прислал подсолнухи? — вдруг спрашивает Крис, выводя Казую из погружённости в собственные мысли. Ветер меняет направление, и несколько капель дождя попадают на стёкла очков Казуи. Он снимает их, вытирает краем футболки. — Когда я ещё был в Сакраменто. — В мае? — Тон Криса странный, и Казуя не может понять, что именно он хочет сказать. — Это же было… — Крис осекается. Казуя снова украдкой смотрит на экран. Губы Криса плотно сжаты, белеют от напряжения. Комната, в которой он находится, тёмная, лишь приглушённый свет у кровати частично освещает его лицо. — В мае он ещё был в отпуске по восстановлению. — Ага, — говорит Казуя, надевая очки обратно. — Было больше времени, чтобы организовать посылки для старых друзей, раз уж он не мог ходить на тренировки. — Миюки, ты же всё лучше понимаешь, — говорит Крис, кладя телефон себе на грудь. Его изображение в окне Skype исчезает, превращаясь в тёмное пятно его тёмно-синей рубашки, а голос становится приглушённым. — Подсолнухи, да? — Они пришли, когда Курамочи и Такарада приезжали. За пару дней до того, как меня вызвали. — Кажется, будто с тех пор прошла целая вечность, как будто Казуя уже больше половины сезона играет за «Джайентс». Крис усмехается. — Значит, на удачу. Казуя снова выпрямляется и тянет руки вверх, растягивая мышцы вдоль позвоночника. — Не уверен, что верю в такие штуки. — Он выдыхает, стараясь выпустить напряжение. — В любом случае… Рано или поздно я всё равно узнаю, куда в Японии Савамура собирается. От тебя, от Мочи, из новостей. — Тут особо гадать нечего. Если Савамура сменит команду в NPB, это будут «Драконы», — говорит Крис, и в его голосе звучит нечто окончательное. Казуя верит Крису — Крис ведь, скорее всего, не удаляет сообщения от Савамуры, не разгадывает слишком много в цветах, присланных по почте. Крис знает вещи, а у Казуи остаются только вопросы и никакого права требовать ответов. — Всё будет зависеть от того, что он сам решит. — Он пойдёт к тебе, если сможет, — тихо отвечает Казуя. — Он пойдёт к тебе, потому что именно этого он и хочет. А Савамура ведь… — Он опускает взгляд на колени. — Он из тех, кто тянется к тому, чего хочет. Одно из его удивительных качеств, мне кажется. Крис оставляет эту мысль повиснуть между ними. — Думаю, есть и другие вещи, которых он хочет больше. — Казуя снова смотрит на экран. Крис поднял телефон, их взгляды встречаются и держатся. — Не так ли? — Я не знаю, — говорит Казуя, облизывая губы. Те всё ещё на вкус как этот ужасный микс апельсинового сока и мяты. — А что ты будешь делать, — осторожно спрашивает Крис, таким тоном, каким обычно говорят с пугливым зверьком, а не с Казуей, — если окажется, что Савамура просто хочет, чтобы ты попробовал сильнее с ним заговорить? — Это возможно, — признаёт Казуя, остро ощущая шершавость бетона под пальцами ног, мелкие капли дождя, смачивающие подолы его джинсов, и то, как волосы снова падают ему на глаза, — но я никогда не был хорош в такой честности. Савамура это знает, и он бы не… — Он никогда не хотел, чтобы Казуя менялся. Не по-настоящему. Всё, чего он хотел, — чтобы Казуя впустил его. Он никогда не заставлял его самого тянуться и, казалось, никогда не обижался за это. Он удивительно мало обижался, учитывая, как часто Казуя спотыкался даже в самых простых жестах. — Он бы не стал. Крис, кажется, удивляется этому ответу. Открывает рот, будто хочет что-то сказать, но передумывает. — Ты должен встретиться с ним, когда вернёшься в Японию. Ты же говорил, что вернёшься на ноябрь и декабрь? — Если ничего не изменится, да. Наверное, остановлюсь в Тамагаве, у отца. — Казуя снова смотрит в окно. Мальчишка на велосипеде возвращается обратно, колени его джинсов разодраны и в грязи — похоже, он упал минут десять назад. С руля болтается длинный пластиковый пакет. — И, может быть, я действительно навещу Савамуру. Если… Может быть. — Или мы можем все вместе пообедать, — предлагает Крис. — Тебе не обязательно делать это одному, если не хочешь. — Знаешь, забавно, — говорит Казуя, потирая ладонями бёдра, — но сейчас я вроде как начинаю в это верить. Крис смеётся. — Ага, я тоже. Наверное, это эффект Савамуры. — Наверное. У тебя ведь завтра игра, Крис-сан? — А у тебя — через пару часов, — с нажимом отвечает Крис. — Ещё поговорим, Миюки. — Казуя уже готовится закончить звонок, но Крис неожиданно добавляет: — Я видел их у него в квартире, знаешь. — Что видел? — Казуя прищуривается, пытаясь разгадать выражение Криса на экране. — Камелии, — отвечает Крис. — Они цвели. Савамура хорошо о них заботится. — Он вздыхает. — Удачи тебе сегодня в игре. — Да, конечно, — говорит Казуя и завершает звонок. Но мысли его совсем не об игре. Он представляет, как может выглядеть квартира Савамуры — с горшками шисо и мицубы, рядом с камелиями, среди прочего хаоса: стопок журналов, карточек с заметками, разбросанных толстовок.

⚾

Стадион «Доджер» забит до отказа ради единственного пост-сезонного матча за последнее место в плей-офф Национальной лиги. Казуя не просто слышит толпу — он ощущает её каждой клеткой, её крики отзываются у него в костях всякий раз, когда дикторы произносят хоть слово. Над Лос-Анджелесом висит лёгкая дымка — жуткая смесь влажности, загрязнения и тумана. Казуя чувствует это в лёгких с каждым вдохом. Сегодня утром в новостях говорили об этом, называли смогом. Это напомнило Казуе о самом жарком лете, которое он помнит, когда он был в третьем классе средней школы. Тогда в Токио была рекордная температура, а он всё равно пошёл на бейсбольную тренировку, с него градом лил пот, пока он пытался выпить достаточно воды между упражнениями, чтобы не схватить обезвоживание. «Ну, — думает он, протирая стёкла своих спортивных очков, — по крайней мере, сейчас не так жарко, как в те три недели». Хотя всё равно температура держится около тридцати двух градусов — совсем не то, что комфортные двадцать пять в Токио, как хвастался Курамочи, когда Казуя говорил с ним утром. — Знаю, надо быть настроенным на всё или ничего перед сегодняшней игрой, но до сих пор не верится, что мы вообще попали в пост-сезон, — говорит Сэмми. Он садится рядом с Казуей на скамейку, натягивая свои чёрно-оранжевые носки поверх подвязок для ступней. — Пока тебя не вызвали, мы явно не дотягивали. Худшая статистика в Национальной лиге. Оказалось, нам просто нужно было добавить свежей крови, чтобы урвать место в уайлд-карде. Казуя надевает очки, и мир вокруг становится чётким, медово-золотистым. Он поворачивается к Сэмми. — «Джайентс» выиграли, когда были командой уайлд-кард в 2014-м. Мы тоже можем. — У нас два лучших питчера в списке травмированных. Ты правда думаешь, что мы сможем выиграть с половиной состава на больничном? — Думаю, любая команда может выиграть, — отвечает Казуя. — Мы аутсайдеры. — Потом он усмехается. — Мне это нравится. Сэмми свистит. — Ты, конечно, особенный. Откуда у тебя такая уверенность, Казуя? — Это не уверенность. — Казуя наклоняется вперёд, поправляя защиту на голенях. Они начинают с защиты, до игры осталось меньше десяти минут. — Сейчас всё, что мы можем сделать — это сыграть как можно лучше. — Честно сказано, мужик. — Сэмми протягивает кулак, и Казуя, всё ещё наклонившись, лениво сталкивает с ним свои костяшки. — Это прямо такое «не попробуешь — не узнаешь». — Ага, — Казуя ухмыляется, — что-то в этом духе. — Он встаёт со скамейки, надевая нагрудник. Сэмми протягивает ему маску кетчера. — Твоя семья смотрит игру дома, в Японии? — Наверное. — Казуя пожимает плечами, чувствуя, как нагрудник смещается. Он подтягивает ремешок с левой стороны, затягивая его потуже. — Любимая команда моего дедушки — «Доджерс», так что он будет рад, кто бы ни выиграл. — Тебе стоит купить ему кепку «Сан-Франциско», босс, — смеётся Сэмми и проходит мимо Казуи по ступенькам из дагаута на поле. Казуя идёт следом. «Доджерс» — отличная команда. У них был тяжёлый старт сезона: их звёздный буллпен оказался переполнен проблемами с локтями и плечами. Два их мощных хиттера выбыли из-за травм коленей. Сейчас же большинство основного состава снова в строю, а это та самая команда, которая уже два года подряд выходила в плей-офф; развивающаяся сила, на подъёме в то время, как «Сан-Франциско» начал сдавать позиции. «Джайентс», с другой стороны, по-прежнему лишены четверти своих постоянных игроков, даже если Казуя не учитывает самого себя и те изменения, которые он привнёс в работу их защиты. Это команда, непривычная к особенностям друг друга: смена механики делает передачи неловкими, броски с третьей базы не доходят до первой. Всё это — вещи, которые можно и будут исправлены к началу следующего сезона, если Казуя всё ещё будет здесь. Но сейчас это слабость, которую «Доджерс» без труда смогут использовать. И всё же Казуя не собирается просто так позволить «Доджерс» пройтись по ним катком — и, похоже, команда с ним солидарна. Они бегут и бросаются, ловя мячи, не позволяя им ускользнуть, если могут. Им каким-то образом удаётся удерживать «Доджерс» без очков первые семь иннингов, два из которых заканчиваются двойными аутами — и болельщики «Сан-Франциско» на трибунах кричат изо всех сил, пытаясь перекричать разочарованные возгласы домашней публики «Доджерс». Но и «Джайентс» не могут набрать очки. А когда Тёрнер выбивает мяч за пределы поля в восьмом иннинге, это словно открывает для соперников ворота — ещё три рана появляются на табло, прежде чем Казуе удаётся выжать третий страйк с верхушки их ротации. В нижней половине иннинга они отыгрывают два очка, но всё ещё позади — против защиты, которая вгрызается в них, — а догонять всегда труднее, чем вырываться вперёд. В начале девятого трибуны гремят. Казуя внимательно наблюдает за питчером, всем своим существом ощущая решимость клоузера, отражающую его собственную. Первые два бэттера уходят в аут легко, но третий цепляется за каждый питч, поэтому Казуя подаёт сигнал на аут и наружную подачу, двигая ловушку только тогда, когда мяч уже сходит с пальцев питчера, и оформляет его как страйк. Бэттер постукивает битой, наклоняясь дальше над тарелкой, и Казуя обдумывает варианты. С этим питчером у него есть три подачи на выбор, и он решает выбрать мяч высоко наружу. Бэттер замахивается на него, хотя мяч ушёл бы в аут, и это второй страйк. Вот сейчас, думает Казуя, когда бэттер снова постукивает битой по тарелке, отходя назад, чтобы не замахиваться на очевидные болы, он особенно скучает по всем тем «номерам». Он подаёт сигнал на низко и вовнутрь, и они выбивают бэттера, заканчивая иннинг для «Доджерс», которые всё ещё сохраняют преимущество в два очка. У Казуи остаётся последний шанс у биты: два аута и раннер на третьей базе. Болельщики «Сан-Франциско» выкрикивают его фамилию, вместе с «давай, кетчер!» и «покажи нам высококлассный удар от новичка!». Он знает, что хоумран сравнял бы счёт, а базовый хит оставил бы шанс на плей-офф. Это заставляет его сильнее вжаться в стойку, опуская центр тяжести чуть ниже, чтобы замах получился мощнее. И первая подача — великолепна: хорошее вращение, идеальная траектория, прямо над тарелкой. Безупречная отточенная подача — именно такие он любит, и Казуя любуется ею, даже когда замахивается. Бита Казуи задевает мяч, и тот взмывает, перелетая инфилд. Он наблюдает, вполоборота двигаясь к первой базе, как правый аутфилдер несётся к мячу, приближаясь всё ближе к стене, и на мгновение Казуе кажется, что мяч улетит за пределы поля — его двадцать третий хоумран в этом году. Но аутфилдер подпрыгивает, перехватывая мяч над стеной, и мяч падает прямо в его вытянутую перчатку, завершая игру. — Аут! — слышит он крик судьи позади, и домашняя публика «Доджерс» взрывается ликующим ревом. Казуя снимает шлем, вытирает лоб предплечьем и смотрит на поле, где игроки «Доджерс» навалились кучей на аутфилдера. Вот и всё, думает Казуя, прищурившись на солнце и глядя на трибуны. Они проиграли. Это словно кислота в желудке, несмотря на то, что он прекрасно понимал — в этом году, без надёжного буллпена, шансы были минимальны. Когда он оборачивается, чтобы посмотреть на питчера другой команды, того уже нет — он исчез в обнимках своей команды, празднующей победу. Казуя смотрит на пустой питчерский холм, представляя себе другой низ девятого иннинга и питчера в пурпурно-белой форме, который упрямо настаивал на том, чтобы доиграть полную игру. Тогда команда Казуи выиграла. Тогда им не пришлось уезжать домой, закончив сезон и зализывая раны в ожидании следующего раза. В следующем году, думает он, сжимая руку в кулак так, что перчатка давит на кожу в сгибах пальцев, если я снова буду стоять здесь — мы выиграем всё. Внутри Казуи прорастает крошечный росток, полный вызова. Во время послематчевого интервью одна из журналисток вытягивается, чтобы быть замеченной за спиной высокого мужчины, размахивая бейджем NBC. — Казуя, — говорит она, — это был твой дебютный сезон в MLB и первый год в профессиональном бейсболе. — Она не замедляет речь, как это делали другие репортёры, и Казуя с удовлетворением отмечает, что прекрасно понимает её. — Тем не менее, несмотря на неполный сезон, ты в числе претендентов на звание новичка года Национальной лиги. Можно ли считать это хорошим утешением? Казуя вспоминает, каково это было — проиграть команде матч, имея шанс продлить иннинг, и сжимает руки в кулаки под столом. — Нет, — отвечает он, стараясь говорить отстранённо. — Бейсбол — командный спорт. Как бы хорош ты ни был сам по себе, командная победа всегда важнее. — Он криво улыбается. — Хотя я и не буду против титула новичка года. Ещё один репортёр привлекает его внимание, и Казуя узнаёт его по предыдущим матчам. — Многие серьёзные поклонники японского бейсбола следят за тобой ещё со школы, — говорит тот, когда Казуя кивает ему. — Твои розыгрыши на поле в этом сезоне довольно сдержанны. Это связано с более высоким уровнем бэттеров? Казуя хмурится и жалеет, что не надел солнцезащитные очки, хотя бы чтобы скрыть часть лица. — Нужно время, чтобы выстроить доверие с питчерами, — осторожно говорит он. — В игре я могу просить только те подачи, в которых уверен и я, и питчер. — Думаешь, в следующем сезоне связь между тобой и буллпеном станет лучше? Ходит много слухов о межсезонных обменах для усиления состава. — Если я буду играть в следующем сезоне основным кетчером, — отвечает Казуя, — я… — Он ищет нужное слово и впервые за интервью смотрит на переводчика. Тот кивает, и Казуя переходит на японский: — Я оптимистично настроен, что в следующем году, если получу такую возможность, смогу выстроить отношения с любыми питчерами, которые пополнят буллпен. И с этими отношениями мы сможем остановить нападение любой команды. — Он думает о садах, партнёрах и крепких стенах. — Я надеюсь найти для этой команды аса, с которым смогу настроить контакт. Репортёр кивает, пока переводчик передаёт слова Казуи, и краем глаза Казуя замечает задумчивый взгляд Бочи. Он не уверен, о чём думает менеджер, но это не похоже на что-то плохое. — Похоже, ты обеспокоен, что не будешь стартовым кетчером в следующем году, — говорит ему Бочи, когда интервью заканчиваются. — У нас нет планов тебя обменивать, и ты всё ещё на контракте с нами на два сезона. — Не обеспокоен, — отвечает Казуя. — Но в команде уже есть куда более опытный кетчер. Губы Бочи опускаются вниз. — Хочешь, чтобы тебя обменяли? Казуя перебирает пальцами мягкую ткань своей чёрно-оранжевой футболки. Материал уже стал приятным на ощупь после множества стирок, и он привык к тому, как эти цвета смотрятся на нём в зеркале. — Это команда, за которую я больше всего хочу играть, — говорит он серьёзно. — Майклсон сказал, что твой агент отверг более выгодное предложение от Балтимора, — Бочи поправляет свою бейсболку. — Ты был фанатом Джайентс в детстве? Казуя смеётся: — Только токийских Джайентс, если выбирать команду из того времени. — Он почесывает лоб, где пара прядей выскользнула из резинки для волос. — Есть один человек, которого я знаю, он терпеть не может смотреть бейсбол, но любит только Сан-Франциско Джайентс. Это та команда, за которую он когда-то сказал, что я должен играть. Бочи смеётся, а затем внимательно его осматривает: — Вся твоя карьера — это заговор, чтобы заставить понравившуюся тебе девушку смотреть бейсбол, Казуя? — Определённо нет. Но… — Казуя тянет ворот футболки, оттягивая её от горла, которое вдруг стало немного тесно. — Благодаря этому человеку, здесь я могу играть в бейсбол так, как мне больше всего нравится. — Он вдыхает. Выдыхает. — И жить той жизнью, какой я больше всего хочу. — Тогда хватит говорить о своём будущем здесь так, будто оно под вопросом, — строго говорит Бочи. — После такого дебютного сезона, который ты вытащил словно из ниоткуда, ты никуда не денешься. Улыбаясь, Казуя скрещивает руки на груди: — Есть, сэр, — отвечает он с оттенком самоуверенности и той долей сарказма, которую успел освоить, и Бочи хлопает его по спине. — Вот так, — говорит он, а Казуя опускает футболку, расправляя её, и смотрит, как Бочи уходит, чувствуя в себе больше уверенности, чем ожидал, после того как стал последним ударом в проигранной игре. Курамочи звонит ему по дороге домой, и Казуя подумывает не отвечать — он не особо в настроении разговаривать, — но прошло уже две недели с их последнего разговора, так что он всё же берёт трубку. — Почему ты не спишь в семь тридцать утра? — Физподготовка, — отвечает Курамочи, звуча полностью бодрым, несмотря на время. — Слышал про матч. Жаль. Казуя бросает ключи в миску, которую поставил на небольшой столик у двери — он купил его всего неделю назад, это его третья мебель в доме. — Жаль насчет чего? Мы сыграли, мы проиграли, и ни то, ни другое тебя особо не касается. — Тогда жаль, что у тебя настолько дерьмовый характер, что ты не можешь принять соболезнование, как нормальный человек, — парирует Курамочи, и Казуя усмехается, разуваясь и проходя через гостиную к спальне на первом этаже, даже не включая свет. — Ещё смотрел пару клипов с твоего интервью. — Какие именно? — Казуя стягивает футболку, бросая её в переполненную корзину для белья рядом с дверью в спальню, которую он игнорировал последние две недели. — Те два, что стали вирусными за последние пару часов, — отвечает Курамочи. Казуя замирает, одной рукой расстёгивая джинсы. — Вирусными? — О да, вирусными, — Курамочи буквально хохочет ему в ухо. — Ты столько лет выстраивал себе репутацию холодного, расчётливого и самодовольного, а один сезон в Америке — и вот ты уже рассуждаешь о своём оптимизме и силе командной работы. Боже, девчонкам ты теперь будешь нравиться ещё больше. Отвратительно. — Потому что мы оба знаем, как сильно меня волнует, что обо мне думают девчонки, — ухитряется пошутить Казуя, когда джинсы соскальзывают на пол. Он пытается вспомнить, что именно говорил в интервью, но в голове сплошная каша. Ничего из сказанного ему особо примечательным не показалось. Придётся пересмотреть, что неприятно само по себе. Казуя предпочитает смотреть на себя только на нарезках с техникой. — Слушай, рекламодатели точно не против заработать свои йены, — отвечает Курамочи. — Или доллары, видимо. — Он снова смеётся, а Казуя плюхается лицом вниз на кровать, не утруждая себя тем, чтобы откинуть одеяло; прохладная хлопковая ткань приятно касается кожи живота. — Но всё равно, странно было видеть тебя таким мягким. — Я не выглядел мягким, — говорит Казуя, в этом он хотя бы уверен. — Ну, я имею в виду — мягким по твоим меркам, — поправляется Курамочи. — Больше всего в Твиттере обсуждают то, как ты говорил о связи с «питчером-асом». — Он щёлкает языком. — Звучало так, будто ты имел в виду Савамуру. Думаю, это ещё сильнее обсуждают, потому что никто не знает, где он будет играть в следующем сезоне. — Говорят, он либо остаётся в «Ханшине», либо переходит к «Драконам», — отвечает Казуя, утыкаясь лицом в более мягкую подушку, и его очки давят на лицо. — Чёрт, играть против пары Крис-семпая и Савадурка? Нет уж, пусть лучше остаётся в «Ханшине». — Это будет пустая трата времени, если так, — неожиданно для себя говорит Казуя. — Его кетчер не умеет использовать его как надо. Его самые неожиданные подачи впустую тратятся, и… — Он прикусывает язык, чтобы не договорить критику, и выдыхает остаток воздуха, запотевая очки там, где они прижаты к подушке. — Просто пустая трата, — добавляет он через пару секунд, — если он в паре с кетчером, который не может раскрыть потенциал его «номеров». — Ты всегда так думал про его подачу в «Ханшине»? — С тех пор, как мы вместе ходили на матч, когда он только подписал контракт. — Хм, — говорит Курамочи. — Так ты хочешь, чтобы он перешёл к «Драконам»? Нет, думает Казуя, я хочу, чтобы он пришёл ко мне. Эта мысль настолько громкая в его голове, что он уже не слышит собственного дыхания. — Это лучший вариант. — Для меня не лучший, — ворчит Курамочи, а Казуя только смеётся. Когда Казуя завершает звонок, он заставляет себя переползти через кровать и взять ноутбук, который оставил на полу утром. Он всё ещё включён, поэтому Казуя открывает браузер и вводит своё имя в поиске, быстро находя свои интервью на японских новостных сайтах, где за последние месяцы он стал одной из популярных фигур в массовой культуре. Он запускает видео и смотрит на своё лицо, свободное от очков, волосы небрежно собраны с помощью потертой фиолетовой резинки. Он замечает, что действительно выглядит мягче обычного, когда говорит о питчерах. В тот момент он думал о Савамуре и о том, как их доверие друг к другу на поле стало таким прочным и надёжным именно благодаря доверию, которое Казуя научился испытывать к Савамуре и вне поля. Правда в том, что Казуя больше не сможет создать такое с кем-то другим. Всё, что у него есть, — это оптимизм, связанный с тем, что он всё равно заставит себя попробовать выстроить что-то достаточно сильное. Никто никогда не проникнет в него так глубоко, как это сделал Савамура, но Казуя немного опустит стену, окружающую его правую руку, и позволит питчеру достаточно хорошо изучить его перчатку, чтобы дать тому свободу быть чуть более безрассудным. Он закрывает сайт спортивных новостей и открывает электронную почту. Удивительно, но в его ящике оказывается новое сообщение от Мэя. Прошло как минимум шесть месяцев с тех пор, как Мэй писал в последний раз — тогда, когда Казуя только переехал в Сан-Франциско. Сообщение состоит из одной строки, выделенной жирным и подчёркнутой. Почему Савамура до сих пор не переподписал контракт с «Ханшином»? Беспокоишься за своё место в «СофтБанке»? — отвечает Казуя. — Лучше покажи достойную игру в пост-сезоне, ас-сама! Но всю оставшуюся ночь, до тех пор пока он наконец не проваливается в беспокойный сон около трёх утра, он думает о том, как Савамура мог бы выглядеть в бело-голубой форме «Драконов Чуничи». Она не так уж неправильная. Не так уж и отличается от формы «Сейдо». Но в сердце Казуи Савамура навсегда останется связанным с ярко-жёлтым цветом шнурков его ловушки, цветом шмелей и кричащим оранжевым тех одинаковых кепок, что они купили в сувенирном магазине, вместе со всеми теми обещаниями, что тогда висели в воздухе.

⚾

«Ещё один прекрасный иннинг из девяти подач от Савамуры», — говорит комментатор Миягучи, когда Савамура завершает шестой иннинг, счёт по-прежнему остаётся нулевым, обе команды не набрали ни одного очка. — «И в недавних новостях: до сих пор нет подтверждения ни от Савамуры Эйдзюна, ни от организации Ханшина о продлении контракта. Возможно ли, что переход в Чуничи действительно обсуждается?» Другой комментатор, Икеда, начинает говорить, пока защита «Ниппон-Хэм» выходит на поле: «Я уверен, Ханшин делает всё возможное, чтобы сохранить игрока, который привёл их к трём подряд чемпионским титулам и стал лицом их франшизы. Для них это был бы удар — потерять его в пользу другой команды NPB.» Камера приближает лицо Савамуры, его взгляд всё ещё устремлён в сторону поля. Он снова обгорел, замечает Казуя, кожа уже начала шелушиться между бровями. Перчатка Савамуры лежит у него на коленях, зажата в обеих руках, покрытых следами от мела. Это та же самая перчатка, что всегда была у него, хотя видно, что кончики недавно подлатали, а шнурки новые. Он большими пальцами гладит разомлевшую кожу у кармана перчатки, там, где лежит мяч, размеренным, почти медитативным движением — так, как делает только тот, кто знает свою перчатку так же хорошо, как свою ладонь. Разумеется, думает Казуя, Савамура всё ещё пользуется той же перчаткой. Он привязывается к вещам и держится за них так долго, как только может, с яростным и непоколебимым упрямством. Казуя задаётся вопросом, не является ли он сам одной из таких вещей, и не те ли это камелии, что увидел Крис в квартире Савамуры, являются немым подтверждением, даже если Савамура пока так ничего ему и не отправил в ответ. Казуя смотрит на дубликат своей бейсбольной карточки и на то, как цифра «1» смотрится на его спине, прямо под именем. Он бы не подумал, если бы его спросили несколько лет назад, что он из тех людей, которые привязываются к чему-то, кроме бейсбола и мелочных обид. Но, так или иначе, он стал тем человеком, который покупает цветы, привлекающие пчёл, и таунхаусы, в которых не хватает жильцов. Так или иначе, он стал тем, кто думает о будущем, которое включает в себя не только великолепный бейсбол, но и что-то большее — и думает: пожалуйста.

⚾

— Ты собираешься вернуться в Японию в межсезонье? — спрашивает Майклсон. Казуя с интересом поднимает взгляд от документов для продления визы P-1. — Есть причина, по которой я не должен? Майклсон роется в своем картотечном шкафу, ищет организационные документы Казуи, где хранится физическая копия его подписанного контракта. — Через пару недель к нам на просмотр приедут несколько перспективных игроков. Питчеры, один уровня профи, другой для Ривер Кэтс. Я надеялся, что ты останешься до тех пор, пока мы их не проверим. — Наш основной кетчер уже выходит с больничного, — осторожно говорит Казуя, щелкая ручкой вверх и вниз. Майклсон бросает на него строгий взгляд поверх папок. — Ты и есть основной кетчер, — говорит он. — Мы обменяем Казински после Мировой серии, а Резнор останется в ростере из 25 игроков как запасной кетчер. — О, — отвечает Казуя. В глубине души он это подозревал, судя по разговорам, но не был уверен. Ему не нравилось ощущение, будто он ходит по тонкому льду, обсуждая весенние тренировки с Куртом, который, похоже, не замечал его осторожности. — Я вообще-то планировал вернуться в Японию только к середине ноября, так что могу быть здесь, когда нужно. — Отлично! — улыбается Майклсон. Он вытирает руки о брюки цвета хаки и вытаскивает тонкую папку. — Хотим посмотреть, как у вас сложится химия, это понятно. Тебя ведь не совсем устраивал наш буллпен, верно? — он отмахивается от начала ответа Казуи. — Только без вежливости, Миюки. Даже я уже понял, что тебе она не идёт. Думаю, тебе действительно понравятся наши новички. Может быть, и понравятся, думает Казуя. Но в итоге ни один из них не будет тем питчером, которого он хочет больше всего. Он сгибает руку, сжимая кетчерскую перчатку. — Буду ждать с интересом. Майклсон смеётся, кладя папку на стол между ними, готовую к копированию, когда Казуя подпишет всё необходимое. — Мы всегда нацелены на Мировую серию, — говорит он, — но в следующем сезоне мы планируем всерьёз побороться за титул. — Звучит как план, — соглашается Казуя, ставя дату рядом с подписью и отодвигая бумаги на другую сторону стола. — Я хотел спросить по поводу своей визы. — Что насчёт неё? Это стандартная P-1. Все спортсмены её используют, пока играют или пока не наберут срок для подачи на грин-карту. — Здесь написано, что по визе P-1 можно взять с собой жену или мужа, — говорит Казуя, переворачивая страницу с экспресс-оформлением. — А можно кого-то ещё? Майклсон с шумом опускается в своё большое кожаное кресло и берёт один из заварных пирожков из открытой коробки у компьютера. — Если у тебя есть тайные внебрачные дети, тебе нужно сказать мне об этом сейчас, Миюки, — шутит Майклсон. — По крайней мере, чтобы наш PR мог обыграть это в позитивном ключе. — Он указывает на Казую пальцем, измазанным маслом. — Это касается всех скандалов, слышишь? Нам нужно время, чтобы их правильно подать. — Подать? — Ну, чтобы выглядело красиво, — объясняет Майклсон. — Сделать правду более выгодной для твоего имиджа, или что-то вроде того. — А, — говорит Казуя. — Это не… Не что-то такое. Я просто хотел узнать, можно ли оформить визу для кого-то, кроме жены или ребёнка. — Нет, для этого нужно отдельное специальное разрешение. Долгое оформление, насколько я знаю. Я могу узнать подробности для тебя? Казуя кивает. — Спасибо, — говорит он, подтягивая бумаги обратно и переворачивая их на последнюю страницу, чтобы поставить подпись ещё раз.

⚾

Жизнь Казуи в Сан-Франциско в межсезонье отличается от привычной. Появилось больше свободного времени, и Казуя решает докупить немного мебели для своего дома — кресло, чтобы сидеть у окна с видом на улицу, прикроватные тумбочки для спальни. Деревянные полы старые и скрипят в пустой гостиной, поэтому он покупает мягкий ковёр и бросает его в центр комнаты. Он понимает, что ему нужно больше, чем одно кресло, но пока не готов что-то ещё выбирать. Он также окончательно обустраивает кухню — покупает кастрюли, сковородки, пароварки, и она наконец-то начинает выглядеть как настоящий дом, а не как картинка из каталога, где столешницы пусты и нетронуты. Теперь, когда у него есть время готовить, Казуя проводит больше времени в продуктовых магазинах и на рынках. Он пробует, кажется, каждый японский магазин в Сан-Франциско и везде встречает земляков, узнающих его. Он привык к просьбам об автографах на матчах или сразу после них, но слышать, как к нему подходят на улице и просят расписаться на листке бумаги, футболке или бейсболке, разговаривая на японском, для него ново. Казуя сам не уверен, нравится ли ему это: чем больше внимания к его персоне, тем выше шанс, что люди заметят и узнают то, что он предпочёл бы оставить личным. Но всё же есть что-то приятное в том, как маленький мальчик со стёртыми от бейсбола пальцами протягивает ему кепку с эмблемой Сан-Франциско и просит написать пожелание на внутренней стороне козырька. Свои длинные дни он заполняет походами по магазинам мебели, готовкой еды, которой слишком много для одного человека, тренировками в спортзале, длинными пробежками по новым маршрутам в районе и практикой отбивания на всё ещё работающем стадионе. Он успешно проходит три медосмотра после сезона и проводит две встречи с Уэмацу и Куртом, обсуждая молодого питчера из фарм-команды, которого пригласили в прошлом сезоне и который показал себя хорошо. 22 октября Казую уговаривают съездить в Лос-Анджелес на пятый матч серии Доджерс — Нэшнлс в борьбе за чемпионство NLCS. Там он делает кучу снимков на фоне стадиона Доджерс, нарочито надевая кепку Сан-Франциско боком на каждом фото. Снимки он делает на одноразовую камеру из CVS — его дед всё ещё не умеет сохранять цифровые фотографии и постоянно случайно удаляет сообщения. Казуя проявляет фотографии за день до того, как Ханшин выигрывает свой четвёртый подряд титул в NPB. В ту ночь он не ложится спать, чтобы посмотреть матч, параллельно перебирая снимки и выбрасывая те, что получились размытыми или с отпечатками пальцев по краям. Пять лучших он откладывает в конверт, чтобы завтра отправить почтой, и кладёт их на прикроватную тумбочку, переключив внимание на игру. Дедушка звонит сразу после окончания матча, когда товарищи по команде обливают Савамуру водой, несмотря на холод, все в плотных компрессионных футболках под формой. — Я знал, что ты не будешь спать, чтобы посмотреть, как он подаёт, — говорит дедушка Шинода, когда Казуя притворяется, что удивлён позднему звонку. — Он был потрясающим, — отвечает Казуя, честнее обычного из-за сонливости. — Я просто обязан был не ложиться и увидеть это. — Однажды он попадёт в Зал славы. Тебе стоит гордиться той работой, которую ты проделал, помогая ему стать таким питчером. — Не знаю, сколько из его достижений вообще было благодаря мне, — усмехается Казуя, глаза у него сухие и усталые. — Он такой целеустремлённый, думаю, он бы справился и без меня, — зевая, он наблюдает, как Савамура с широкой, до ушей, улыбкой поднимает мяч в перчатке для зрителей, словно это трофей. Для такого парня, как Савамура, сам мяч и факт того, что именно он бросил последний питч в игре, наверняка значат не меньше. — Но вот хваты — их ему показывал я. В этом ему повезло, что у него был такой кетчер, как я. Дедушка Шинода смеётся, и Казуя подавляет волну тоски, поднимающуюся где-то из живота, и закрывает трансляцию. — Я сделал для тебя пару снимков, — говорит Казуя, — когда ездил на игру Доджерс. На обычную камеру. Проявил их для тебя. Планировал отправить завтра. — А почему бы тебе не привезти их лично, когда приедешь? — дедушка прочищает горло. — Ты ведь всё ещё собираешься приехать, да? — Да, в середине ноября. Потом останусь в Японии, у отца, до Нового года. В январе мне надо быть в Сан-Франциско — у нас зимние сессии проверки формы, но я снова вернусь в феврале, на свадьбу друга. — Твоя комната всё такая же, какой ты её оставил, — мягко отвечает дедушка Шинода. — Она всегда такая, — говорит Казуя и думает о том, как это ощущение раньше вызывало у него совсем другие чувства, по сравнению с тем, что он чувствует сейчас. Как будто эта комната ждала тебя, сказал тогда Савамура, хотя Казуя сам никогда так не думал. — Может, я оставлю там больше вещей, — в ответ на молчание дедушки он добавляет: — Чтобы не возить с собой шампунь и всё такое, когда приезжаю. — Это хорошая идея, — говорит дедушка. — Мне бы это очень понравилось. И думаю, твоей маме тоже. — А она… — Казуя закрывает зудящие глаза, ощущая, как сон накрывает его. — Она в порядке? — Тяжело, когда я один, — вздыхает дедушка, и вздох громко раздаётся в динамиках телефона. — И тяжело оттого, что знаешь, как могло бы быть. — Да, — отвечает Казуя. В ту ночь ему снится, как он причёсывает волосы мамы, а она помнит каждое его слово. С приближением конца октября все магазины, в которые заходит Казуя, начинают украшаться в оранжево-чёрных тонах — цветах «Джайентс», точно так же, как в прошлый Хэллоуин. В прошлом году он почти не обратил внимания на праздник, но в этом несколько парней упомянули, как сильно их дети его любят, и Казуя решает тоже поучаствовать. В его районе достаточно детей, поэтому он покупает пять пакетов шоколадных конфет и пластиковую тыквенную корзину, и в саму ночь праздника высыпает два пакета в корзину и раздаёт у двери всякий раз, когда к его крыльцу поднимается очередной малыш в костюме. — А вы не Казуя Миюки? — спрашивает один мальчик, лет шести-семи, одетый как какой-то персонаж из мультфильма, имя которого Казуя смутно узнаёт, но не помнит. Отец мальчика, стоящий рядом в толстовке с логотипом «Сан-Франциско Джайентс», определённо узнал Казую сразу, как только он открыл дверь. — Да, — отвечает Казуя. — Но это секрет, ладно? — Он прижимает указательный палец к губам. Мальчишка смеётся, запуская руку в протянутую Казуей миску, а отец малыша с улыбкой наблюдает, как сын ищет любимую конфету. — Мы все знали с тех пор, как вы переехали в наш район, — тихо говорит он. — Никто не собирается вас тревожить, так что можете не беспокоиться. Казуя удивлённо моргает. — Знали, кто я? Мужчина усмехается: — Вы довольно популярны, знаете ли. Каждый раз, когда показывают бейсбол, ваше лицо во всех новостях. Казуя неловко переминается с ноги на ногу. — Но бейсбол здесь не так популярен. — Становится популярным, когда местная команда показывает хорошие результаты, — поясняет мужчина, а его сын с торжествующим видом выуживает из миски несколько шоколадных батончиков Reese’s. Улыбка на его лице радостная, когда он смотрит на отца и словно спрашивает разрешения, напоминает Казуе Савамуру. — Можно он возьмёт два? — спрашивает мужчина. — Ему можно взять пять, если захочет, — улыбается Казуя и опускает в разноцветный пластиковый пакетик ещё три конфеты, подмигнув мальчику. — Тоже секрет, ладно? Мальчишка яростно кивает и убегает вниз по ступенькам. Отец машет Казуе на прощание через плечо, а тот, заметив, что по улице поднимаются ещё дети, прикрывает дверь. — Не верю, что ты потратил вечер, раздавая конфеты чужим детям, — говорит Такарада, когда, наконец, ловит его в Skype. — Это так… по-соседски. И предполагает быть вежливым с людьми. — Я всегда вежлив, — ухмыляется Казуя в камеру ноутбука. — Ты уже влюбилась в меня, Такарада? — Брось, Миюки Казуя, — парирует она. — Хотя, серьёзно, не ожидала от тебя такого. — Мне нравится этот район, — Казуя вытаскивает из почти пустого ведёрка один Reese’s и срывает оранжевую обёртку. — И дети нормальные. Веселятся. — Я тебя больше не узнаю, — с деланным унынием произносит Такарада, но лицо её мягкое и довольное, как тогда, когда она обняла Казую. — Ну и как тебе дом? — Купил кресло, — сообщает Казуя, похлопывая по его спинке свободной рукой. Такарада смеётся, прикрывая рот ладонью. — Уже неплохо, — говорит она, пока Казуя откусывает кусочек шоколада. Слаще, чем ему обычно нравится, но текстура приятная. — А когда обставишь остальную часть дома? Ты ведь не сможешь заполнить целый таунхаус только креслом, кроватью и журнальным столиком, Миюки. Не смогу заполнить весь этот дом в одиночку, — думает Казуя, но криво улыбается Такараде и говорит: — У меня ещё есть прикроватные тумбочки, — прежде чем закинуть остаток конфеты в рот. — Ого! — Такарада медленно хлопает в ладоши. — Беру свои слова назад. Ты явно раскрыл в себе внутреннего дизайнера… — Это тот засранец?! — раздаётся голос Курамочи где-то вне кадра, и Такарада одаривает Казую едва заметной, но забавной улыбкой. — Он самый! — отвечает она, и тут Курамочи втискивается к ней в кресло, оттесняя, их лица еле умещаются в кадре, а разговор плавно перетекает на обсуждение того, когда Казуя собирается вернуться в Японию. — Ты же приедешь в Мияги, да? — спрашивает Курамочи. — Останешься на пару дней? Казуя не может представить себе мира, в котором он бы не поехал. — Хочешь, чтобы я вам готовил? — усмехается он. — Мы и так нормально питаемся! — лицо Курамочи застряло где-то между смешком и гримасой, пока Такарада утыкается лбом ему в плечо, плечи её подрагивают от смеха. — Знаешь что, не приезжай! Я тебя сам прибью, если приедешь! — А вот за это, — отвечает Казуя, чувствуя, как в груди разливается лёгкое, тёплое ощущение, несмотря на осенний сквозняк, пробирающийся через окна, которые давно пора починить, — я останусь у вас на целую неделю, Курамочи~. — Чёрта с два! — усмехается тот, но смех всё-таки побеждает. — Да оставайся хоть сколько, лишь бы был готов пахать на кухне. Казуя наклоняется вперёд в своём кресле, балансируя ноутбук на коленях. Будет приятно их увидеть. Да и, к счастью, получится провести чуть меньше времени в доме Тамагавы — пусть с отцом у него сейчас и вполне сносные отношения. Но эта мысль напомнила ему о разговоре с Крисом в прошлом месяце. — Крис говорит, что мне стоит заодно заехать и к Савамуре, — произносит он, и смех Курамочи и Такарады мгновенно смолкает, оба уставились на него. — Пока я буду в Японии. Такарада спустя пару секунд сужает глаза: — Он всё ещё присылает тебе растения? — Нет, — коротко отвечает Казуя. — С тех пор, как я сюда переехал, перестал. Она наматывает на палец переднюю прядь волос: — Ты сам хочешь его увидеть? — В этом никогда и не было проблемы, — Казуя поправляет угол ноутбука, убирая блики от встроенной лампы над головой. — Я не знаю, стоит ли. Курамочи и Такарада переглядываются так, что Казуя не может понять их выражения. — Этого я тебе сказать не могу, — наконец произносит Курамочи, а потом, словно решив разрядить обстановку, театрально закатывает глаза и вскидывает руки, чуть не скинув и себя, и Такараду с кресла. — Единственное, что могу сказать, — я думаю, Савамура хомяк. У него в квартире до сих пор хлам с начальной школы валяется. Ему срочно нужна квартира побольше. — Да, он такой, — тихо говорит Казуя. — Любит держаться за старое. Он окидывает взглядом свой просторный таунхаус, в котором места хватает с лихвой. — Ладно, пойду спать. — Давай, давай, — откликается Курамочи. — Мне через час на тренировку, хотя сезон уже закончился. — Тебе она не помешает, — усмехается Казуя и завершает звонок, не дождавшись, пока Курамочи закончит первое матерное слово, а смех Такарады обрывается. Собираясь лечь, Казуя чистит зубы, смывая приторный шоколадный налёт, умывается, а потом снимает с волос потускневшую фиолетовую резинку, возвращая её обратно на запястье. — Мне не стоит к нему ехать, — говорит он своему размывшемуся отражению в зеркале. — Потому что я не знаю, захочет ли он меня видеть. Он надевает очки. Его отражение смотрит на него в ответ — усталое, молчаливое. Казуя проводит рукой по растрёпанным, уже отросшим волосам и выходит из ванной, выключая свет.

⚾

Он получает звонок от Альвареса в первый вторник ноября, как раз когда готовит на плите куриное рагу. — Эй, Кей, — говорит Альварес, звуча при этом и рассеянно, и торопливо. — Майклсон сказал, что ты остался тут, чтобы познакомиться с питчерами, которых мы заманиваем? — Да, я ещё здесь, — отвечает Казуя. Он кладёт деревянную ложку поперёк кастрюли и переходит к дальнему столу. Хватает чек с заправки, переворачивает его, берёт одну из ручек, что случайно прихватил из офиса AT&T, и подносит к бумаге. — В какое время нужно, чтобы я подошёл? Альварес усмехается: — Прости за такой короткий срок, но тебе подойдёт завтра после обеда, в час? Казуя откладывает ручку. — Подойдёт, — говорит он. — Форма тренировочная? — Да одевай что хочешь, межсезонье же, — отвечает Альварес. — Но ловить мяч мы тебя точно заставим, так что костюмы обольстителя оставь дома. Казуя морщится, глядя на чистую сторону чека. — Я понял, — говорит он. — Костюм не надену. — Моя жена и так считает тебя слишком красивым, — шутит Альварес. — Я тебя на работу зову, чтобы ты меня не раздражал тем, что слишком хорошо выглядишь! Казуя возвращается к рагу и размешивает плёнку из куриного жира, образовавшуюся на поверхности бульона. Его бабушка всегда снимала её, но ему нравится вкус. Диетолог команды об этом не узнает. — Буду в час, — говорит он. — В трениках. — Отлично, — отвечает Альварес, снова посмеиваясь. — Увидимся. Казуя старается не зацикливаться на догадках, каких именно питчеров клуб собирается привлечь. Он помнит, как Майклсон упоминал пару перспективных школьников, но до основного состава им далеко. Скорее всего, это кто-то из Центральной или Южной Америки, или с Кубы, а сейчас оттуда столько новых игроков, что у Казуи ещё не было времени проанализировать всех и понять, кто лучше впишется под его стиль ведения игры. Пока он раскладывает половину готового рагу по пластиковым контейнерам для заморозки, он задумывается о чем-то другом — например, о сборах и что делать с растениями, пока он будет в Японии. На следующий день после обеда поле полно знакомых лиц из персонала, но Казуя не может припомнить их имён. Он выходит из-под трибун на скамейку, толкая тяжёлую металлическую дверь, ведущую в раздевалки, кидает свою сумку с экипировкой на лавку и подтягивает пояс спортивных штанов. — Эй! Миюки! — Курт жуёт горсть семечек в шелухе и сразу же машет ему рукой. — Рад, что ты пораньше пришёл! — Альварес сказал, что сегодня должны прийти какие-то питчеры, — Казуя подходит к нему. — Хочу с ними познакомиться. — Познакомиться? — Курт выглядит слегка озадаченным, а потом усмехается, и в морщинах вокруг его глаз проступает озорство. — А, значит, он тебе вообще ничего не сказал о том, кого сегодня приведёт? — Нет, — отвечает Казуя, открывая бутылку Gatorade, которую прихватил из холодильника в раздевалке после переодевания. Синий цвет, и он до сих пор не может понять, что вкус должен напоминать, кроме сахара. — Кто-то известный? Улыбка Курта становится шире, он почесывает начинающую пробиваться седину в щетине. — Что-то вроде того. Сделав длинный глоток из бутылки, Казуя поднимает обе брови. — Ну, надеюсь, это питчер, с которым я смогу поладить, — шутит он, хотя на самом деле с характером питчеров у него не было проблем со времён школы, когда он пытался понять Танбу. — Будет весело… Он обрывает фразу, услышав громкий, шумный, до боли знакомый голос, пока Альварес выводит кого-то из тоннеля стадиона прямо на поле. У Казуи пересыхает во рту, и он слышит, как сердце бьётся глухо и тяжело, громче ревущей толпы на домашней игре в Сан-Франциско. Пластиковая бутылка становится скользкой в ладонях, он сжимает её сильнее, чуть не сминая, и часто моргает, пытаясь прогнать солнечные блики, убедиться, что это не иллюзия. На нём ярко-жёлтая футболка Ханшина с длинными рукавами, закатанными выше локтей, и та же выцветшая кепка с логотипом Сейдо, надетая набок. Он высокий, широкоплечий, руки и лицо загорелые и покрыты веснушками, такой же красивый, каким Казуя видел его в последний раз. Он там, смеётся, одной рукой держит спортивную сумку с логотипом Tigers, другой оживлённо жестикулирует, объясняя Альваресу что-то на лёгком, быстром английском, улыбка сияет во весь рот, глаза сверкают ярче калифорнийского солнца. — О, — выдыхает Казуя, и где-то на фоне слышит смех Курта, пока он неотрывно смотрит на Савамуру. Сладкий вкус во рту становится приторным, жидкость перекатывается в животе. — Это… И тут Савамура поворачивается, их взгляды встречаются с пятнадцати метров, и у Казуи словно земля уходит из-под ног. А может, думает он, мир и так стоял криво все эти месяцы, даже годы, и только сейчас встаёт на место, потому что Савамура стоит перед ним на поле Сан-Франциско Джайентс, и оба они — наконец-то там, где должны быть. Казуя не позволял себе надеяться на это, даже думать о такой возможности всерьёз. После молчания со стороны Савамуры он уже решил, что шансов нет, списал всё на «не в этом сезоне», не желая снова грезить о нём без приставки «когда-нибудь». Один шанс из сорока двух казался одним из миллиона, потому что Казуя никогда не был склонен переоценивать. Но… вот он. Они оба здесь. Казуя чувствует, как колени норовят подогнуться. — Ну что, Савамура, — говорит Альварес, останавливаясь у самого выхода со скамейки запасных, выводя Казую из ступора. Сладковатое послевкусие Gatorade застряло в горле, когда он выходит на поле, останавливаясь в паре шагов от Савамуры. — Готов бросать? — Я всегда готов бросать! — выкрикивает Савамура, и остальные сотрудники, собравшиеся вокруг, чтобы разглядеть его воочию, смеются. Уэмацу отвлекается от разговора с каким-то питчером из младшей лиги у сетки и кивает Казуе с поднятым большим пальцем. Казуя моргает, до самого нутра потрясённый, и возвращает взгляд на Савамуру с натянутой ухмылкой. — Не раньше, чем ты разогреешь своё плечо, идиот. — Я знаю! — Глаза Савамуры расширяются от того, с какой лёгкостью Казуя говорит по-английски, и в них мелькает что-то острое, как осколки стекла, пока он облизывает потрескавшиеся губы. — Так ты будешь ловить для меня, да?! — Ради этого ты здесь, — говорит Альварес, вставая между ними и кладя руки им на плечи с привычной уверенностью. — Казуя отведёт тебя в раздевалку, переоденешься из джинсов, а потом посмотрим, как вы сработаетесь теперь, после всего этого времени. Сначала дадим вам обоим размяться, пока Бочи и Мюленс заканчивают в офисе. И хочу ещё Бобби сюда подтянуть, если он на месте. Казуя молча кивает, следуя указаниям Альвареса, не отводя взгляда от Савамуры, вглядываясь в каждую мелочь на его лице, изменившуюся с последней встречи. А лицо — всё то же. По-прежнему не пользуется солнцезащитным кремом. Волосы подстрижены короче, но всё так же вьются у ушей из-под кепки. Савамура гулко выдыхает, улыбка остаётся такой же твёрдой, уверенной. Он тоже не сводит с Казуи глаз, будто боится, что момент рассыплется, стоит им моргнуть. — Звучит идеально, — говорит он, и ресницы дрожат под холодным ноябрьским ветром. — Отлично! — Альварес хлопает в ладони, и Савамура, наконец, переводит взгляд на него, в тот момент, когда Альварес поворачивается к Казуе. — Кей, ты же не против присмотреть за своим старым напарником, да? — Нет, конечно. — Голос Казуи звучит удивительно ровно, хотя внутри он — сплошной гул, дрожь и болезненная, почти удушающая надежда. Он кивает в сторону скамейки. — Сюда, Савамура. Он идёт впереди, спускаясь по ступеням к двери внутрь. Его шаги громко отдаются на плитке, скрипят шипами, пока он ведёт Савамуру по коридору к раздевалкам. Шаги Савамуры в кроссовках тише, но почти в такт Казуе. Сердце Казуи колотится, в голове звенит, голова кружится от неожиданного появления Савамуры, а натянутое напряжение в теле делает каждый шаг похожим на натягивание резинки, другой конец которой остаётся где-то там, на поле. На питчерской горке. — Ты здесь, — выдыхает Казуя, как только они оказываются за двустворчатыми дверями раздевалки. — Ты… ты правда здесь. Часть его, да что уж там, почти весь он до сих пор чувствует, что это сон. Почти год — однострочные заметки, горшечные растения и снова тишина. Казуя уже почти смирился с тем, что никогда больше не услышит голос Савамуры лично, после того как оставил его тогда у входа в метро, а удалённое сообщение от Савамуры стало финальной точкой без настоящего прощания. Возможно, он бы это заслужил, если бы Савамура так и не заговорил с ним снова. Возможно, он это заслужил. Он должен сказать это снова, чтобы сделать реальнее: — Савамура, ты здесь. В раздевалке они одни — межсезонье, но в любой момент кто-то может зайти, особенно в день тренировок для питчеров. Но Казуя даже не может заставить себя об этом волноваться. — Я здесь! — твёрдо отвечает Савамура, и Казуя, наконец, разворачивается к нему лицом. Улыбка Савамуры становится мягче, почти неуловимо касается уголков губ, но в его взгляде нет ни капли мягкости — он смотрит на Казую с абсолютной сосредоточенностью. — Савамура Эйдзюн в Сан-Франциско! — Его голос гремит в пустой раздевалке, как хлопок закрывшейся двери. Казуя роняет наполовину пустую бутылку, она с грохотом падает на пол, а он в тот же момент хватает Савамуру за предплечье и тянет его глубже в комнату, к своему шкафчику, не останавливаясь, пока они не оказываются прямо перед ним. — Ты здесь, — снова говорит он, не отрываясь от него взглядом. Савамура смотрит в ответ. — Ты уже говорил это, Миюки Казуя! Скажи что-нибудь ещё! — Просто… я не думал, что ты… — Казуя задыхается. — Ты действительно приехал. Я… я думал, что ты не приедешь. Глаза Савамуры расширяются. — Но ты же дал мне знак! — Его голос срывается. — Ты дал мне много знаков, и все они говорили прийти к тебе! То последнее сообщение, которое я отправил тебе в прошлом году! Разве ты не помнишь, что там было? Казуя не может оторвать взгляда от Савамуры: как он прикусывает нижнюю губу, как цвета его глаз меняются каждую секунду, переливаясь. — Я удалил то сообщение, — тихо говорит он и чувствует, как мышцы в руке Савамуры напрягаются, а потом вновь расслабляются. — Я даже не открыл его. На этих словах Савамура вздрагивает, и Казуя этого не хочет. Он больше не хочет причинять ему боль — особенно тем, чего сам не в силах признать, — поэтому сжимает его руку крепче и тянет его чуть ближе. — Нет, не надо… я… — Он глотает, грубо, тяжело, пытаясь выговорить то, что обычно держит внутри. — Это эгоистично, но я знал: если прочту, будет больно. А всё и так уже было достаточно больно. Казуя чувствует себя уязвимым, оголённым, и ему хочется отвести глаза, уткнуться взглядом в стену за спиной Савамуры, но он не делает этого. Он ждёт. Каждый вдох тянется, как секундная стрелка на часах, отмеряя молчание. Он едва успевает среагировать, когда Савамура резко вырывает руку из его хватки, роняет свою сумку на пол и вместо этого хватается за его ладонь, переплетая их пальцы. — Тогда позволь мне сказать тебе сейчас, что там было! Казуя смотрит вниз, на их сцепленные руки, на шершавость мозолей, как идеально они подходят друг к другу. — Это… — Там было, — продолжает Савамура, — что я ни за что не позволю этому дурацкому прощанию у станции метро стать твоим последним знаком для меня! — Он дрожит, Казуя это замечает, и это нормально, потому что сам он тоже дрожит. Чудо, что они вообще способны держаться друг за друга вот так. — Что я буду ждать другого знака. Когда ты захочешь его дать. Когда… — Он запинается. — Если ты когда-нибудь будешь готов. Сердце Казуи останавливается, сбивается, снова начинает биться, а его мир, становившийся чуть более серым с каждым разом, когда он отталкивал Савамуру, вдруг наполняется цветом. — Я… Но Савамура ещё не закончил. Его взгляд всё так же цепко удерживает Казую на месте, и Казуя думает, что эти глаза — самый яркий цвет из всех, которые он знает. — Разве всё это не было знаком для меня, Казуя? — Савамура прижимает их сцепленные руки к своей груди, туда, куда когда-то Казуя положил перчатку и усмехнулся; когда впервые произнёс слово «партнёр» и вложил в него лишь половину смысла. — Играть за эту команду, выбрать номер «1», прислать мне те растения из дома твоих бабушки с дедушкой… Разве это не был знак, чтобы я увидел? Казуя делает шаг еще ближе, сокращая между ними расстояние. Он чувствует на лбу неровное дыхание Савамуры, и чуть сильнее запрокидывает голову. — Савамура, как ты вообще можешь… — Он обрывает себя, беспомощно всматриваясь в лицо Савамуры и находя там только ту самую искреннюю прямоту, что сопровождала каждый их разговор. — Я думал, что ты не можешь всё ещё… — Я никогда не забуду наши номера, Миюки Казуя! — отзывается Савамура и сжимает его руку. Казуя ощущает, как что-то внутри него отзывается тем же сжатием — где-то в сердце. Савамура на мгновение прикусывает нижнюю губу, блестящую и влажную, и, не отводя взгляда, упрямо продолжает: — Я всё… я всё надеялся. С тех пор как ты не подписал контракт с Йомиури, я надеялся, что, может, раз ты пришёл сюда и выбрал именно это предложение, из всех тех, что наверняка у тебя были… — Он прерывает себя судорожным вздохом, и теперь Казуя чувствует его дыхание уже на щеках, на переносице. — И потом ты… Ты выбрал номер «1», Казуя, и я просто не мог читать это иначе, как… как знак, что ты снова на моей стороне! Я смиренно прошу, чтобы ты принял меня в свою команду на всю оставшуюся карьеру! — Что ты снова делаешь себя моим асом, как я просил тебя! Конечно, думает Казуя рассеянно, и где-то внутри, как подсолнух в их не таком уж и бесплодном саду, прорастает счастье, высокое и гордое, устремлённое к солнцу. Казуя ведь никогда не сомневался, что Савамура сможет прочесть его знаки, несмотря на всё, что он сам так и не сказал, не сделал. Никто больше никогда не узнает его так, как Савамура. И Казуя не хочет, чтобы кто-то ещё знал его так. Сомневался он в другом: что Савамура вообще станет следовать этим знакам. Что он доверяет ему достаточно, чтобы подать чендж-ап прямиком в зону удара бэттера. И всё же Савамура здесь. Он снова делает ставку на Казую, и на этот раз… На этот раз Казуя не ошибётся с выбором. — Ты… — Казуя думает о своей майке, о том, как номер «1» на спине, когда он выбирал его, казался ему криком через океан, криком, который Савамура, возможно, никогда не услышит. — Ты был так уверен, да? Какая самоуверенность, Савамура! — Сколько раз мне нужно повторять тебе, Придурок-семпай, это не самоуверенность! Это уверенность! Но! — Савамура делает дрожащий вдох. — Но? — переспрашивает Казуя, чувствуя, как под их сцепленными руками бешено бьётся сердце Савамуры. — Если всё это не было знаком для меня, Миюки Казуя, ты должен сказать мне об этом прямо сейчас! — Голос Савамуры срывается, дрожит. — Если ты не имел в виду всё это — и жёлтые шнурки на перчатке, как у Ханшина, как у шмеля, — тогда скажи мне честно! — Его слова застревают где-то в горле, и он просто сверлит Казую взглядом, а Казуя снова напоминает себе, что это не сон. Что он не выдумал этот момент. Савамура здесь. Прямо здесь. И Казуя хочет, чтобы он остался. — Савамура, — произносит он, и голос его дрожит, срывается. Это неловко, будто он вот-вот расплачется. Возможно, так и есть — он чувствовал себя таким пустым так долго, а Савамура рядом, всё такой же яркий, слишком яркий, чтобы быть правдой, слишком много для того, чтобы Казуя верил, что заслуживает его. И от этого ощущения, что он снова наполняет его до краёв, хочется задохнуться. — Ты тогда сказал… Сказал, что если мы оба окажемся здесь, ты попросишь меня… Воспоминание встаёт перед глазами, всё такое же золотистое, как и всегда: Савамура стоит посреди сувенирного магазина «Сан-Франциско Джайентс» с подписанным мячом в руке и без тени сомнения в голосе предлагает Казуе всё. Казуя тогда подумал, что это просто красивая мечта, несбыточная, потому что жизнь до Савамуры научила его не верить. — Всё… всё ещё в силе? Савамура едва слышно перехватывает дыхание. Казуя облизывает пересохшие губы, ждёт. Тишина между ними оглушает, звенит так, что будто давит на уши. Он цепляется за мельчайшие движения руки Савамуры в своей — шершавую кожу пальцев, задевающую такую же шершавую кожу Казуи. Чувствует каждое его дуновение там, где тыльная сторона его руки покоится у груди Савамуры. Где-то сбоку в бедро впивается сумка с экипировкой. — Ты подлый ублюдок, — негромко говорит Савамура в эту жадную, голодную тишину, но тут же набирает привычный напор. — Не умеешь говорить комплименты и почти никогда прямо не говоришь, что думаешь! — Именно, — Казуя вызывающе поднимает подбородок. — Всё тот же тип с мерзким характером, которого ты всегда знал. Грубый, манипулятивный и, если уж составляешь список, ещё и люблю выводить людей из себя. Глаза Савамуры светятся, когда он смотрит на Казую. Он не отступает ни на сантиметр. Впрочем, он и раньше почти никогда не отступал, даже перед самыми уродливыми сторонами Казуи, так что Казуя и сам не понимает, почему вздрагивает, когда Савамура вдруг хватает его вторую руку и точно так же сжимает её между ними. — Ты разбивал мне сердце! — наконец продолжает Савамура, и грудь Казуи болезненно сжимается, словно эти слова в одно мгновение разрывают его рёбра, выставляя всё нутро под взгляд Савамуры, который палит до самого дна. — Снова и снова! — выдыхает тот дрожащим голосом. Казуя сам делает судорожный вдох, собирая в себя все осколки сожаления и печали, что давно осели у него в желудке и в пустых закоулках снов. — Прости. — Простое «прости» кажется ничтожным. Недостаточным. Но это всё, что у него есть. — Прости, что я не смог… Быть больше. Быть готовым. С самого начала быть тем, кто мог бы любить Савамуру так, как тот заслуживает. Казуя искренен во всём этом, и не говорит ни слова, потому что на языке всё это звучит жалкой отговоркой. — Мне было страшно. Он пытается выдернуть руки, но Савамура не отпускает. — Ты уже говорил мне это, — отвечает Савамура. — Я знаю, что ты боишься потерять бейсбол! Казуя качает головой: — Дело не только в этом! — Он сосредотачивается на тепле рук Савамуры, чтобы удержаться. — Да, я боялся потерять бейсбол… Но больше всего я боялся, что после этого потеряю и тебя. Потому что я… — Он быстро моргает, пытаясь прогнать влагу из глаз. — Я никогда не умел быть близким с людьми. Я, в основном, состою из недостатков, ты ведь знаешь это? Я изменился кое в чём, но никогда не стану таким, как ты! Я не умею, как ты, просто верить, что всё сложится. Потому что в моей жизни раньше так не бывало! И когда ты вдруг врос в меня, оказалось, что теперь у меня вдвое больше того, что можно потерять. И казалось безопаснее держаться за бейсбол — ведь я был уверен, что рано или поздно ты устанешь от меня, и тогда у меня не останется ничего! — Ему снова не хватает воздуха, лёгкие горят. — Я так долго готовил себя к тому, чтобы быть одному. А потом появился ты… и заставил меня нуждаться в тебе. И это было страшно. До сих пор страшно — как сильно я хочу тебе доверять. — Тогда доверься мне! — выкрикивает Савамура, и голос его отдаётся эхом в пустой раздевалке. — Я останусь! Я тоже доверяю тебе, Казуя! Ты же знаешь это! И плевать, что ты никогда не станешь таким, как я! Я уже люблю тебя таким, какой ты есть! — Голос у него дрожит. — Я знаю тебя, придурок! И это ты, а не я, идиот, если не можешь понять, что я всё равно продолжу любить тебя — хочешь ты этого или нет! Он стукается лбом о лоб Казуи, и боль получается такой резкой, что мгновенно развеивает остатки туманного сна, оставляя Казую неспособным отрицать реальность происходящего. Это самое настоящее, что случалось с ним за долгие месяцы. Он чувствует себя живым так остро, будто гудит от этого, как шмель. Савамура теперь опускает лоб мягче, прижимая его к лбу Казуи. — Ну неужели ты до сих пор не понял?! Тот Миюки Казуя, что стоит передо мной, — это человек, которого моё сердце не может забыть! Внутренним эхом отзываются строки, услышанные когда-то давно: «Разве стоит смотреть на цветы сакуры только тогда, когда они полностью распустились?» — но у этого стиха голос Савамуры, он звучит в перерывах между каплями дождя, как тогда, когда они сидели бок о бок на веранде фермы в Ичиномии, а Савамура смотрел на поля, пожелтевшие от наноханы. Момент хрупкой, совершенной красоты, который длился всего мгновение. Хрупкая надежда, которую Казуя запрятал так глубоко, что сам о ней забыл, вспыхивает в груди, горит, ослепительно горячая, как солнечный свет в глазах Савамуры. — Думаю, с тобой действительно что-то не так, — тихо говорит он, потерянно. Потому что прошло уже столько лет, и только восемь месяцев из всех этих лет были заполнены той радостью, которую Савамура заслуживает. Казуя никогда прежде не чувствовал, что для кого-то может быть настолько важен, что его хотят несмотря ни на что, несмотря на весь груз, что идёт с ним в придачу. — У тебя вкус ещё хуже, чем я думал, Савамура, если из всех мужчин в этом мире ты выбрал меня. — Это не имеет ничего общего с тем, чтобы довольствоваться! — Лицо Савамуры заливает краска, но глаза его не дрогнули, не отвели взгляда. В них всё то же упрямство, с которым он когда-то, в четырнадцать лет, смотрел снизу вверх на громилу Азуму, излучая волны праведного возмущения. — Я видел худшее в тебе, Миюки Казуя! И видел лучшее! И всё, что между этим! И я люблю всё это! Я выбираю всё это! Это без условий, придурок, и навсегда! Я буду рядом! Я пошёл за тобой! Ты — мой бейсбол, моя жизнь, и я не откажусь от тебя, если только ты прямо сейчас сам не скажешь, что я должен уйти! Казуя думает: Савамура всегда был из них двоих смелее. И как же он устал быть тем, кто не может сделать этот шаг навстречу. — Я всё спланировал, — говорит Казуя, и голос его звучит так же громко, как кричал до этого Савамура, хотя он почти шепчет. — Ещё на первом курсе университета, до того как ты снова ввалился в мою жизнь. Я разложил перед собой всю свою будущую карьеру: клуб в Токио, какие рекламные контракты подписывать, чтобы как можно меньше лезли в личную жизнь. — Он снова облизывает губы, и Савамура неотрывно следит за этим движением, словно расплавленная лава разливается по позвоночнику Казуи. — Всё собирался сделать один. — Он осторожно освобождает правую руку Савамуры, и тот позволяет ему это, позволяя Казуе медленно обхватить пальцами изгиб между его плечом и шеей. Кожа там ещё теплее. Он настоящий. Он здесь. — А потом ты последовал за мной — со своими электрическими подачами и ещё более электрической натурой, и ты озарил всю мою жизнь. Ты изменил… — Казуя выдыхает, коротко смеётся и скользит ладонью вверх, обхватывая Савамуру за челюсть. — Ты изменил все правила, шумный ты придурок. — Ты жалеешь об этом? — спрашивает Савамура, мягко прижимаясь к ладони Казуи, сбивая с головы кепку, которая падает на пол. — Хочешь, чтобы я пошёл создавать бэттери с кем-то другим?! Ответ «нет», поднимающийся у Казуи изнутри, совсем не удивителен. — Я ведь уже говорил тебе, — произносит он, вспоминая первый сезон Савамуры в Мэйдзи, когда они стояли вместе в дагауте, а с плеч Савамуры спадала ветровка Казуи, и оба смотрели на алмаз поля, плечом к плечу. — Если бы я мог выбрать питчера, я бы выбрал тебя. Ты… — Он делает глубокий вдох, и его большой палец замирает в уголке губ Савамуры. — Ты — всё, о чём я мог бы попросить. Я бы выбрал тебя. Если бы это зависело от меня. — Сейчас всё зависит от тебя, — говорит Савамура. — Савамура Эйдзюн снова ждёт твоего знака, снова просит тебя выбрать его — так же, как он выбрал тебя! — Ямочка на его подбородке становится заметнее, когда он судорожно сглатывает. — Так что как, Миюки Казуя?! Выберешь меня?! — Его пальцы сжимают руку Казуи ещё крепче. — Выберешь меня — в бейсболе и в своём сердце?! И Казуя снова думает, что не видел никого более сияющего. — Ты окончательный, абсолютный, долбаный идиот, — произносит Казуя, и всё вокруг размывается, затихает, остаются только они двое. — Бейсбол — это и есть моё сердце. — Под его ладонью щека Савамуры шероховата от щетины, когда он проводит рукой вверх. В груди слишком тесно, рёбра как будто сдавлены. — И я с нетерпением жду момента, чтобы выбирать тебя снова и снова. — Он улыбается искренне, криво, по-настоящему. — Похоже, ты обеспечил себе мои услуги кетчера навеки. Улыбка Савамуры медленно распускается, как откровение, с тем же восторгом, как третий страйк в нижней половине девятого иннинга. Он смотрит на Казую с тем же пламенем в глазах. — Миюки Казуя, — говорит Савамура, и сердце у него всё так же в глазах, открытое между ними, с тем же доверием, что и в первый раз. — Ты больше не сможешь забрать свои слова назад! Никогда! — Не собираюсь. И, думаю, даже не смог бы. — Может, Казуя и не заслуживает этого, но он точно знает, так же ясно, как знает каждую подачу Савамуры, что постарается сохранить это, несмотря ни на что. — По какой-то непостижимой причине, — добавляет он, повторяя те самые слова с той первой ночи, когда их первый поцелуй перевернул всю его жизнь, — я бы хотел оставить тебя… Он замолкает, когда Савамура наклоняется ближе, останавливаясь всего в нескольких миллиметрах от его губ. — Можно я тебя поцелую? — шепчет Савамура, будто это действительно снова первый раз. И в каком-то смысле — так и есть. Это первый раз, когда Казуя говорит «да» без колебаний, твёрдо зная, что в этом моменте нет ничего, что он хотел бы изменить. Страх утонул в радости так глубоко, что он почти не слышит, как тот кричит. — Скажи «да», Казуя, пожалуйста, потому что я так долго ждал, чтобы тебя поцеловать, что ни о чём другом уже думать не могу! — Чёрт, Эйдзюн, — отвечает Казуя, и впервые позволяет своему сердцу тоже быть на виду, протягивая его Савамуре в неравном, несправедливом обмене, который всё равно заставляет глаза Савамуры блестеть, — если ты не поцелуешь меня прямо сейчас, я больше никогда, ни за что не буду ловить твои подачи- Савамура срывается с тихим сдавленным звуком в горле и бросается вперёд, вжимая Казую в металлические шкафчики с грохотом, прижимая губы к его губам. Замок от ячейки впивается Казуе в поясницу, когда Савамура прижимается к нему так близко, что ближе уже невозможно, и Казуя в предупреждение дёргает его за волосы, вырывая из Савамуры хриплый стон, который открывает ему рот навстречу. И прошло так много времени, но Казуя всё ещё помнит, как Савамуре нравится целоваться. Он чуть наклоняет голову вбок, а рукой, запутавшейся в мягких волосах, направляет Савамуру ровно туда, куда хочет, легко проникая языком в его рот. Щетина на лице Савамуры царапает кожу Казуи, гладко выбритую этим утром, — резкая и чудесная в своём контрасте. Савамура распутывает их руки, одну кладёт плоско на живот Казуи, а другой упирается в дверцу шкафчика, удерживая его на месте, прежде чем облегчённо выдохнуть прямо в его рот, будто погружаясь в горячую ванну, позволяя каждому напряжённому мускулу расслабиться в этом поцелуе. Он такой большой, такой огромный сейчас, накрывает Казую своим телом, вдавливает его в металл, и Казуя так скучал по этому, что теперь дрожит, снова обретя это. Всё сужается до них двоих, как будто мир исчезает, пока они делают вид, что переучиваются тому, что никогда не забывали. Савамура тяжело дышит каждый раз, когда Казуя отстраняется за воздухом, а его зубы мягко скребут по губам, щекам и подбородку Казуи, когда он снова наклоняется, чуть сбиваясь с центра. Казуя чувствует, как сердце Савамуры бьётся в такт с его собственным там, где их груди соприкасаются, и это заставляет его целовать Савамуру ещё настойчивее, заставляет хотеть вжаться в него так, чтобы остаться там, пока их сердца не начнут биться в унисон. Савамура — надёжное, жаркое, крепкое тепло напротив него, он каким-то образом умудряется придвинуться ещё ближе, прижимая свои бёдра к Казуе, пока его язык скользит вверх, за зубы Казуи. Ладонь на животе Казуи скользит под свитшот и майку, сжимая голую талию, и у Казуи дёргается член от контраста — жара прикосновений Савамуры и прохлады металла, вдавливающегося в поясницу. — Нам стоит остановиться, — бормочет Казуя, отстраняясь немного, но слова сливаются, и он знает, что Савамура их не разберёт. Он пытается повторить, но Савамура вцепляется зубами в его верхнюю губу, и Казуя снова тонет в горячем, влажном поцелуе, когда язык Савамуры обвивает его. Руки Савамуры обхватывают Казую за бёдра, будто он собирается приподнять его повыше, прижать к шкафчику, чтобы легче дотянуться до губ, и Казуя снова толкает его, дыша тяжело, пульс стучит так быстро и громко, что заглушает мысли. — Нам нужно остановиться, Эйдзюн, — стонет он, снова дёргая Савамуру за волосы для акцента, вырывая у того низкий стон. — Ты… Он наклоняется вперёд, чтобы снова поцеловать Савамуру, потому что тот смотрит на него с приоткрытым ртом, мягко, будто растаяв. Но когда Савамура пытается забрать больше, Казуя снова отстраняется и прижимает два пальца к его губам, как знак на двухшовную подачу в центр пластины. — Тебе нужно переобуться в бутсы, а потом ты будешь подавать мне, — он облизывает уголки губ, и там — вкус Савамуры. Казуя сглатывает, когда глаза Савамуры вспыхивают жаром. — Я хочу, чтобы ты подавал мне. Нам нужно всё отработать. Ты стал халтурить с высокими номерами. — Казуя, — с жалобной ноткой произносит Савамура, уже сдаваясь, легко целует подушечки его пальцев, прежде чем отступить и освободить Казую из своей ловушки. Савамура стоит перед ним, раскрасневшийся и идеальный, волосы ещё более волнистые без привычной длины, утяжеляющей их. — Я хочу подать тебе каждый номер, который у нас есть. — Ага, — отвечает Казуя, ощущая тяжесть собственного наполовину возбужденного члена. — А я хочу их все поймать. — Он проводит рукой по волосам, и Савамура следит за движением. Казуя снимает с запястья фиолетовую резинку для волос и протягивает ему. — Поможешь завязать? Савамура удивлённо смотрит на резинку, а потом берёт её, их пальцы касаются друг друга. — Я ведь тебе её дал, — говорит он. Казуя поворачивается к нему спиной. — Последняя из упаковки. — Я куплю тебе новые. — Савамура зарывается пальцами в его волосы, привычно расчёсывая пряди, и завязывает их в простой узел на макушке, аккуратнее, чем у самого Казуи когда-либо выходило. — Ты снова отрастил волосы, когда тебя вызвали в основной состав. Казуя смотрит в свой шкафчик. — Да, — отвечает он. — Это был… — Ещё один знак для меня, — говорит Савамура с уверенностью в голосе. — Ты действительно хочешь, чтобы я был здесь. И прежде чем Казуя успевает что-то ответить, он обвивает руками его плечи, прижимая к своей груди. Так близко Казуя чувствует запах масла для перчаток, травы и шампуня из гостиницы. — Миюки Казуя, я переоденусь в тренировочную форму, а потом мы снова будем бэттери, — шепчет Савамура, его губы едва касаются скулы Казуи. — Но после этого я хочу целовать тебя ещё, и говорить с тобой ещё. — Вот так, значит? — спрашивает Казуя, поворачивая голову ровно настолько, чтобы видеть Савамуру краем глаза, размыто, потому что он вне зоны зрения очков. — Бейсбол, поцелуи, разговоры, а потом всё по кругу? Савамура звучит озадаченно, будто Казуя задал глупый вопрос: — А как иначе? Что в этом плохого?! Казуя так легко может это представить. Тренировки с Савамурой днём, иногда игра в мяч после, потому что Савамуре всегда мало. Как Савамура будет выглядеть, сидя на краю его кухонной стойки, размахивая ногами, пока Казуя даёт ему попробовать что-то со сковороды. Кровать, которую он купил, наконец станет казаться подходящего размера, а не слишком большой, с Савамурой, развалившимся у него на животе, читающим мангу, пока Казуя пытается делать записи, а сам лишь смотрит, как солнечный свет ложится на волосы Савамуры. — В этом совершенно нет ничего плохого, — отвечает Казуя, и с лукавой улыбкой бодает Савамуру локтем в живот, чтобы тот отлип от его спины. — Почему так долго? — ворчит Курт, когда они возвращаются на поле, а Савамура уже успел переодеться в тренировочную форму и сменить кроссовки на бутсы. — Прошло пятнадцать минут! Я уж думал, придётся поисковую группу за вами отправлять. Тогда они нашли бы кое-что занятное, думает Казуя, дёргая воротник свитшота и задаваясь вопросом, не покраснело ли лицо от того, как щетина Савамуры тёрлась о кожу. — Извините, — говорит Савамура. — Я так давно не видел Миюки Казую, что отвлёкся! На нём явно тренировочная форма Ханшина, выстиранная столько раз, что чёрная полоса на рукавах джерси поблёкла до тёмно-серого, особенно заметного на фоне чёрной компрессионной футболки. Он выбегает вперёд, вверх по ступеням и на поле, сжимая перчатку в одной руке. — Но я быстро разогреюсь! Усмехнувшись, Казуя достаёт кетчерскую перчатку из сумки, делает пару быстрых подворотов на штанах, чтобы они стали короче, и выходит следом из дагаута. — Вид у тебя такой довольный, — Курт усмехается, когда Казуя выходит на поле, бросая ему мяч. — Рад, что нам удалось сделать для тебя сюрприз, Миюки, не говоря, что он приедет. — Да-да, — говорит Казуя, поднимая руку и ловя лёгкий бросок. — Дай-ка я его разогрею и посмотрю, как у него сейчас с Номерами. Лицо Савамуры озаряется. — Шесть из них Охаяши не любил ловить! — Он натягивает перчатку, а потом поднимает руку, прося мяч. — Миюки Казуя, ты обязан поймать их все! Казуя крутит мяч в руках, пальцы легко скользят по швам, прежде чем он бросает его Савамуре. Тот ловит мяч на лету, даже не глядя, а затем отворачивается и уходит дальше на поле. — Подожди-подожди, у него шесть подач, которые он не использовал? Сколько вообще у него хватов? — Курт выглядит потрясённым. Большинство людей реагируют так же, когда сталкиваются с невероятным талантом Савамуры, отточенным до безупречности годами и годами тренировок и полностью подчинённым его контролю. — Сейчас семнадцать отчётливо различимых, вполне пригодных подач, — отвечает Казуя с усмешкой, наблюдая, как Савамура идёт к пустому холму на стадионе AT&T. — И у каждой ещё есть несколько вариаций. Ещё есть подача с замахом кисти назад, перекрёстный слайдер… — Он с силой вбивает кулак в ловушку перчатки. — И есть ещё парочка, над которыми мы так и не успели поработать до конца. Курт молчит пару секунд, рот приоткрыт, морщины на лице разглаживаются, а потом он улыбается Казуе и натягивает козырёк бейсболки пониже, чтобы солнце не слепило глаза. — Теперь я понимаю. — Понимаешь что? — Почему тебе всегда было немного… разочаровывающе ловить мячи у тех парней, что были у нас. — Он кивает в сторону Савамуры. — У тебя был доступ ко всему этому разнообразию, а потом тебе приходилось иметь дело с парнями, у которых было всего два-три типа подачи. — Дело было не только в этом, — говорит Казуя, глядя, как Савамура наклоняется, обхватывая руками лодыжки и растягивая подколенные сухожилия. Когда тепло привычно собирается в животе, остатки возбуждения, которое он ещё не успел до конца заглушить, он быстро возвращает взгляд обратно к Курту. — Для питчера вообще нормально иметь всего несколько подач. — Он щурится, жалея, что не надел спортивные очки. — Дело ещё в том, как он следует моим знакам. — Он сжимает свою бросающую руку с ногтями, выкрашенными в жёлтый, и мысленно перебирает все знаки, что не использовал уже много лет. — Он не отказывается от моих указаний, даже если не понимает, почему я прошу то или иное. Только если думает, что я его жалею или пасую. — Казуя усмехается, и в его голосе слышится лёгкое головокружение. — Питчер, который мне так доверяет? Это даёт мне возможность рисковать, как мне хочется. — Его хотят несколько других команд, — говорит Курт. — Его агент намекал, что четыре команды проявляют к нему постоянный интерес. Питчеры вообще не как игроки на других позициях. Команды могут легко перетасовать состав, чтобы заполучить нужного питчера в буллпен, ведь можно иметь больше одного стартера. — Он выберет меня, — говорит Казуя, сам удивляясь своей уверенности, и когда брови Курта поднимаются, он поправляется: — Он выберет «Джайентс». — Думаю, ты всё-таки имел в виду первое, — отвечает Курт, усмехаясь во весь рот. — Ты звучишь чертовски уверенно. Казуя никогда в жизни не был так уверен. Он снова смотрит на Савамуру, который теперь вращает руками, разминая плечи. Пальцы у него чешутся, и он машинально делает шаг вперёд, в сторону домашней базы. — Ну, — говорит он, и следующие слова кажутся окончательными, как истина, которую невозможно опровергнуть, — он же здесь, не так ли? — Тут ты прав, — отвечает Курт. — Давай, иди. — Мм? — Казуя отрывает взгляд от Савамуры и смотрит на Курта, чья улыбка расползается всё шире. — А то тебя, глядишь, разорвёт на части, если ты не пойдёшь ловить для этого парня, — кивает Курт в сторону Савамуры. — Так что вперёд. — Ага, — говорит Казуя, тоже улыбаясь, — спасибо. Он трусцой преодолевает несколько метров до домашней базы и останавливается. Савамура уже закончил растяжку, поднимает мешочек с канифолью, оставленный на холме, и подбрасывает его в воздух, покрывая пальцы бросающей руки белой пылью, прежде чем вынуть мяч из перчатки. — Ои! — кричит Казуя через всё расстояние между ними, и Савамура поднимает взгляд. Его губы чуть раздвигаются, когда он видит, как Казуя расставляет ноги пошире и опускается в стойку кетчера, держа ловушку прямо перед грудью. — Кинь мне пару лёгких, разомнём твоё плечо! — Сколько ты дашь мне бросить, Миюки Казуя? Сколько захочешь, думает он, но глаза сужает. — Сегодня я щедрый, так что дам тебе больше десяти, чтобы мог меня впечатлить. — Их вообще-то больше десяти! — Савамура выставляет мяч прямо перед собой, как вызов. — Не гони, Миюки Казуя, жадный ублюдок! — Ты что, хочешь, чтобы я ловил, пока рука не отвалится? — дразнит Казуя. Савамура меняет стойку, поднимает ногу, и мягко бросает мяч прямо в ловушку Казуи. Мяч ударяется о перчатку с лёгким глухим звуком. — Если повезёт! Казуя возвращает мяч обратно, а в это время Альварес и Мюленс спускаются по трибунам и усаживаются чуть левее от защитной сетки, чтобы иметь хороший обзор на каждый бросок. — Да-да, — говорит Казуя. — Как скажешь. Савамура вертит мяч в руке, меняя хват, не отводя взгляда от глаз Казуи. — Можешь притворяться сколько хочешь, но теперь я знаю! Казуя сдвигается вправо, потому что уже по тому, как сузились глаза Савамуры, как блеснули они, словно у хищника, по тому, как нога вгрызается в грунт, он понимает, какую подачу тот собирается бросить. — И что же ты знаешь? — Что ты хочешь ловить для меня так же сильно, как я хочу бросать тебе! — Его нога поднимается выше, он встаёт в полноценную стойку питчера, и когда его рука резко идёт вперёд, так быстро, что Казуя даже не успевает полностью отследить движение, прямой фастбол подлетает к перчатке и врезается в неё так сильно, что у Казуи аж ладонь начинает ныть. Любимая подача Савамуры всё такая же захватывающая, как и всегда. — Так что готовься! — Хороший мяч, — тихо говорит Казуя, снова возвращая его обратно. Савамура щурится, поднимая перчатку, чтобы поймать. — Хвали так, чтобы я слышал! Казуя запрокидывает голову и смеётся. — Как всегда командуешь! — Тебе так больше нравится! — Савамура поправляет кепку, оставляя на козырьке белые отпечатки пальцев. — Ну давай, покажи знак, Миюки! «Разве не правильно говорить Миюки-семпай?» — вертится на языке, но он только усмехается и показывает знак на семёрку Савамуры, загибая два пальца. Савамура моргает, а потом улыбается хитро и идеально — нить между ними натянута, как всегда, их мысли сходятся, несмотря на расстояние между горкой и домашней базой. Этот мяч, когда Савамура выпускает его из-за своей закрывающей правой руки, летит над полем с идеальным вращением, красиво ныряет и точно попадает в перчатку Казуи. Вот это, думает Казуя, одно из его любимых ощущений. Идеальный мяч, ровно туда, куда он его попросил. Уже представляет, как будет использовать его в следующем сезоне, сразу после подачи с кистевым замахом, которая заставит бэттера отшатнуться от пластины. Раздаётся громкий, довольный свист, и Казуя отрывает взгляд от Савамуры, чтобы увидеть Майклсона и Бочи, которые появились у стены стадиона. Бочи стоит, скрестив руки, с задумчивым выражением лица, а Майклсон улыбается, уже хлопая в ладоши. — Вот это, — говорит он, — была подача! Савамура раздувается, уже сияя от удовольствия, и Казуя не знает, как он привыкнет к тому, что радость теперь его постоянный спутник, но он постарается изо всех сил. — Ты ещё ничего не видел! — Разве не осталось еще шестнадцать? — шутит Курт. — Я жду! И Казуя ждёт. Он ждал и ждал так долго, что стал жадным. «Со мной всегда будет лучше», однажды сказал ему Савамура, и теперь, столкнувшись с этим безудержным восторгом, Казуя понимает — Савамура был прав. Смеясь, он выпрямляется ровно настолько, чтобы вернуть мяч обратно. — Покажем им перекрёстную, Савамура! — говорит Казуя по-английски. И в ответ по всему полю разносится голос Савамуры: — Оши, оши, оши! — заполняя стадион AT&T его неотразимым обаянием. Они продолжают перекидывать больше часа, пока холодок дня не остаётся в прошлом. На лбу у Савамуры выступает пот, и когда он вытирает его предплечьем, кепка сдвигается назад, открывая влажные волосы. — Ладно, ладно, — говорит Курт, — на сегодня хватит. Казуя кивает, выпрямляется и снимает ловушку. Рука вспотела, он вытирает её о грязные спортивные штаны, колени испачканы землёй от того, как раз за разом ловил «вулканскую» подачу Савамруы. Альварес спускается к ограждению стадиона, облокачиваясь рядом с Майклсоном, и Казуя направляется к ним, пока Курт и Бочи сходятся возле Савамуры. — Ну что, Кей, доволен этим питчером? — спрашивает Альварес. Казуя чешет затылок, уже снова ища взглядом Савамуру. Ему не хочется выпускать его из поля зрения. — Вы не могли привести мне никого лучше, — отвечает он и плотно сжимает губы, чтобы не сказать больше. — Он так настроен на команду, что его агент даже не стал особо торговаться, — говорит Майклсон. — Редко встретишь питчера, который так цепляется за кетчера. — Он шарит в кармане, вытаскивает упаковку никоретты, выдавливает одну жвачку и закидывает её в рот. — Или кетчера, который так цепляется за питчера. — Я знаю его подачи, а он знает мои знаки, — Казуя поправляет очки. — Мы оба максимально используем сильные стороны друг друга. Я… — он снова смотрит на Савамуру, — я лучший кетчер, когда Савамура на горке. — Он пожимает плечами. — Мы хорошая бэттери. — Множество команд MLB следят за вами обоими уже несколько лет, — говорит Альварес. — С тобой в составе и Савамурой, заигрывающим со свободным агентством, мы решили попробовать. Не были уверены, что его агент откажется от сделки с Бостоном, но через пару дней он уже перезвонил и спросил, как скоро может прилететь на просмотр. — Джайентс — любимая команда Савамуры, — Казуя ковыряет ноготь, скалывая лак. — Я и сам учитывал это, когда выбирал команду. Альварес усмехается: — Мне нужно отвезти его обратно в отель, но если найдёшь время, пока он здесь на неделе — попробуй уговорить его подписать контракт, ладно? — Сначала ему нужно приложить лёд к руке, — автоматически отвечает Казуя. Он вдавливает носок бутсы в грунт. — Я сам его отвезу. — Думаю, ему это понравится больше, чем ехать со мной, — соглашается Альварес. — Оставляю его на тебя. — Он смотрит на Майклсона. — Нам ещё надо обсудить пару моментов по обмену Корбинса, если есть минутка. Казуя извиняется и направляется обратно в дагаут. Он бросает перчатку в открытую спортивную сумку и вытаскивает полотенце, чтобы вытереть лицо, усаживаясь на скамью. Сменной одежды он с собой не взял, но дорога домой недолгая, так что он просто достаёт телефон и проверяет сообщения. Ни звонков, ни смс из Японии. Казуя прикидывает, что на другой стороне Тихого океана уже все спят, или почти спят. Интересно, знал ли кто-то, что Савамура прилетает. Вряд ли, думает Казуя. — Альварес сказал, что ты отвезёшь меня обратно в отель. — Казуя резко поднимает голову. Он не заметил, как Савамура подошёл к дагауту, но его шаги громко гулко раздаются, когда тот спускается по стальным ступеням. На плече у Савамуры уже лежит ледяной компресс, тренировочная форма расстёгнута, компрессионная майка снята с одной стороны, смята у шеи, обнажая кожу левой половины тела, где капли пота всё ещё блестят вдоль выступающей ключицы. — Если ты этого хочешь, — отвечает Казуя, откладывая телефон в сторону, чтобы уделить Савамуре всё внимание. — А чего хочешь ты? — Савамура садится рядом, слишком близко для приличия, и ледяной компресс слегка касается плеча Казуи, вызывая дрожь от холода. — Хочу отвезти тебя к себе домой, — отвечает Казуя. — И чтобы ты остался там. Веки Савамуры опускаются до половины, взгляд становится темнее, золотистые глаза блестят из-под густых ресниц. — Хорошо, — говорит он, открывая баночку с эвкалиптовым бальзамом. Казуя забирает её, зачерпывает бальзам двумя пальцами и проводит линию от бицепса Савамуры до середины предплечья. Савамура вытягивает руку, давая ему удобный доступ, а Казуя тщательно втирает бальзам большими пальцами, уделяя особое внимание тем местам, на которые Савамура всегда обращает внимание. — Но тебе всё равно придётся завезти меня в отель за вещами, рано или поздно! — добавляет Савамура. — Завтра, может быть, — отвечает Казуя. — У меня есть лишняя зубная щётка, пока обойдёшься ей. Савамура медленно улыбается — и это не та его солнечная улыбка. Это та, которую он берег для моментов, когда они были вдвоём, в безопасности, в квартире Савамуры, и он уже обдумывал, как разобрать Казую по кусочкам. Казуя вздрагивает, возбуждение, отложенное ради тренировки, возвращается с новой силой. — Тебе не нужно меня уговаривать, Миюки Казуя! Я уже согласился! — Знаю, — тихо отвечает Казуя. — Просто… — он вдавливает пальцы в напряжённую мышцу возле внутренней стороны локтя Савамуры, чуть левее сухожилия. Во рту пересохло. — Мне нужно видеть тебя у себя дома. — Я понимаю, знаешь? — Савамура кладёт правую руку поверх руки Казуи, останавливая его движение. Казуя поднимает взгляд и закусывает губу. Он и не заметил, как лицо Савамуры оказалось так близко. — Мне тоже нужно видеть тебя у тебя дома. Нужно видеть тебя в как можно большем количестве мест, чтобы снова и снова убеждаться, что это всё реально! — Мне тоже, — после долгой паузы отвечает Казуя, впитывая тепло руки Савамуры на своей. — Со мной так же. — Но ведь это реально, правда? — говорит Савамура, отстраняясь и снова копаясь в своей сумке, плечи мощно двигаются под формой. — Как думаешь, мне надо вернуть ледяной компресс перед тем, как мы уйдём? — Можешь считать это частью своего подписного бонуса. — Казуя вытирает руки о бёдра и встаёт. — Готов идти? Савамура хмуро смотрит на него снизу вверх. — Нам разве не надо переодеться? — Только бутсы сними. — Казуя поднимает свою сумку с экипировкой. — Душ у меня дома есть. — Глаза Савамуры снова темнеют, и Казуя делает неглубокий вдох, желая, чтобы они были здесь одни, чтобы он мог поцеловать его прямо сейчас. Жар ползёт вверх по спине, и он отряхивает с ног землю с поля. — Это же не первый раз, когда я еду домой, немного испачкавшись. Савамура тянется и хватает его за край свитшота. — Недалеко ведь? До твоего дома? Казуя облизывает губы, и дыхание Савамуры сбивается. — Ты спешишь куда-то? — Ты же знаешь, что да! — Савамура сжимает пальцы на ткани ещё крепче. — Всё время, пока я подавал тебе, каждый раз, как ты улыбался, я хотел… — Он резко замолкает, опуская руку и сглатывая недосказанные слова, взгляд скользит куда-то за Казую. Казуя оборачивается и видит, как Уэмацу спускается в дагаут. Савамура чуть отстраняется, оставляя между ними ровно столько пространства, чтобы выглядеть просто дружелюбно, а не слишком близко. — Это Уэмацу, — быстро говорит он по-японски. — Наш кетчер в буллпене. — Приятно познакомиться, Савамура. Буду рад работать с тобой, если подпишешь контракт, — отвечает Уэмацу, коротко кивая Савамуре, а затем поворачивается к Казуе, который разворачивается к нему лицом. — Ты знаешь, когда уезжаешь из города? Казуя натягивает подол свитшота, разглаживая складки, оставленные руками Савамуры. — Через две недели. Вернусь только в январе. Савамура возится у него за спиной, и Казуя слышит звук застёгивающейся молнии на его сумке. — Сможешь зайти на следующей неделе? Бочи и Курт хотят провести оценку новых реливеров из низшей лиги, которых мы взяли из «Cincinnati» вместо Кавински. — Взгляд Уэмацу скользит к Савамуре. — Ты тоже можешь прийти, если будешь ещё здесь, — добавляет он. — Может, будет интересно. Казуя прячет руки в карманы. — Конечно, — говорит он с кривой усмешкой. — Позвони мне. Я прихвачу с собой этого шумного парня, если он всё ещё будет в стране. — А почему мне не быть здесь?! — Савамура возмущённо фыркает, встаёт с лавки и обнимает Казую за плечи правой рукой. — Я даже обратный билет ещё не купил! — Он говорит громко, и Казуя чуть отводит ухо в сторону, остро осознавая, как Савамура прижимается к нему всем телом, и как его бедро давит в бок. — Вот это жизнь! — весело замечает Казуя. — Быть свободным агентом — неплохо! — Я недолго буду свободным агентом! Ты же знаешь! — Его дыхание горячее у виска Казуи, запотевает правая линза его очков. — Мне надо забрать вещи из твоего шкафчика, так что скажи мне комбинацию! — Шумный, как всегда, — поддразнивает Казуя, уголки губ поднимаются, даже несмотря на то, как быстро бьётся пульс. — А если я не хочу тебе говорить? Хм? — Не будь занудой! — Савамура шлёпает его по животу левой рукой и оставляет её там. — Давай, скажи, чтобы я забрал свои вещи! — Прости~! — Казуя косит глаза, наблюдая, как Савамура начинает нервничать, и хлопает ресницами. — Я всегда зануда! В следующий раз проси что-нибудь разумное! — Миюки Казуя! — Савамура снова шлёпает его по животу. — Просто— Уэмацу кашляет, и рука Савамуры опускается, его рука соскальзывает с плеча Казуи. Казуя, уже скучая по этому приятному весу, поворачивается к нему и говорит: — 8-15-19-77, Савамура. Комбинация. — Это же день рождения твоей мамы, да? — Казуя изумлённо замирает, а Савамура смеётся над его реакцией, хотя в выражении его лица что-то промелькивает, неприятное, что Казуя не успевает понять. — Я тоже могу что-то помнить! Перестань недооценивать мою память! — С этими словами Савамура толкает дверь и выходит, оставляя Уэмацу и Казую вдвоём в дагауте. — Вы двое ближе, чем я думал, — произносит Уэмацу медленно, с осторожностью. — Твоё лицо, когда ты его увидел… — Я удивился, — спокойно отвечает Казуя. — Не знал, что он здесь. — Приятно видеть тебя улыбающимся. — Уэмацу жмет плечами. — Ты, конечно, парень непростой, тебя трудно понять, но… будет весело… — Он не заканчивает мысль: его смарт-часы пищат, и он поднимает руку, чтобы посмотреть сообщение. — Мне нужно идти. Но я дам знать насчёт следующей недели. — Хорошо, — кивает Казуя, глядя, как Уэмацу неспешно удаляется обратно на поле, искать Бочи. Казуя сменяет бутсы и тоже выходит за дверь, в широкий коридор, ведущий к раздевалкам. Савамура стоит, прислонившись спиной к стене у первых двустворчатых дверей, скрестив длинные ноги в щиколотках рядом со своей сумкой. На нём снова жёлтые кроссовки, а поверх компрессионной футболки он накинул тренировочную джерси, оставив её расстёгнутой, чтобы правильно приложить ледяной компресс к плечу. Он поспешно выпрямляется, слыша шаги Казуи, и тот, остановившись перед ним, замечает, как Савамура тревожно закусывает нижнюю губу. Казуя отмечает про себя эту деталь, а также ту неловкость, с которой Савамура покидал укрытие, и сглатывает. — Савамура… — Это было чересчур, да? — вдруг выпаливает Савамура. — О чём ты? — спрашивает Казуя, наблюдая, как лицо Савамуры искажается в некрасивой гримасе. — То, что я тебя трогал. Слишком для публики, правда? Обещаю, я буду осторожнее, чтобы ты не… — Эти слова бьют Казую прямо в грудь, и он машинально поднимает руку, словно проверяя, не оставили ли они после себя рану. — Нет, — резко говорит он, не дав Савамуре договорить, потому что и это он тоже был должен ему, Савамуре, который никогда не стесняется ради самого себя. — Просто, нет. Брови Савамуры хмурятся. — Нет? Казуя тычет его указательным пальцем в лоб, прямо туда, где собрались морщинки. — Нет, это не было слишком, — говорит он. — И нет, тебе не нужно быть осторожнее. — Он проводит пальцем вниз, по скату носа Савамуры, кожа которого начала шелушиться от солнца. — Я не хочу, чтобы мы возвращались к тому, что было. — Казуя? — Меня можно трогать. Я тебя буду трогать много. — Казуя медленно опускает палец ниже, скользя по губам Савамуры, и останавливается у его горла, чуть натягивая эластичный ворот компрессионной футболки. — В разных местах. Чтобы убедиться, что это всё на самом деле. Савамура выдыхает, расслабляясь. Он обхватывает запястье Казуи. — Тогда возьми меня к себе домой, — говорит он. — Я пытаюсь, — отвечает Казуя, медленно высвобождая руку, не спеша терять это лёгкое прикосновение. — Это ты слишком медлишь. — Я не медленный! — Савамура хватает сумку и закидывает её через плечо. — Это ты слишком долго возишься, Миюки Казуя! — Идём, я покажу, где припарковался. — Конечно, я пойду за тобой, — говорит Савамура, и в его голосе звучит такая решимость, что спорить бессмысленно. — В этом тебе сомневаться не стоит. Казуя слегка толкает его плечом. — И тебе не стоит сомневаться во мне, — отвечает он. — Больше нет. — А что изменилось? — спрашивает Савамура, шагая рядом с Казуей к машине. — По сравнению с тем, как было раньше? — Я был не готов к тебе, — тихо признаётся Казуя, сжимая кулаки в карманах. — Я вообще ни к чему не был готов. Столкнувшись с кем-то вроде тебя, я сразу чувствовал себя проигравшим. Савамура осторожно суёт руку в его карман, нащупывает пальцы, и Казуя разжимает ладонь, позволяя им переплестись, скрытым от посторонних глаз. Ладонь Савамуры на этот раз влажная, но Казуя не отпускает. — А теперь уже не так? — Именно, — отвечает Казуя, но больше ничего не поясняет, только выпускает руку Савамуры, когда они входят на парковку, чтобы достать ключи. Он ожидал, что Савамура снова начнёт допытываться, но вместо этого слышит: — Ты научился водить машину? Они уже оба сидят в машине Казуи, Савамура пристёгивается и тут же начинает переключать сохранённые радиостанции, даже не спросив разрешения. — Совсем нет, — сухо отзывается Казуя, снова нервничая, пока переводит автомат в режим движения. — Подумал: заведу и посмотрю, что получится. — Миюки Казуя! — возмущённо хмурится Савамура, когда Казуя выезжает с парковочного места и уверенно прокладывает путь к выезду. — Когда успел научиться?! — Немногим позже, как ты уехал из дома в Ичиномии, — отвечает Казуя, отбивая пальцами ритм на руле, когда они сворачивают на улицу. — Дед меня учил. — Он бросает на Савамуру взгляд — у того лицо заметно смягчилось, и от этого у Казуи в животе что-то тянет. — Даже позволял мне тренироваться ездить по встречке… хоть потом и жалел, что продлевает свои мучения. — Нельзя же быть хорошим во всём! — фыркает Савамура, а потом великодушно добавляет: — Но водишь ты не так уж плохо! — Вот уж комплимент! — губы Казуи дрогнули. — Сейчас я не ужасен, согласен. Лучше бы тебе не знать, что было раньше, в Сакраменто. — Сложно было? Привыкнуть, что всё наоборот? — Савамура подаётся вперёд, вглядываясь в дорогу. — В Японии я почти не водил, так что, думаю, там бы у меня теперь больше проблем возникло, чем здесь. — Казуя останавливается на красный свет. — Скорее сам факт, что у меня мало опыта за рулём, был проблемой. Я даже отдельный курс прошёл, чтобы получить калифорнийские права. — Думаю, у меня тоже уйдёт время, чтобы привыкнуть, — задумчиво произносит Савамура. — Когда перееду сюда, я имею в виду. Это его «когда», сказанное так буднично и уверенно, словно глоток горячего чая в промозглый вечер, пробирает Казую до самых костей. — Что, не собираешься стать лицом безопасного вождения и здесь? — усмехается он. — Я ведь тоже не могу быть хорош во всём! — выкрикивает Савамура, и Казуя так резко поворачивает, что Савамура съезжает в своём кресле. — Ты специально это сделал! — Ну, — Казуя сжимает руль и улыбается так широко, что ноют щёки, — как ты мне недавно напомнил, у меня ужасный характер! Савамура скрещивает руки на груди. — Ты просто ужасен, Миюки Казуя! — Благодарю! — бодро откликается Казуя, ускоряясь, пока поток машин редеет, и перестраивается в крайний левый ряд. Савамура кладёт ладонь высоко на его бедро — не так, будто требует внимания, но… — Что такое? — Проверяю, — почти шёпотом говорит Савамура, — что ты действительно рядом. — Ага, — отзывается Казуя, стараясь не смотреть на него, упрямо удерживая взгляд на дороге. — Я тебя понимаю, Савамура. — Похоже на тот дом, в котором мы раньше останавливались, — первое, что Савамура говорит, когда Казуя паркуется у тротуара. Прижав лицо к стеклу, он смотрит с любопытством ребёнка на экскурсии. — Когда мы приезжали. — Знаю, — признаёт Казуя. — Здесь тоже наверху сдаётся жильё, есть вторая кухня и всё такое, так что он побольше, но… Савамура выходит из машины, озираясь, разглядывая разноцветные дома с крутыми крыльцами и яркими дверями, а потом снова переводит взгляд на облупившуюся голубую краску дома Казуи. — И район тоже похож. Казуя обходит машину, открывает багажник, хватает обе их сумки. Захлопнув дверцу, он проходит мимо Савамуры к ступеням. — Ты идёшь, или собираешься стоять тут весь день, любоваться? — Иду! — Савамура спотыкается в спешке, догоняя его и хватая свою сумку, когда Казуя начинает подниматься на крыльцо. Казуя позволяет ему забрать её и, освободив руку, достаёт ключи. — Внутри пока особо ничего нет, — предупреждает он, открывая дверь. — Только кухня готова, там пришлось всё переделывать. — Он толкает дверь, бросает сумку у стола, ключи — в миску, а кроссовки, которые даже не удосужился завязать, сбрасывает где-то в районе обувницы. Слышит, как Савамура роняет свою сумку, пока продолжает говорить, нервно ощущая тяжесть в животе: — Такарада говорит, мне стоит… Остальное тонет в прикосновении губ Савамуры. Тот берёт его лицо в ладони и целует с той же жадностью, что и в раздевалке, язык мгновенно находит путь в приоткрытый рот Казуи, а у того вырывается короткий, высокий звук удивления. Краем сознания Казуя замечает, что дверь всё ещё открыта, что щетина Савамуры колется, что он вот-вот споткнётся о собственные кроссовки, и от этого ему становится так смешно, что он смеётся прямо в поцелуй, заставляя Савамуру резко отпрянуть. — Что смешного?! — спрашивает Савамура, вытирая пальцем уголок его рта. Казуя высовывает язык и облизывает его палец, и кадык у Савамуры дёргается. — Просто… — начинает Казуя, заворожённо глядя на веснушки, рассыпанные по скулам Савамуры, и чувствуя его мозолистые ладони, обхватывающие его лицо. — Просто ты никогда не можешь дождаться, чтобы войти нормально внутрь, прежде чем начать натирать мне кожу своей щетиной. — Всё его тело гудит, до самых кончиков пальцев рук и ног. — Если мы споткнёмся обо всю обувь, это будет прямо как… Улыбку Савамуры в ответ Казуя запомнит навсегда. — Я до сих пор не могу поверить, — говорит Савамура, все их общие воспоминания натянуты в его голосе, острые, как лезвие, — что ты даёшь мне тебя целовать! У Казуи предательски щиплет в глазах. Савамура замечает это, его глаза расширяются, и тогда Казуя хватается обеими руками за края потной тренировочной майки Савамуры и подтягивается, чтобы поцеловать его снова, мягко, вкладывая в поцелуй всё накопившееся за годы желание. Левая рука Савамуры тянется к резинке в его волосах, и Казуя ощущает, как волосы падают, касаясь шеи и плеч. — У тебя определённо есть предпочтения, — бормочет Казуя, губами почти касаясь губ Савамуры. Тот смеётся и шутливо покусывает его подбородок, царапая нижними зубами вверх, пока снова не добирается до губ. — Ты ведь не против, — отвечает Савамура, глаза его совсем близко, слишком яркие. — Совсем не против, — соглашается Казуя, касаясь губами его губ с каждым словом. Савамура отпускает его и отступает, и Казуя, тяжело дыша, с подгибающимися коленями, смотрит, как тот намеренно закрывает дверь. Савамура присаживается, чтобы развязать шнурки, медленно снимает сначала левый кроссовок, потом правый. Закончив, встаёт, срывает с плеча пакет со льдом и небрежно бросает его поверх сумки Казуи, проводя рукой по волосам. Он дрожит, отмечает Казуя, глядя на свою резинку, всё ещё обвивающую запястье Савамуры. — Казуя, — говорит Савамура, — я закрыл дверь, и ты живёшь один. Так что нет причин останавливаться, правда же?! — Иди сюда, — отвечает Казуя срывающимся голосом. Пространство между ними вдруг кажется километрами, как и было до этого дня. Слишком далеко, и он не обязан терпеть это расстояние. — Иди сюда прямо сейчас и поцелуй меня снова, Савамура. Савамура послушно идёт к нему, спотыкаясь, налетает на Казую, целует уголок его рта раз, другой, прежде чем наконец поймать его губы как надо. Казуя цепляется пальцами за пояс его формы и тащит его за собой по коридору в сторону своей спальни, оба они раз за разом врезаются в стены, не желая разъединяться. Наконец они доходят до нужной двери, Казуя неловко возится с ручкой, пока не открывает её, втягивая Савамуру внутрь, даже когда тот яростно пытается стянуть с него толстовку. Они расстаются всего на мгновение, чтобы Казуя смог стащить её через голову, оставив очки съехавшими и зрение расплывчатым. И вот Савамура уже вгрызается ему в шею, проводя пальцами вверх по бокам, задерживаясь на шраме от операции, а потом снова царапая вниз тупыми ногтями. — Ты всё такой же горячий, — выдыхает он, облизывая место укуса, чтобы успокоить жжение. — Это дар, — отвечает Казуя, задирая компрессионку Савамуры, чтобы добраться до рельефных мышц его живота. Кожа под ладонями обжигает, когда он стягивает эластичную ткань всё выше, пальцами обводя жёсткие соски Савамуры. — Давай, снимай и её тоже. Савамура глухо ворчит, продолжая прокладывать путь вниз по шее Казуи. Он оставляет засосы в изгибе плеча, пальцы впиваются в округлость ягодиц. Недовольный, Казуя дёргает за футболку настойчиво, пока Савамура не сдаётся — отпускает его, чтобы небрежно стянуть с себя расстёгнутую тренировочную майку, а затем одним движением стаскивает через голову компрессионку. Резинка воротника электризует волосы, и они встают дыбом. Казуя смотрит на Савамуру, впитывая каждый дюйм. Губы распухшие и влажные, плечи ещё шире, чем раньше, взрослость читается в каждом изгибе. Казуя проводит ладонью вниз по более крупной мышце на левом плече, где бросание мяча оставило следы, затем обхватывает его за локоть и тянет ближе, пока их груди не соприкасаются, бёдра не прижимаются. Пряжка ремня у Савамуры холодная, но член горячий и твёрдый, прижимающийся к нему. Комната кажется душной от обнажённой кожи, хоть прохлада заставляет соски Савамуры напрячься там, где они касаются кожи Казуи. Они стоят так, просто дышат, одну секунду, две… а потом Савамура обхватывает Казую под ягодицами и поднимает, бросая его на кровать. У Казуи перехватывает дыхание, и он на мгновение теряется, поправляя очки и убирая волосы, прилипшие к губам. Савамура, стоя на коленях у края кровати, быстро избавляется от остальной одежды, не колеблясь, но Казуя успевает лишь пару секунд полюбоваться стройными линиями его тела, прежде чем тот уже ползёт по матрасу, останавливаясь только тогда, когда оказывается плотно между его ног. Он тянет вниз пояс трусов Казуи вместе со спортивными штанами до середины бёдер. Сгибая ноги одну за другой, стягивает одежду полностью, вместе с носками, оставляя Казую лежать нагим под своим взглядом. Савамура просто смотрит, глаза светятся такой сосредоточенностью, что у Казуи перехватывает дыхание. — Ты выглядишь так хорошо вот так! — произносит он, разводя его бёдра шире ладонями, затем поднимает их, зацепляя за сгибы локтей. Впивается зубами в упругую мышцу бедра, оставляя след, пока желание раскалённым комком не поднимается от самого основания позвоночника. — Я думал, что больше не увижу тебя вот так, и это было ужасно! Казуя знает это чувство. Слюна скапливается во рту вместе с желанием, он сдвигается, твёрдый член скользит по животу, оставляя липкий след предэякулята. — Ты собираешься просто смотреть на меня? — Нет. — Савамура целует кожу под свежим засосом. — Я хочу вылизать тебя. — Говорит это просто, будто ничего особенного. — Хочу вылизать тебя внутри, а потом раскрыть ещё больше пальцами. Казуе приходится прикусить губу, чтобы не застонать от этой мысли. — Думаю, тебе лучше подождать до душа, если ты хочешь попробовать это, — выдавливает он, голос хриплый от возбуждения, что уже подступает к горлу, готовое задушить. — Но пальцы — можно. — Да? — Савамура целует вниз по груди и животу, и у Казуи дёргаются бёдра, когда тот внезапно облизывает складку паха, следуя вдоль косточки таза. Он гудит от удовольствия, облизывая небрежно в сторону основания члена, кончиком носа задевая волосы. Положив одну руку на изгиб бедра Казуи, он обхватывает другой его член, наклоняя так, чтобы головка легла ему на нижнюю губу. — Я скучал по ощущению твоего члена у меня во рту, — говорит он, дыхание обжигает, губы касаются чувствительного кончика. — И по тому, как ты невольно сжимаешь бёдра вокруг меня, и как твои волосы растрёпаны и мокрые от пота, когда я внутри тебя… — Вижу, фильтр у тебя так и не появился, — бросает Казуя, но слова срываются, когда Савамура берет его целиком, язык прижимается к чувствительной нижней стороне, а рука удерживает бедро, чтобы остановить рефлекторный толчок в жар. — Савамура, ты невозможен. Глаза Савамуры сверкают золотом, когда Казуя ловит его взгляд. Каждый раз он чувствует себя раздетым догола, когда Савамура смотрит так — нет ни малейшего шанса спрятаться от этой упрямой сосредоточенности, направленной не на ловлю мяча, а только на него. Казуя поднимается, напрягая пресс, усаживается и запускает руку в волосы Савамуры, оттягивая его рот от себя, чтобы наклониться и поцеловать — грязно, жадно. Савамура стонет, сжимает его бёдра для опоры, отвечая на поцелуй. — Казуя, — выдыхает он в его подбородок, — я хочу трогать тебя больше! Я хочу— — Можно, — говорит Казуя, и он имеет в виду гораздо больше, чем просто этот момент. — Ты можешь делать со мной всё, что захочешь, Эйдзюн. А потом Казуя резко меняет их положение, усаживаясь сверху так, что Савамура оказывается под ним, и кладёт ладонь ему на грудь для равновесия. Губы Савамуры округляются от удивления, зрачки расширены так, что золото глаз сжимается в тонкое кольцо. — Но, — добавляет Казуя, — ты не единственный, кто скучал. Член Савамуры тёплый, прижат к его яйцам, и Казуя плавно двигается, вызывая у Савамуры резкий вздох. Его руки обхватывают бёдра Казуи, сжимаются. — У нас есть время. — Он наклоняется и обводит сосок языком, захватывает зубами, отпуская только тогда, когда Савамура начинает извиваться. — Сколько угодно времени. Савамура закрывает глаза, делает глубокий вдох, руки крепче сжимают его бёдра, и он снова смотрит вверх. — Этого времени всё равно никогда не будет достаточно! — сердце Казуи болезненно сжимается. — Даже если мы будем делать только это и играть в бейсбол, мне всё равно будет мало тебя! — Ты сентиментален, — хрипло отвечает Казуя. — Тебе ведь ни капли не стыдно! — А ты всё равно влюблён в меня, — горячо отвечает Савамура. — Хватит притворяться! — Ты не понимаешь? Я уже не могу притворяться с тобой! — Казуя смеётся, поправляя свои смазанные очки, возвращая их на место, потому что ему нужно видеть Савамуру, пусть даже сквозь отпечатки и запотевшие стёкла. — Ты понятия не имеешь, как это ужасно! — Потому что ты всё ещё не умеешь быть честным! — Савамура улыбается во все зубы. — Раз уж собрался провести со мной жизнь, Миюки Казуя, лучше привыкай! «Провести с тобой жизнь», — думает Казуя, с безнадёжной нежностью, и щипает Савамуру за другой сосок, прижимаясь к его члену сильнее, когда тот возмущённо вскидывается, просто чтобы сбить с толку. — Это жертва, на которую я готов пойти, — говорит он, и улыбка Савамуры становится ещё шире. Он обхватывает одной рукой затылок Казуи и тянет его вниз, в новый поцелуй. Казуя позволяет Савамуре снова перевернуть их, так что они оказываются бок о бок на неубранной кровати, и сам сбивает всё с тумбочки, пытаясь открыть ящик. — Блядь, — бормочет он в губы Савамуры, а тот только смеётся, обхватывая сухой ладонью член Казуи. Наконец Казуя нащупывает выемку на ящике, которая служит ручкой, и дёргает ее, вытаскивая, в тот момент, когда Савамура начинает дрочить ему, и хватает среднюю по размеру бутылку внутри. Берёт руку Савамуры, которая всё ещё сжимает его бок, и вкладывает туда тюбик со смазкой. Савамуре нужно несколько секунд, чтобы осознать, что он держит, прежде чем он отпускает член Казуи, чтобы взглянуть. — О, это густая! — говорит он, разглядывая наполовину пустую бутылку с помпой. — Разве не этого ты хотел? — Казуя облизывает передние зубы. — Чтобы хорошенько раскрыть меня? Глаза Савамуры снова обретают тот самый лазерный фокус, за который он известен на питчерской горке, и он впивается в рот Казуи. — Да, — говорит он чётко, а потом усаживается на колени, перехватывает бедро Казуи и подтягивает его наполовину к себе на колени. Казуя сам доводит движение до конца, ложится на спину, и Савамура сразу же прижимает ладонь к его животу, чтобы удержать, разводя его ноги. — Я хочу тебя вот так, Казуя! — Требовательный, — ухмыляется Казуя, но потом едва удерживает глаза открытыми, когда Савамура сухим пальцем проводит по его входу, медленно обводя кругами, чуть надавливая на морщинистую складку. — Савамура, просто— Савамура убирает руку с его живота, чтобы снова взять бутылку, цепляет пальцами помпу, ставит её ровно и нажимает, выдавливая густую смазку себе в ладонь. — Ты сам сказал, что у меня есть время! — С широкой мальчишеской улыбкой он прижимает Казую взглядом. — Не торопи меня, Миюки Казуя! — Не могу поверить, что именно ты читаешь мне лекцию о терпении, — тяжело выдыхает Казуя. — Я умею быть терпеливым! — с горячностью отвечает Савамура, втирая смазку в каждый палец левой руки. — Я ждал тебя, разве нет?! Казуя не может сдержать неровной улыбки и того, как взгляд становится слишком мягким. Рот Савамуры чуть приоткрывается, в его лице исчезает всё игривое, остаётся только что-то нежное. — Разве нет? — повторяет он тише. — Да, — Казуя отвечает, и, чувствуя, как всё внутри сжимается от этого взгляда, вытягивает на поверхность очередную ухмылку, чтобы уравновесить. — Но это не значит, что тебе нужно ждать сейчас— Сорвавшийся, слишком громкий стон вырывается из него, когда Савамура медленно вводит палец, ровно, с постоянным давлением, останавливаясь, когда оказывается, вероятно, по самую первую фалангу. Ощущение жжения, как обычно, слегка неприятно, но оно уже начинает переходить в удовольствие. — О, бля. — Ты всегда такой чувствительный здесь, — говорит Савамура, слегка шевеля пальцем, и весь мир Казуи сужается до этого ощущения внутри него. — Ничего ведь, если мне тоже это нравится? Как ты двигаешься с моими пальцами в себе? — Другая рука Савамуры, всё ещё скользкая от смазки, сжимает верхнюю часть бедра Казуи, поправляя его положение у себя на коленях. — То, что ты можешь просто сказать такое, — с трудом выдавливает Казуя, — невозможно, Савамура. — Ты потрясающий сейчас! — продолжает Савамура, не смущаясь. — Ты такой красивый, когда хочешь меня, что я хочу удержать тебя только для себя! — Ты всё ещё, — Казуя зажмуривает глаза, когда Савамура медленно выскальзывает и снова входит, подгибая палец ещё сильнее, едва задевая простату, — единственный, кто видел меня таким. — Хорошо, — хрипло отвечает Савамура. Казуя заставляет себя снова открыть глаза, и видит, что Савамура покраснел до самой груди, губы его приоткрыты, а взгляд прикован к тому месту, где его пальцы входят и выходят из Казуи, каждый раз касаясь простаты. — Хорошо, потому что я не хочу делиться! Казуя тяжело выдыхает и раздвигает ноги шире, упираясь ступнями в скользкие простыни, чтобы самому толкаться навстречу руке Савамуры. — Эгоист, да? — Ты бы тоже был эгоистом, если бы видел себя сейчас! — Савамура сглатывает и подносит второй палец к краю входа. — Можно? — Да, можно, — отвечает Казуя, и Савамура медленно, осторожно вводит второй палец. — И палец, и эгоизм. Савамура наклоняется вперёд, чтобы поцеловать сгиб колена Казуи, и от этого жеста сердце Казуи пропускает удар. — Это тоже хорошо, — говорит Савамура, довольный, счастливый, и, может быть, он прав, и им действительно никогда не хватит времени. — Только не возомни о себе слишком много… — начинает Казуя, и тут же выгибается навстречу его руке, когда Савамура массирует его изнутри двумя пальцами, постоянное давление делает Казую ещё более возбуждённым. — Почему ты так хорош в этом? — Потому что это ты, — отвечает Савамура, продолжая нажимать, ласково кругами, пока Казуя не оказывается на грани. — Я выучил тебя! — Это не так просто… — пытается сказать он, но его яйца уже сжимаются, удовольствие поднимается волной от медленного, постоянного давления на простату. — Савамура, я… На предупреждение Казуи Савамура останавливается, вытаскивая пальцы, и Казуя стонет от потери. — Ещё нет, — говорит Савамура. — Я с тобой ещё не закончил! — Он звучит так же, как когда просит Казую поймать ещё одну подачу, и Казуя бы рассмеялся, если бы мог позволить себе потратить на это воздух. Он наблюдает, затуманенным взглядом, как Савамура снова выдавливает смазку себе на ладонь и, покрыв пальцы, возвращает уже три к его входу, медленно вводя их, ещё шире раскрывая. Все лёгкие Казуи выдыхают воздух разом, и он судорожно вдыхает снова, когда Савамура начинает медленно двигаться, входя и выходя уже тремя пальцами, каждый раз замедляясь, когда мышцы на бёдрах Казуи начинают подёргиваться. — Теперь ты кажешься реальным, — говорит Савамура, снова начиная тереться о простату Казуи. — У тебя глаза мокрые, Казуя, как будто тебе так хорошо, что ты готов заплакать. Казуя закрывает глаза, но это никак не мешает голосу Савамуры заполнять его так же, как и его пальцам. — Наверное, ты выглядишь красиво и так, потому что ты всегда красивый. Я сегодня думал о том, как сильно хочу засунуть в тебя пальцы, пока мы сидели в боксах после тренировки! Думал, как хочу трогать тебя в душе, пока ты не кончишь. Казуя срывается на всхлип, и Савамура снова замедляется, возвращаясь к медленным, ритмичным движениям, от которых Казуя не может кончить, только висит на грани. — Ты пытаешься меня убить, да? — Казуя вздрагивает, когда Савамура снова обводит его край подушечками всех четырёх своих скользких пальцев. — Чёрт, Савамура, дай мне… Он обрывает себя всхлипом, когда Савамура снова входит двумя пальцами и начинает раздвигать их. — Казуя, можно я тебя трахну? — спрашивает Савамура так же, как обычно просит поцелуй, и Казуя сжимается на его пальцах от одного только воспоминания о том, насколько полным и тёплым он себя чувствует, когда Савамура внутри. — Казуя, я хочу… — Да, да, да, — говорит Казуя, и он так сильно напряжён, что ему кажется, будто он уже кончает, мелкая дрожь пробегает по телу каждый раз, когда пальцы Савамуры проходят через сжимающееся кольцо мышц. — Я уже говорил, что можешь делать со мной всё, что хочешь, так что просто… — Я хочу трахать тебя, пока ты не кончишь, — отвечает Савамура, голос у него высокий, срывающийся, — а потом трахать тебя дальше, пока ты не кончишь снова! — Боже, заткнись уже! — Казуя срывается на стон и толкает Савамуру назад, его пальцы выскальзывают изнутри, а Казуя оказывается сверху, прижимая Савамуру к кровати во второй раз. По его бёдрам течёт смазка, всё скользко, и член Савамуры легко скользит между ягодицами, пока Казуя устраивается поудобнее. — Ты слишком много болтаешь! — Я болтаю ровно столько, сколько нужно! Тебе это нравится! — возражает Савамура, но смотрит на Казую так, будто тот — луна, будто он цветы сакуры, будто он что-то, о чём можно писать стихи. И Казуе, чёрт возьми, действительно это нравится, потому что честность Савамуры заставляет его чувствовать себя всем. — Никогда это не признаю, — отвечает Казуя, хватаясь за бутылку смазки, выдавливает неприлично много на ладонь и опускает руку между ними, чтобы обхватить и смазать член Савамуры. Савамура издаёт грязный звук где-то глубоко в горле, когда ладонь Казуи обхватывает головку, дразня, и цепляется за простыню липкими от смазки руками, костяшки белеют. — Ты всё ещё не хочешь делать мне комплимент! — Просто держу тебя в тонусе. Тыльная сторона пальцев Казуи с каждым движением задевает его собственный член, и он настолько близок к разрядке, что даже этих лёгких касаний может быть достаточно, чтобы довести его до конца. Поэтому он замирает, поднимаясь выше на коленях, и направляет член Савамуры к своему растянутому входу. — Можно? — Савамура издаёт звук, и Казуя ждёт. — Савамура, всё в порядке? У меня больше никого не было… — У меня тоже! Я никогда не хотел… Пожалуйста, Казуя… — Савамура прикусывает губу так сильно, что та краснеет, всё лицо его розовое, а глаза почти полностью чёрные от расширившихся зрачков. Савамура красивый, думает Казуя, когда мышцы на его руках и животе перекатываются от усилия сдержаться, пока Казуя медленно опускается на его член. — Казуя, Казуя, Казуя, — бормочет Савамура, пока Казуя медленно опускается до конца, ощущение растяжения куда сильнее, чем от пальцев. Казуя настолько переполнен ощущениями, что не может ни дышать, ни двигаться, и только половина этого чувства — от того, что Савамура физически внутри него. Другая половина — от того, как сильно он уже приготовился никогда больше этого не иметь, никогда больше не принадлежать Савамуре вот так. Он смотрит вниз на Савамуру, раскрасневшегося от восхищения, с веснушками, разбросанными по плечам и груди, как рассыпанная канифоль, и с выдохом отпускает это чувство — смирение, безнадёжность и страх — чтобы освободить место. Потом он улыбается, упирается руками в грудь Савамуры и наклоняется, чтобы поцеловать его. Он ахает Савамуре в рот, когда член Савамуры шевелится внутри. — Ты такой горячий… так хорошо… так горячий, Казуя, пожалуйста, я хочу… — бормочет Савамура. — Дай мне секунду, Эйдзюн, я… это… — Казуя дрожит, позволяя жжению улечься, превратиться в то приятное трение, которое ему нравится. Савамура проникает глубже, чем Казуя мог бы достать пальцами, и он слегка покачивается на месте, чтобы смягчить боль. — Всё нормально, — говорит он, его бёдра дрожат, — всё, можем… Руки Савамуры снова находят его бёдра, и он слегка приподнимает свои бёдра с кровати, чтобы неглубоко толкнуться в Казую, скользя прямо в его простату, вырывая из него мучительный стон, который Казуя надеется, никто не услышит за стеной. Ему хватает всего нескольких таких прицельно-опьяняющих толчков, чтобы, измотанный долгим сдерживанием, он почувствовал, как оргазм подбирается снизу, собираясь где-то в животе. Как будто зная это, Савамура начинает двигаться быстрее и глубже, одновременно притягивая Казую к себе, и Казуя падает вперёд, к нему, в тот момент, когда его накрывает, и он кончает на пресс Савамуры, а тот тяжело дышит под ним, продолжая трахать его сквозь разрядку. — Я чувствую, как ты кончаешь, Казуя, — выдыхает Савамура. — Ты такой тугой, я не могу двигаться, ты так сильно сжимаешь меня! Это только сильнее заставляет Казую кончать, член всё ещё подёргивается, и он сгибается вперёд, дрожа, пока остатки оргазма проносятся по телу. Савамура проводит рукой вверх по его спине, запутываясь в волосах. — Казуя, я буду продолжать, как и обещал, буду трахать тебя дальше, скажи мне, если можно, скажи, если хочешь… Вцепившись в бицепсы Савамуры, Казуя заставляет свои бёдра снова качнуться вперёд в ответ. Слишком чувствительно, почти больно, но стоны Савамуры и более глубокие толчки снова заставляют его член твердеть, зажатый между их животами, скользя по быстро сохнущей липкости собственной спермы. Казуя даже не заметил, когда закрыл глаза, но теперь заставляет себя открыть их снова и оказывается лицом к лицу с покрасневшим горлом и тяжело вздымающейся грудью Савамуры. Он слизывает каплю пота с ключицы, потом прикусывает пульсирующую точку на шее, пока Савамура проводит ногтями вниз по его спине и цепляется за его зад, поднимая и снова опуская на свой член. Савамура целует его в лоб, и Казуя смотрит на него поверх пластикового ободка очков — на его широко раскрытый рот, веснушки, резко выделяющиеся на покрасневшей коже. — Всё в порядке? — спрашивает Савамура, слова сбивчивые, и Казуя срывается на недоверчивый смешок, прежде чем наклониться и снова поцеловать его. Боль от чрезмерной стимуляции снова превратилась в удовольствие, и звуки, которые в любое другое время Казуя счёл бы унизительными, продолжают срываться с его губ, пока поцелуй становится всё более смазанным и сбивчивым. Савамура подаётся вперёд, жадно требуя большего, полностью притягивает Казую к себе на колени, прежде чем осторожно опускает его на спину, его ноги распластаны по обе стороны от бёдер Савамуры, а почти вся спина лежит на матрасе. — Я хочу, чтобы ты кончил снова, — говорит Савамура, удерживая его ноги за бёдра снизу. — Можно? — Можешь попробовать, — дразняще выдыхает Казуя, и Савамура ослепительно улыбается ему, прежде чем резко толкается в него так глубоко, что у Казуи в глазах мелькают искры. — Чёрт, я забыл. — Забыл, — выдыхает Савамура, выходя и вбиваясь обратно с той же силой, — что?! — Что ты воспримешь это… — Казуя пытается сказать, — как вызов! Савамура смеётся, несмотря на тяжёлое дыхание, и Казуя чувствует, как этот смех будто бы чуть глубже его заполняет. Он запрокидывает голову, вцепившись в собственные бёдра, пока Савамура ускоряется, движения становятся всё более неровными, смазка с каждым толчком с влажным звуком вытесняется из него. — Давай, Казуя, — шепчет Савамура. — Кончи со мной, давай, давай! Он отпускает одно из его бёдер, левой рукой хватает член Казуи, дрочит быстро, вразнобой с толчками, перегружая мозг Казуи нескончаемым потоком ощущений. Яйца Казуи сжимаются, и удовольствие накрывает его, как прилив, когда Савамура снова задевает его простату, кончиком члена скользя по ней, вжимая Казую всё глубже в пропотевшие простыни. — Обожаю, как ты выглядишь, когда кончаешь, дай мне увидеть это! — Какой требовательный, Господи… — сипло выдыхает Казуя, и в этот момент его накрывает — всё тело содрогается, он снова кончает, измазывая себя, а Савамура продолжает нести бессвязные фразы, всё ещё не прекращая двигаться, беспорядочно, отчаянно качая бёдрами, не останавливая руку на члене Казуи, дроча ему до конца. Когда всё стихает, Казуя словно тает на кровати, обмякший, покрытый потом и спермой, глаза влажные от притупляющих судорог, и Савамура выходит из него, отпуская его член, чтобы обхватить свой. Казуя сквозь полуприкрытые веки наблюдает, как Савамура запрокидывает голову, сухожилия на шее напряглись, пока он кончает себе в ладонь, капли стекают вниз, попадая на член и бёдра Казуи. Потом Казуя будто уплывает, едва осознавая, как Савамура осторожно опускает его ноги, липкими руками укладывается рядом, тёплый в прохладе комнаты, нежно целует его в губы, прежде чем снять очки с его лица. — Мне и так нравится, как ты выглядишь, — говорит Савамура, и Казуя поворачивает голову, чтобы прищуриться на него. Савамура расплывчат в его глазах, но Казуя всё равно знает, что тот улыбается. — Уставшим? — спрашивает Казуя, игнорируя боль в бёдрах и спине, переворачивается на бок и обнимает Савамуру за талию. Сперма стекает по внутренней стороне бедра, пока он закидывает ногу на одну из ног Савамуры. — Грязным? — Счастливым, — отвечает Савамура и прижимается к Казуе, уткнувшись носом в его волосы. — Это моё второе любимое выражение лица Миюки Казуи. — Я вообще сейчас не вижу, как ты выглядишь, — говорит Казуя, позволяя глазам закрыться, пока тепло Савамуры борется с мурашками, пробегающими по его рукам. — Думаю, — говорит Савамура, его слова горячими облачками касаются линии роста волос Казуи, — я тоже выгляжу счастливым. Казуя тихо гудит и проводит пальцами по дорожке волос, спускающейся по животу Савамуры. — А какое у тебя любимое выражение лица Миюки Казуи? — Грудь Савамуры равномерно поднимается и опускается под его ухом. — Торжествующее, — отвечает Савамура, его рука снова пробирается в волосы Казуи, пальцы питчера аккуратно распутывают их прядь за прядью, стараясь не дёргать. — Когда ты знаешь, что вот-вот выиграешь битву против бэттера, и ничто тебя не остановит! — Тише, — сонливость тяжёлым грузом давит на Казуя, с ровным дыханием Савамуры под ним и усталостью в мышцах, ставшей уже привычной, глухой пульсацией. Его выдох больше похож на вздох. — Моё любимое выражение лица Савамуры — когда ты собираешься бросить перекрёстную подачу. — Голос глухо звучит против кожи Савамуры. — Что? — Выражение лица Савамуры, которое мне нравится, — произносит Казуя, уже почти проваливаясь в сон, пока Савамура разбирает очередную прядь его волос. — Когда ты точно знаешь, что вот-вот напугаешь бэттера до смерти. — Казуя, — тихо говорит Савамура, и даже если бы он не повторял ему сегодня уже бессчётное количество раз, как сильно его любит, Казуя всё равно понял бы это по тому, как звучит его голос — густой и сладкий, как паста из красной фасоли в дорияки. — У тебя ужасно мерзкий характер. — Спасибо, — бормочет Казуя, засыпая. Просыпается он спустя, вероятно, совсем немного времени — в пустой постели, с подложенной под голову подушкой и пледом, наброшенным на бёдра. Казуя садится, проводя пальцами по свежим отметинам на шее и плечах, затем тянется вперёд, к изголовью кровати, и нащупывает очки, лежащие на привычном месте на краю тумбочки. Мир обретает чёткость, и Казуя опускает взгляд на себя. С живота сперма стёрта, с бёдер смыта смазка, но стоит ему попытаться встать с кровати — он всё ещё ощущает, как внутри остаётся влажно, просторно и натянуто. Он поднимается, но тут же спотыкается о грязные спортивные штаны, едва успевая ухватиться за край кровати руками, которые кажутся ватными, прежде чем поднимает штаны вместе с формой Савамуры и своим свитшотом и бросает их в корзину для белья. Прохладно, поэтому, натянув чистые трусы, он берёт с двери шкафа мягкую, тонкую фланелевую рубашку и затем собирается убрать волосы, чтобы не лезли в лицо, но вспоминает, что единственная резинка всё ещё на запястье Савамуры. Поясницу неприятно тянет, пока Казуя выходит из спальни, идёт по коридору к кухне, босые ступни шлёпают по потёртым деревянным полам. Савамура стоит у электрического чайника, рядом на столешнице два кружки, в каждой — ярлычок от пакетика лимонного чая, любимого Казуей. Он насвистывает себе под нос, покачивая бёдрами в ожидании, и с каждым движением спортивные штаны Казуи сползают всё ниже, открывая ямочки на пояснице чуть выше ягодиц. — Вижу, ты уже обустроился, — говорит Казуя, и Савамура оборачивается через плечо и улыбается. — Ты почти всё хранишь на тех же местах, что и раньше, — отвечает он. Чайник подаёт сигнал, и Савамура аккуратно наполняет обе кружки. — Кружки было легко найти, а вот чай пришлось поискать. — Здесь у меня больше места, — говорит Казуя, опираясь на кухонный остров, пока Савамура ложкой прижимает чайные пакетики ко дну кружки. — Не как в той крошечной квартире, что мы с Курамочи снимали. Эту кухню делали по моим чертежам, так что и планировка удобнее. — Так ты реально собственник дома? — спрашивает Савамура. Он пододвигает одну кружку чая к Казуе, а вторую берет обеими руками, поднося к губам и делая глоток. — Да, — отвечает Казуя, наблюдая, как Савамура слизывает лимонный чай с нижней губы, а в животе у него все еще теплится остаточное тепло, бедра слегка липнут от смазки. — Купил всего несколько месяцев назад. — Он берет свою кружку. — Тебе нравится? — Круто. У тебя дом. Это странно. — Савамура ненадолго замолкает. — Но тут реально пусто! Почему ты живёшь в доме без мебели, а?! — Я не хотел выбирать мебель один, — говорит Казуя, глядя, как последние лучи дневного солнца пробиваются через кухонное окно и отражаются в глазах Савамуры. Он выглядит так, словно всегда должен был быть здесь. Казуе хочется купить ему ошейник и написать на жетоне этот адрес, чтобы оставить его у себя. — Тебе правда нравится дом? — Да? — Савамура хмурится. — А почему нет? — Если бы не понравился… — продолжает Казуя, наблюдая, как Савамура морщит нос, — мы могли бы поискать другой. Дело не… — он запинается, когда глаза Савамуры округляются, и ставит свою кружку. — Дело не в самом доме, так что… — Казуя, — перебивает он, — ты купил этот дом для нас двоих? — Голос Савамуры такой тихий, мягкий, что у Казуи сердце сжимается. Казуя обходит остров, пока не оказывается прямо перед Савамурой. Он берет его кружку и ставит рядом со своей, затем легко хватает Савамуру за запястье. — Пойдём со мной. — Савамура позволяет ему провести себя к двери в дальнем конце кухни. Казуя отпускает его руку, отодвигает засов и поворачивает замок. — Я подумал, тебе может понравиться задний двор. Он как раз достаточно большой, чтобы кидать мяч. Савамура выходит следом, полуголый и босиком, и останавливается рядом с Казуей на бетонном патио, окидывая взглядом двор. Его глаза скользят мимо тонкого слоя травы и сорняков, с которыми Казуе ещё предстоит разобраться. Савамура замирает, когда взгляд падает на расставленные в ряд горшки с цветами, прямо рядом с аккуратно вспаханной полосой земли — идеально подходящей, по мнению Казуи, для овощного сада. Там есть и место для камелий, если Савамура захочет их посадить. — Что если… — начинает Савамура хрипло, его большие золотистые глаза блестят, пока он смотрит на карликовые подсолнухи, роскошно цветущие в горшке возле высокого забора, отделяющего этот двор от соседского, — а что если люди подумают, что это странно — что мы живём вместе? И Казуя понимает, что он на самом деле спрашивает. Спрашивает, не исчезнет ли Казуя снова, как только кто-нибудь узнает хоть что-то об их отношениях. Спрашивает, готов ли Казуя к таким взглядам и домыслам. Спрашивает то же самое, что пытался спросить раньше, когда Казуя сказал ему, что не нужно беспокоиться о прикосновениях на людях. — Думаю, — говорит Казуя строго, понимая, насколько это важно, — что это не их дело — где мы живем и с кем живем. Глаза Савамуры скользят к нему, а затем снова возвращаются к цветам. — А если они всё-таки сделают это своим делом, Миюки Казуя?! Тогда что?! — Тогда… — Казуя сжимает пальцами эластичный пояс тренировочных штанов, которые Савамура одолжил, и подтягивает его ближе к себе, — ну, тогда нам, возможно, станет немного сложнее. Если люди узнают, кем ты для меня являешься. Кем мы являемся друг для друга. — И кто же я для тебя? — Савамура поворачивается к нему полностью, и Казуя встречает его взгляд прямо. — Для тебя, Казуя, кто я? — Партнер, — отвечает Казуя, и, хоть на дворе почти закат, выражение на лице Савамуры похоже на восход солнца. — Мой отец говорит… — Казуя облизывает губы, ощущая вкус лимонного чая, Савамуры и множества возможностей. — Он говорит, что мне нужно будет снова представить тебя ему, если всё именно так. Савамура явно не ожидает этого, его рот приоткрывается, обнажая розовый язык, и Казую снова невыносимо тянет его поцеловать. Это постоянное желание сегодня, и он надеется, что оно никогда не исчезнет. Он надеется на многое. Его переполняет надежда, больше, чем он когда-либо считал возможным. Он поднимается на носки и наклоняется вперёд, их губы почти касаются, легчайшее прикосновение. — Можно? — спрашивает Казуя, и Савамура вздрагивает. — Всегда, — отвечает Савамура и обвивает рукой талию Казуи, целуя его глубоко, пальцы обжигают сквозь фланелевую рубашку. — Я больше не убегу от этого, — говорит Казуя, когда отстраняется ровно настолько, чтобы перевести дыхание. Его глаза закрыты, но он точно знает, что Савамура смотрит на него. Он всегда это чувствует. Савамура всегда смотрит прямо на него, даже тогда, когда Казуя сам не может смотреть в ответ. — Я хочу, чтобы ты жил здесь, в этом доме. Чтобы ты помог выбрать мебель. Здесь есть целая лишняя комната для всех этих карточек, сёдзё-манги и тетрадок с фактами про жуков, от которых ты никак не можешь избавиться, и… — Я хочу! — перебивает Савамура, снова целует Казую в уголок губ, мягко и с любовью. — Я хочу быть как можно ближе к тебе! — Я тоже этого хочу, — говорит Казуя, открывая глаза, когда Савамура чуть ослабляет хватку, чтобы посмотреть на него. — Ты можешь это получить, — говорит Савамура, глаза пылают, ладонь ложится Казуе на поясницу. Оба слегка дрожат от прохлады ноябрьского вечера, но в каждом их касании — только тепло. — Я буду рядом и буду любить тебя, даже когда ты уже не сможешь согнуться, чтобы ловить мои подачи, Миюки Казуя! — У нас всего шесть месяцев разницы, — усмехается Казуя, уткнувшись в изгиб его челюсти. — К тому времени ты сам будешь слишком стар, чтобы подавать. — Я никогда не буду слишком стар для подачи! — горячо возражает Савамура, рука скользит вверх по спине Казуи, по шее и запутывается в его растрепанных волосах, притягивая к себе снова. Казуя только смеется, его костяшки упираются Савамуре в живот, где пальцы всё еще держатся за пояс штанов. — Ну ладно, — говорит он. — Видимо, придется купить сетку. — Ненавижу сетку! — пальцы Савамуры крепче сжимаются в его волосах. — Но я готов на жертвы! — Как щедро, — отвечает Казуя и в этот раз сам целует Савамуру первым, заглушая его слишком громкий ответ, выманивая все возражения поцелуем.

⚾