холодное время года

Великобритания была одним из сильнейших государств в те годы, некоторые даже трактовали ту эпоху как золотую. Никто точно не знает, в каком конкретно клочке времени она была, в чем заключалось золото и почему не осталось ни единого документа тех времен, но, дорогой читатель, будь уверен в подлинности этой истории. Пережив массовые демонстрации чартистов, Уильяма Ловетта и короля, Англия встречала свой новый расцвет… Маленькая захудалая квартирка в Сохо была спрятана за гаштхаузом на первом этаже дома, и мало кто вообще мог расслышать пребывание там жильцов. Но стоило пройти сквозь духоту первого этажа, преодолеть поток пьяниц и отворить замок ржавой решетки, как ты оказывался в узком и темном коридорчике, где в самом конце сияла от света ламп лестница на второй этаж. Немногим было известно это место, тихое и, что несвойственно прочим квартирам, домашнее место, пахнущее портером и дамскими духами. О нем знали лишь четверо: владелец гаштхауза, молодой лорд Леон, что захаживал в квартирку с завидной регулярностью, Анна Алингтон, — живущая в ней кафешантанная певичка, и, не так давно прибывшая в Великобританию Акилльз Гаррисон, ставшая для нее соседкой по комнатам. Обе девушки пережили обескрыливание, прежде чем были отправлены в Лондон, имели до смеху схожие судьбы, и даже внешность их чем-то напоминала друг друга. Как позже заявил лорд Форд, причиной тому было общее происхождение, а правильно сказать, сильный ген южных фей, чья внешность отличалась интересной, и, пожалуй, извращенной уродливостью. Акилльз была смугла и тонка, а Анна лишь тонка, и удивительно белокура, но лица их вправду были похожи. Анна была родом из Аргентины, и мигрировала в июле, о чем не раз упоминала на собраниях клуба реабилитации. Собрания у них проходили по два раза в неделю, это были душноватые и людные сборища обескрыленных фей в главной зале клуба, на которых Леон Форд с волонтерами обычно проводили лекции для прибывших, или садился в кресло у окон, подзывал к себе молодых дамочек, и долго мог переговариваться с ними своим задушевным голосом, пока остальные разбредались по клубу. Анна тогда сидела ближе всех к лорду, загадочно и чарующе улыбалась, во всем ее образе витало определенное очарование. Едва только к ней в квартиру в Сохо подселили Акилльз Гаррисон, в ней проснулись истинно сестринские чувства. Казалось, что девушка вдруг стала еще милее, и в самом ее духе и расположении души отчетливо стали видны все те человеческие порывы и нравы, что раскрывает в себе человек семейный, влюбленный в саму суть человечества. Узнав о тяжелой судьбе новой знакомки, Анна сперва даже пустила слезу, и сидела на собрании клуба вся всклокоченная и опечаленная, утирая белое личико платком, а затем сама принялась рассказывать о своей жизни в Аргентине. Так, Акилльз нашла себе подругу, поистине близкого сердцу человека. До жизни в Лондоне они обе были бедны, брошены и разбиты, Анна пела за гроши в баре отца, с ранних лет зная мерзость и ужас пьяных вусмерть мужчин, что едва могли различать лица, но были как бараны уперты и настойчивы. Акилльз же знала это со времен черных чулок, как бедность и грязь, что творилась в Люции. В их нежную дружбу вскоре вписался и лорд, удивительно удачно оказавшись человеком, хоть и порывным в своих убеждениях и идеях, не без обыкновенной эмпатии. Лорд Форд был политиком и возглавлял клуб обескрыливания с динамичным названием «Manor for wings», в который вошли обе дамы, на том они и сошлись, что крутились в одном деле. Медленно и верно проходила реабилитация Акилльз, заканчивалось восстановление Анны, лорд, уже уладив дела с документами для бывшей люцийки, вернулся к своей прежней работе, встречая новых прибывших и пробиваясь со свежими идеями в массы. Одним словом, весь ноябрь проходил тихо и спокойно. И тем не менее, Гаррисон все еще испытывала некоторую акклиматизацию, а туповатая головная боль все никак не отпускала после суда в Манчестере, прошедшем для нее шустро и слепо. Лорд на все жалобы лишь улыбался и успокаивал: все это нормально и даже хорошо, не будь головной боли, была бы тошнота или температура, у тех, кто неким чудом смогли уехать из Люции, таким образом все может проходить и хуже. Ведь очевидно, страна находилась невероятно далеко от остального мира, что духовно и географически, как никак, а на отдельном континенте. (По правде говоря, ужас они испытывали все, стоило столкнуться с осознанием — Акилльз выжила после ссылки из Люции.) Семнадцатого ноября она, Анна и лорд сидели за кухонным столом, под хриплые звучания радио находясь в тихом раздоре. А причиной раздору были письма. Анна и Акилльз сидели на узкой зеленой софе, держали в руках чашки, прожигая взглядом блеклую стену, словно провинившиеся перед отцом дети. А лорд сидел на табуретке напротив, и несогласно вздыхал. Вот он подносил к губам свою чашку чая, хмурил брови, и изрекал: — Нет, я уверен, это просто ужасно. Анна терла свои губы и молчала, а Акилльз твердо стояла на своем: — Вы неправы Леон, в этом нет ничего ужасного. Она мотнула головой, якобы самой себе подтверждая достоверность своих слов, и более мягко добавила: — Луи — милейший человек, знали бы вы его, тоже были бы в этом уверены. Леон прыснул со смеху. — Увольте, я не стану доверять человеку, чей почерк так сильно отражает его наглое подобострастие, что становится противно держать письмо в руках. Он откинулся на стуле, слабо качнувшись, подолы его модного фрака пластом легли на ножки табурета, и открыли вид на его замечательные и молодые ноги, обтянутые красной вельветовой тканью. Столь замечательны они были и столь прекрасны, эталон мужских английских ног. Акилльз выпила еще чаю, заглядываясь на них, и на секунду теряя нить своих мыслей. — Я не желаю с вами спорить, но… — В таком случае не спорьте, Акилльз. — в бездонных глазах лорда полыхала его непрестанная твердость и грозовая, словно животная, злоба. Он встал со своего места, поднял со стола письма и еще раз взглянул на них, не снимая с лица гримасы отвращения. Следом за ним на ноги вскочила Акилльз, шмыгнула вдоль стола и перехватила их в свои тоненькие руки, судорожно сжимая пальцами. — Нет! Не смейте! Я буду с вами спорить, покуда во мне остается достоинство. Эти письма — единственное, что у меня есть! Форд ошалело глядел в ее глаза. Позади них Анна вжалась спиной в стену, и подогнула под себя ноги. Он выпрямился, задрал голову и взглянул на другую девушку. — Анна, скажи мне, отчего она так за них цепляется? Что в ней ее гложет с этими письмами? Я не могу понять. Она в миг напомнила цыпленка или зяблика, не сразу ответив, и хлопнув своими растерянными глазами. Акилльз отошла от лорда подальше, теперь смотрясь раздосадованной и уставшей. — Не лезьте к ней, я в состоянии ответить сама. — твердо заявила она, чем вызвала смешок со стороны Форда. — я люблю его, и любовь эта — единственное, что держало меня на земле долгие годы. Его губы сперва растянулись в улыбке, а затем он совсем рассмеялся, чуть одернув свой беленький, шелковый шейный платок. Лицо стало румяным и довольным, казалось, что от прежней твердости в нем остался лишь недовольный изгиб бровей. Акилльз Гаррисон, сильно опешив, плотнее прижала к себе письма. — Что вас веселит? Он покачал головой. — Милочка, неужели в Софии люди столь примитивны и заурядны? Я на грани, чтобы разочароваться в Люции, как в прогрессивной стране! Ведь ясно как день — любовь удел дураков, брак, дружба, поистине святые значения, но любовь! Ах, как она глупа! Девушка вспыхнула, развернулась и зашагала обратно на софу, где Анна Алингтон непонятливо метала взгляд от лорда к подруге и обратно. — Как бы то ни было, вам лучше принять это, и прекратить надумывать себе всякой чепухи о Луи. Она уселась, поправила волосы и гордо вздернула подбородок, поднимая оставленную ранее чашку с чаем. Лорд Форд утер уголки глаз, и тоже сел на табурет. Веселье его не прекратилось, теперь глядел на собеседницу он с пренебрежением и некой детской или юношеской издевкой, лоб его заблестел от выступившего пота в холодном свете ламп, а подбородок редко дрожал. — Ох, нет. Я требую прекращения этой сумасбродной переписки. Анна удивленно вскинула бровки и положила ладонь на грудь. — Лорд, я уверена, в этом нет никакой необходимости, ведь большинство приезжих обескрыленных ведут переписку с кем-то из дому! Акилльз молчала, но губы ее сжались в одну тонкую полоску, а пальцы затеребили краешек конверта. Лорд выпил чаю, и совершенно непринужденно, словно говоря о погоде и новостях, ответил: — Милая Анна, все их переписки проходят под моим надзором, всегда и без исключений. К сожалению, никто из вас не способен контролировать их должным образом самостоятельно. Я знаком с этими людьми лично, и ты прекрасно знаешь, что будь они мне неугодны — связь в кратчайшие сроки обрывается, но как я смогу быть знаком с этим мальчишкой? С этим неизвестным люцийцем? В комнате помимо ароматов чая и пыли, порхнул и расплескался о стены запах обиды, жженый и горький настолько, что все присутствующие ощутили, как в горле встал ком. Это было ужасающе нервное воскресенье. Нет, Акилльз не могла и мысли допустить, что с единственным лучом ее тягучей и бесполезной ранее жизни, что была прожита уже тысячью таких же девиц как она сама, пришлось бы навсегда проститься. Тогда, лежа на сыром полу северного блока, все было иначе. Ей думалось и чудилось, словно вся она, начиная с тонких сальных волос и заканчивая худыми, кривоватыми пальцами ног, вся она была уже очень давно проклята. Вся ее глупая гордость давно потерялась, характер и нрав сгубили те отвратные ночи, которые давали ей никудышную жизнь и вместе с тем медленно убивали. Ей, крылатой, ужасно крылатой и ужасно мерзкой, было попросту непозволительно любить Луи, чья кожа была волшебным белым мрамором, в чьих глазах трепетали ирисы, улыбка сияла жемчугом, а волосы были свиты точно из полыхающего над макушками сосен рассвета. Ах, если бы только она не позволила жизни сломать себя! Если бы только она воспротивилась тогда тем ужасным мужчинам, оттолкнула их от себя, осмелилась бы пойти на обескрыливание, и начала жизнь по-иному… Она бы смогла стать человеком и в Люции, но не верила, что вообще способна им стать, все еще полагала, что эта страшная болезнь, крылья, часть ее души… И тогда, уже лишившись их, ей было легко принять прощание с единственным смыслом ее никчемного существования, ведь и оно заканчивалось, но это прошло. Она стала человеком, она становилась им с каждым днем все больше, ее жизнь снова нуждалась в смысле, и им должен был стать Луи. Теперь она была достойна его, теперь он бы смог полюбить ее также сильно, как она любила его. Лорд поправил платок, затем увел взгляд к окну, ему, очевидно и ясно, становилось скучно. Всегда, стоило мужчине заскучать, в нем заигрывали глупые и бездумные побуждения. Порой он начинал напевать или покачивать своей изящной ногой в воздухе, или вот, как сейчас, с прищуром рассматривать улицу, и следить за тем, кто и куда там идет. Это неплохо тешило его странное властное желание знать обо всех и всем, и даже прибегать к контролю над посторонними людьми. Акилльз прокашлялась в кулак, очень неженственно оттопырила муслиновый воротник утреннего платья и положила свои письма на стол. — Лорд, но, если бы можно было создать вам встречу, были бы вы благосклонны? Лорд Форд хмыкнул и важно потер подбородок, задумчиво пожимая плечами. — Пожалуй, я был бы рад снизойти до этого, если бы знал, что это будет стоить того. Иным словом, ничего не могу обещать, да и как ваш мальчишка попадет в Лондон? Анна кивнула, участливо добавляя: — К тому же, будет ли он согласен? Я слышала, что ваши законы просто ужасны, и, похоже, он не столь богат, чтобы позволить себе такое. Девушка потерла свою тоненькую шею, оставляя на ней ладонь. — Да, пожалуй, исключено, что он прибудет в Англию, это глупые риски… но мы могли бы встретиться в Софии! Лорд Форд от неожиданности подавился воздухом, развернул к дамам голову и воскликнул: — Что за глупости?! Акилльз твердо и убедительно продолжила: — Да, да и еще раз да! Мы могли бы подготовить все должным образом, ведь София — портовый город, в ней встречаются иностранцы, как-то они же попадают туда! Леон замотал головой. — Акилльз, милая, о чем ты? Это незаконно! Он прикрыл глаза и с неким сомнением добавил: — Ты знаешь, как действует политическое убежище на территории Великобритании? Глупая девчонка, какая же глупая, ты не слушала меня на собраниях? Нам удалось высудить десять лет для тебя, но кто знает, может, с тебя снимут статус беженца гораздо раньше! Люция никому не прощает иммиграцию, а ты решила так рисковать? Приехать туда снова? Я не позволю тебе умереть от казни, после стольких трудов! Акилльз Гаррисон взвыла: — Вы просто не хотите, чтобы я имела связи с кем-то, кроме вас и вашего клуба! Неужели, я вам так неприятна?! Обе дамы глядели на него с претензией и вопросом, лорд опешил и фыркнул себе под нос. — Вздор, я лишь за то, чтобы вы все были свободны, и могли иметь общение с высоконравственными господами. Анна ухмыльнулась, хитро прильнув к столу и вытягивая голову ближе к мужчине. — Да что вы? Организовали бы встречу с ним, убедились бы в его нравственности, раз именно к нему тянет вашу подопечную. Лорд смутился и вымученно ответил: — Любовь глупа, дорогуша, и вам обеим не помешает усвоить это. Прошлую жизнь необходимо оставить в прошлом, любви феи не место в сердце человека. — Неужели, вы никогда не были влюблены? — спросила Акилльз, на что Лорд склонил голову и ответил: — Был, всякая молодость прощает глупость. Девушка вздохнула. — В таком случае, вы должны понять меня. Вы могли бы встретиться с ним сами, я бы осталась в Лондоне, уже когда закончила бы реабилитацию. Когда-то он спас меня, Луи был тем, кто помог мне, когда все остальные выбрали закрыть глаза. То, что он додумался отправить мои письма обратно, написав свои на обратной стороне, это вселило в меня надежду, что я все еще могу быть с ним знакома… Лорд Форд сидел с полминуты молча, после чего поднялся с табурета, взял в левую руку свою тонкую дубовую трость и кивнул головой. — Рад, что вы считаете, будто вас спас этот мальчишка, а не я. Всего доброго. Анна вскочила и поспешила за ним, когда лорд, не опуская более на девушку взгляда, с гордым видом устремился покинуть их квартиру. Хлопнула дверь, запахло пивом с гаштхауза, в стенах застыл галдеж. Акилльз устало откинулась на спинку зеленой софы и прикрыла глаза, ей стало душно и печально, подумать только, как легко оказалось задеть этого мужчину! А все ли мужчины в Лондоне столь ранимы? И как же в нем умещалось все то, с чем он всегда к ним приходил? Все его откровенное хамство, гордость и злость, его глупые убеждения и ожидания… В кухню вернулась Анна, молчаливо присела к ней поближе и подобрала со стола пару писем. — Не переживай, он не так уж и обижен. Извинишься на общем ужине, Леон хороший, он все поймет. Акилльз уложила голову на ее плечо, горько выдохнула в белую шею горячий воздух и зацепилась руками за ее мягкий живот под сатиновой тканью. Анна захохотала, крепче прижала подругу к себе и взглянула на письма, вновь перечитывая их. Всего их было два, и оба пришли лишь в это утро, хотя и написаны были за восьмое число ноября. Красивым бисерным почерком Луи писал красивые нежные слова, в конвертах, кроме самих писем, нашлись три сухоцвета георгин и миниатюрная фотография Софийского побережья, пропахшая духами. Едва Акилльз увидела, каким может быть великолепным письмо, вдруг сама себе пообещала, что и ее будут не менее чудесны. Необходимо тоже было засушить цветы и выпросить у Анны духи послаще, а еще отправиться фотографировать Лондон, вероятно, это для Луи будет радостнее всего, ведь фотографии других стран в Люции — вещь весьма дефицитная. Но, позволит ли теперь лорд доставить все письма частным способом через доверенное лицо? Услуга была не из дешевых, а жалованье Акилльз за помощь в гаштхаузе едва ли могло обеспечить ей самой подобную роскошь. Из глубоких раздумий даму вывел шелестящий и тихий голос Анны, что принялась читать второе письмо. Девушка вздохнула и начала прислушиваться. — «Сейчас я болен, но по словам моей дорогой старушки Блант, (она была доктором, когда была моложе) меня свалила обыкновенная простуда, и я слишком много драматизирую. Как бы то ни было, уверен, скоро пойду на поправку. А во всем этом виноват мой новый знакомый! Только представь, из-за него пришлось проехать весь город в мокром пальто, едва еще виден был рассвет! Он настоящий нахал порой, но, я думаю, неплох как человек, по крайней мере, весьма учтив и вежлив. Когда встречусь с ним, обязательно все ему выскажу! к слову, имя его — Рудольф Норфолк. А еще, у нас похолодало, скоро наступит зима, значит за ней наступит весна, знаешь, я узнал, что твой день рождения в мае, и обязательно отправлю тебе подарок! Чего бы ты хотела получить? Возможно, тебе не хватает чего-то в Англии?.. К сожалению, из всего возможного я могу прислать тебе лишь малую часть, ведь нельзя допустить, чтобы кто-то просек нашу переписку. Это мог быть бы веер или небольшое плоское украшение, вроде браслета… я сейчас немного сердит из-за простуды, прости мне мою заносчивость, несмотря ни на что, вскоре я выйду обратно на работу, и меня это даже радует. Скучаю по городу и людям, жуть как скучаю! А как у вас в Лондоне? Чем ты там теперь живешь, моя милая Акилльз?» Анна выдохнула и заулыбалась, а Акилльз подняла свою голову и взглянула на письмо, вынимая его вскоре из чужих рук. — Надеюсь, ему уже лучше. Знаешь, он выглядел таким нежным для долгих болезней… — задумчиво изрекла Гаррисон. Анна потрепала ее по голове, они совсем развалились на софе и медленно, вместе с горьким запахом Леона, из квартиры уходило напряжение. — Знаю, я была знакома с такими юношами, поистине чудесный народ, но, все же, не мое. Тебе с твоим капитанским характером только такой и нужен, мягкий и болеющий, будешь лечить его, дарить браслеты и целовать в щеки… Бывшая люцийка захохотала и принялась щекотать подругу, та тоже залилась смехом, и они вместе свалились с хлипкой софы, продолжая свою возню на полу. Вскоре, обе были утомлены, Анна нависла над Гаррисон и прижала ее за плечи к ковру, потом отдышалась и уверенно заключила: — Мы уговорим лорда на встречу с ним. В глазах Акилльз засияла надежда.

***

Болезнь Луи Маршалла длилась вот уже больше недели, но, к его удивлению, и удивлению всех жильцов дома у ольшняка, она, похоже, не думала разыгрываться и набирать обороты, оставаясь хилой, но удручающей простудой. Такова была осенняя болезнь, что появлялась не столько от заразы, сколько от тоски в душе, и проходила ужасно долго. Названия той болезни никогда, впрочем, не было, казалось, что оно и не требуется, но все точно знали, когда такой недуг с ним случится и чем придется поправлять свое здоровье. Люцийцы тонко чувствовали мир, и вполне возможно, что болезнь, запершая молодого фонарщика на больничный в душной артели, была лишь их личной болезнью целой страны, а взялась непойми откуда, кажется, что была она еще во времена племен и первых появившихся на континенте людей, и уже тогда маяла их своим молчаливым присутствием где-то глубоко в гортани. Феи болели ей не реже, к примеру, ежегодно и Лира Эртон ближе к сентябрю чувствовала, как начинает заболевать, и всегда брала себе десятидневный больничный из ателье, проводя его в своих покоях, пока дом превращался в балаган от того, что некому становилось занять детей. Те самые дети, Жанин и Фред, болели меньше, скорее уже зимой, что не вызывало вопросов и подозрений о той самой «болезни осени». Болели и Дуглас с Арни, и теперь вот Луи. Единственный, кому всегда удавалось избегать болезни, находился к ней ближе прочих, и была это Эдна Блант, которой приходилось за своим образованием в медицинской академии и годами работы врачом, лечить всех больных. То воскресенье ничем не отличалось от прошлого, «дом у ольшняка» все еще стоял у ольшняка, люди в Софии все еще были ленивы, а море прекрасно и спокойно, одним словом, жизнь погрузилась в глубокий осенний сон. Луи и Эдна проводили его, как и многие прошедшие ранее дни, в компании друг друга. Просторная комната Луи на третьем этаже дома пропахла чесноком, топленым молоком и разогретым фенхелем, густой пар гулял по дощатому потолку, а в запотевших окнах стыли блики утреннего города. Кто-то другой, не Луи, в то утро тушил огни, и ехал на скитальце по вымощенной дороге, принимая лицом потоки ветра. Маршалл же лежал в подушках и простынях в своей постели, тяжело вздыхая от тяжести пухового одеяла, вышитого в мелкий василек, которое Лира Эртон сшила сама перед началом прошлой зимы. Лицо его было бледным и блеклым, лихорадочная краснота налегла на щеки, глаза исполнились усталостью и смирением. Луи досаждало лежать без дела, тряпичной куклой валять дурака день ото дня, развлекая себя книгами, разговорами с Эдной и счетом червоточин на потолке. Такая жизнь сразу сеяла в душе чувство, словно что-то он не успевает, теряет время, теряет возможность… но он продолжал лежать. На комоде у постели громоздилась гора банок, микстур, настоек и коробочек с лекарствами, две чашки с выпитым чаем, блюдце с миндальными бисквитами компании «Астролог», оставшихся еще с октября, бутылка конопляного масла, одним словом, целая куча важного хлама. Потухшие свечи в шандалах источали слабый масляный аромат, а в монотонную тишину врывалось редкое фырканье рыжего шпица, что устроился на конце кровати и покусывал краешек одеяла. Эдна Блант сидела в кресле у кровати, одетая в свое бордовое платье «пожилой дамы», как шутя, называла его Арни, с темным волнистым жабо и высоким горлом. Седые волосы обыкновенно убраны, лицо, свежее и воинственное, было в то утро сосредоточенным, а глаза внимательными. Эдна плохо владела сопереживанием, но хорошо знала, как точно и быстро помочь больному человеку, хотя в отношении Луи даже у нее порой замирало сердце и разум покрывался туманной пеленой беспокойства. Но, нет, никогда она не позволяла себе показывать этого, мозг ее должен был оставаться холодным, иначе было не избежать катастрофы. О какой точно катастрофе шла речь, она, впрочем, не знала, правило с самой юности хорошо приелось к ее жизни, а разум не требовал объяснений. — Тебе не писала больше та девчонка? — вдруг решила спросить она, и Луи повертел головой. — Нет, она не отвечает на мои новые письма, но я еще не закончил читать те. Эдна понятливо кивнула и усмехнулась. — Что у вас с ней? Луи заулыбался, а потом его вдруг за пятку через одеяло закусал шпиц, и он тут же подтянул ноги к себе, садясь немного повыше. — Не знаю, она любит меня. — А ты? — Я начинаю любить ее тоже. Знаете, мне, наверное, требуется больше времени, чтобы начать любить кого-то в ответ. Старушка кивнула и откинулась в кресле, а затем недовольно взглянула на собаку, но промолчала. Шпиц, успокоившись, вновь улегся и начал грызть одеяло. — Я много жалею о том, что сильно опоздал… вся эта ситуация, Лондон, лорд Леон, обескрыливание… Луи вздохнул. В голову лезли ненужные воспоминания о той ночи, когда он держал в руках нож, когда вломился в бытовку… нет, он все еще был не готов делиться этим, ни с одной живой душой в этой стране. Эдна понятливо молчала, пока сам Луи вдруг не заявил: — Нет, я не хочу теперь говорить об этом, сейчас с ней все хорошо и это самое главное. Я думаю, она счастлива, и я рад, если там она найдет себе новую жизнь. Старушка слегка удивилась. — Но, она молода, если она найдет себе там любовь? Неужели ты, взбалмошный юнец, так легко об этом думаешь? — Об этом я и говорю, я начинаю ее любить, поэтому и надеюсь, что у нее все будет хорошо. Но если какой-нибудь англичанин позволит себе что-то дурное по отношению к ней, мне придется долго плыть чтобы хорошенько ему наподдать! Эдна рассмеялась, и Луи довольно сжал ее ладонь в своих, заботливо и с интересом проводя пальцами по выступающим белым косточкам в паутинке вен. — А вы? Расскажите, как любили в молодости! Старушка возразила: — Я никогда не любила, ни мужчин, ни женщин, никого. Когда мы с Арни приехали в Софию, я выкупила библиотеку, начала работать, постепенно сблизилась с Дугласом и Лирой, у меня были друзья из Дианы и других городов, я любила эту жизнь и этих людей, но, ты, наверное, не о такой любви желаешь услышать? Так или иначе, я никогда не встречала человека, которого я бы могла полюбить так… Пожилая женщина сделала акцент на последнем слове, а затем тоже сжала руки Луи в своих. — Но, Арни, как ты знаешь, постоянно крутила романы с мужчинами, боже мой, как же часто ее ухажеры нас путали! Это был полный кошмар, но я была гораздо симпатичнее нее в молодости. У Арни была несуразность в действиях, да и в детстве она была страшненькой, большие ладони как листы лопат, глупая улыбочка… Вдруг с верхнего этажа раздался недовольный оклик, и Луи с Эдной вздрогнули от испуга и неожиданности. — Что ты ему рассказываешь, старая ведьма?! Луи, не верь ни единому слову! — Из потолочной дыры показалась голова старушки. — когда это ты была симпатичнее?! Ты всегда была уставшей из-за своей учебы, распугивала всех парней на нашей улице! Эдна задрала голову и недовольно ответила: — Господи, я забыла, что ты еще тут, безумная женщина! Почему ты еще не в цветочном? — Не отходи от темы! У меня были нормальные руки, и мужчины всегда любили мою улыбку! Луи неловко потер шею, а Эдна встала с места и устремилась в коридор, уже через пару секунд сестры начали ссориться на своем этаже, а комната Луи наполнилась шумом их балагана. Он зевнул и уже собирался встать с постели, чтобы пройтись до гостиной, как на лестнице послышались шаги, и вскоре в его комнату вошел Дуглас Берч, на корню срубив его побуждение встать с постели. — Что у них опять стряслось? — Каждый раз сотрясается лишь мой потолок, ты тоже не на работе? Дуглас понятливо кивнул и присел в кресло у постели, потом с сомнением приложил ко лбу Луи ладонь и вздохнул. — Сейчас пойду… но, я могу и остаться, как ты себя чувствуешь? Маршалл недовольно вывернулся из-под чужой лапы на своем лбу, став слегка сердитым. — Зачем еще? Мужчина сжал губы в тонкую полоску, и как-то неуверенно сложил руки на коленях. — Тебе тут не скучно? Я мог бы посидеть с тобой сегодня. — Эдна со мной сидит, Дуг, прекрати так печься обо мне. Но я мог бы сходить с тобой в пекарню, ты знаешь, мне надоело валяться без дела, и… Дуглас перебил его своим неизменным заключением: — Нет, и это не обсуждается. — Вот видишь? Все, шуруй на работу! Я отлично проведу время в компании Блант. Луи недовольно фыркнул, когда Берч напоследок погладил его по голове и кивнул. — Хорошо, не трепай ей нервы слишком сильно. Дуглас встал с кресла, выправил свой кофейный жилет и вышел из комнаты. — Не трепи. Безграмотный мальчишка. — уверенно заявила Эдна с четвертого этажа, прервав свою перепалку с сестрой. Луи шумно выдохнул и прикрыл глаза, отвернувшись и спрятав голову под одеяло. В доме слишком тонкие стены.

***

«И явится в мир человек, что человеку будет не предназначен.» Солнечный свет заполнил больничный дворик золотистым свечением, создавая над макушками кипарисов иллюзию магического шара, сияющего ярче звезд на полотне ночного неба. Старые кипарисы гудели на жарком солнце, словно жалуясь на погоду, а где-то шумело озеро, чайки и полевые работники. Где-то его звали обедать, гулять, любить. Он не мог слышать, но знал, где-то его все еще звали, и он все еще мог откликнуться, но никогда этого не делал. Где-то и когда-то о нем все еще помнят, его все еще ждут дома, гудит старая сковорода на плите, журчит вода, вытекая из медной трубки над раковиной. Чьи-то губы все еще улыбаются ему, чьи-то руки желают обнять его. Здание было белым, заросшим диким виноградом и мхом, высокие окна отражали небо и зеленый простор позади, но не его. Его отражения не было в этих стеклах. Плечи слабо вздымались, когда он глотал воздух, чтобы через секунду тут же прогнать его из своих легких. Он дышал и смотрел, как медленно на траву оседает меловая пыль стен, это была не больница, это был дом. Этот дворик был больничным, хотя никакой больницы тут никогда не было. — Руди. За стеклами стоял рояль, древесные полки и комоды, диваны, кресла, столы… тяжелый трельяж с зеленым стеклом на двух серебряных ножках, он был особенно старым и странным, знакомым до дрожи в пальцах. Ковер в доме был пыльным и пушистым, красивого кружевного вида, а паркет теплым и залитым липкими маслами, духами и вином, на стене висел гобелен театра Ксана Перро. Точно! Как он мог забыть? Это театральный трельяж матери, верно, перед каждым своим выступлением Аделин пудрила над ним свое лицо, густо красила ресницы белой тушью из маленькой коробочки с щеточкой… а потом она хлопала себя по плечам, поправляла волосы и лучезарно улыбалась ему. — Пожелай мне удачи! Аделин смеется и треплет его макушку, целует в лоб, оставляя жирный отпечаток бордовой помады. А потом она исчезает, скрывается в закулисье, на сцену выходит Венера, Офелия и Дездемона, Аделин больше не существует. На сцене не та, кто минутой ранее целовала сына в лоб, не та, кто любит поспать подольше в субботу, и не та, кто варит мужу кофе под проигрыш неаполитанских песен, стоя на кухне в длинной рубашке до самых колен. На сцене она умирает, и он привык хоронить ее. В стекле дома на секунду показалось отражение Аделин, танцующая и поющая, плачущая, исчезающая, пропадающая словно закатное солнце, тонущая в горизонте без гнева и торга. Кто за ней стоит? Дедушка Ксан, точно. — Дедушка! Он кричит, пытается вопить, но из глотки срывается ничтожный шепот, оглушающий его своей тишиной. В ботинках сыро и неприятно холодно, а пятки болят и жжется мозоль на пальце, коленки разбиты и измазаны травой. Он хочет плакать, но стоит и пытается докричаться, хотя ничто у него не выходит. Кипарисы недовольны, гудят и волнуются, хотя сами не знают ни-че-го. Как и всегда. Он трет глаза, убирает за уши волосы и вглядывается в стекло, боясь обернуться назад. Его отражения нет, а значит и нет отражения того, что его породило, того, кто сделан из того же зла, что и он. Он вглядывается и натыкается глазами на желтый комодик у стены, на нем стоит скрипка, бутылка конопляного масла и охотничье ружье. А рядом вешалка под плащи, полка с зонтами, велосипед. — Дедушка-а! Горло срывается, страх медленно подступает к гортани, так и застывая в ней, он подносит свою маленькую ладошку к стеклу, медленно касается его и по щекам бегут первые слезы. Он не видит себя, но уверен, что выглядит просто ужасно. — Чего ты тут плачешь? Ну? Он выдыхает, и ударяет по стеклу первый раз. — Стой, что ты делаешь? Кулак вновь бьет по стеклу, кипарисы звучат громче, небо тяжелеет и, кажется, начинает падать вниз, цепляясь из последних сил за зависшие в воздухе облака. — Несносный мальчуган! Не смей этого делать! Не смей бить мое окно! — Ты не отвечаешь мне! — Я ответил! Ясно тебе?! Не смей создавать мне проблем! Ты хоть знаешь, как тяжело тебе придется чинить его?! Он рыдает и бьет без разбора, но стеклу совершенно плевать. Отражения меркнут, солнце ненавистно глядит за ним со своей высоты. — Но я хочу войти! Мне страшно! — Значит открой его! И он замирает, сердце делает кульбит и уходит на секунду в пятки. — У меня нет ключа. — А на нем нет замка, Руди. Он выдыхает, а потом медленно закрывает глаза, делая шаг навстречу окну. Холодное стекло поддается, когда он толкает ставни в сторону, и он оказывается внутри. В доме тепло, словно целую вечность стены томились на солнце, прежде чем он нарушил их покой. Пахнет пылью и краской, конопляным маслом, воском и деревом, когда он открывает глаза, понимает, что стоит прямо на пушистом ковре посреди комнаты. Дедушка выходит из коридора через пару секунд, устало перебирая ногами и стукая по паркету своей гранитной тростью с янтарным шаром вместо рукояти. — Никакая это не трость, это жезл, мальчик мой. Кадуцей. — умно заключил он, подходя ближе и присаживаясь в кресло у рояля. Он не знал, что ответить, и дедушка ответил за него: — Ты не помнишь, что это, но ничего страшного, что тебе нужно? Он взглянул на дедушку. Это был обыкновенный старик, седовласый и бледный, с большими голубыми глазами, что были у него и его матери. Одетый в белый балахон театрального кукловода, и пару дорогих и изысканных туфель с красной подошвой. Лицо его было невероятно похоже на лицо Аделин, а тело было худоватым и острым, что напомнило ему Виктора. — Я не знаю. — А кто знает? У меня нет столько времени на тебя, дорогуша, бери и уходи, но не вздумай бить стекла. В разбитое окно не влезешь, не разодрав себе все руки, запомни это, и не будь как твоя мать или я, а уж тем более как твой поганый отец. Дедушка вздохнул, задумчиво оглядывая его, словно вспоминая о чем-то. — Ты ведь уже зажег огонь, верно? Сколько тебе сейчас, мальчик мой? — Тридцать три. — замялся он, покачиваясь из стороны в сторону, с пятки на носок. Дедушка рассмеялся. — Ох, да, значит уже да. Тогда, я знаю, что тебе нужно! И он потянулся в свой карман, вытягивая оттуда миниатюрный коробок. — Спички? — О, нет, там лежат не спички. Там лежит Голиаф. — Что это такое? Дедушка вручил ему коробок, сжав на мгновение в своих руках его маленькую ладошку, словно вверял в нее целый мир. — Ты узнаешь, Рудольф, только, не отпускай, никогда не отпускай огонь, иначе догорит, ох, догорит... Вдруг, в глазах его стало темнеть, лицо дедушки задрожало, смешиваясь с пестротой остального мира, его голос становился все тише и тише… — Позвони своей матери, передай ей, что я…

***

Рудольф Норфолк проснулся в своем кабинете на узкой софе примерно в девять часов утра, от тянущей головной боли в висках, и не успев опомниться, зарыл руку под бархатный валик, выискивая склянку с таблетками от мигрени. Ее ему на прошлой неделе отдал пожилой алхимик, с непонятным именем, которое Рудольф никак не мог запомнить, и фамилией Таро, уверив, что таблетки те были лучшего качества. Найдя склянку, он проглотил сразу две капсулы, что по виду напоминали янтарные шарики рыбьего жира, а на вкус были как полынь. Затем устало выдохнул, и разогнулся в спине с громким, внезапным хрустом суставов, тут же сгибаясь от боли обратно. В кабинете было тихо и холодно, открытая балконная дверь слабо покачивалась из-за сквозняка, создавая тихий рыдалистый скрип, в углу чеканили секунды старые напольные часы, метая свой тяжелый золотистый маятник за пыльным стеклянным окошком, в тонкостенном корпусе. Этот громоздкий часовой шкаф слегка напоминал Рудольфу гроб, с чего он не единожды усмехался. Это был «гроб времени», именно так и нарек его мужчина, когда впервые прохаживался по новому жилищу, а еще ранее, совсем в детстве, маленький Руди, как ласково звала его мать, задавался вопросом — продавая напольные, настенные и даже наручные часы, ты продаешь время? А в толстой книге отца, книге обо всем на свете и даже больше, которую он всегда прятал под низкую полку своего стола, было написано следующее: “ — Время — самое драгоценное из всех сокровищ.» — так сказал Теофраст. И, Рудольф на самом деле еще не знал, кто это, но почему-то был уверен, что это самая правдивая правда, что только и может быть. «Неужели продавцы часов так богаты, что даже отдают свое время другим?» — подумал он однажды, и мысль эта преследовала его еще очень много лет. А потом она сменилась на другую, беспокойную и тревожную мысль его юности: «Сколько же еще времени у меня есть?» А теперь, когда Рудольфу тридцать, голову посетила еще одна: «Я похоронил его, я похоронил время.» Норфолк шумно выдохнул воздух, сжав челюсть, и медленно приподнялся на узком диване, с которого ночью у него по очереди спадали все конечности. Затем зевнул, почесал голую шею, довольно прищуриваясь от заливающих кабинет солнечных лучей, и наконец сумел полностью раскрыть глаза и проснуться. Медленно в гудящей тишине утопала его головная боль, пока он сонно рассматривал городской простор за окном, и вдыхал ароматы выпечки из кафе в соседнем доме. Утро в Софии всегда было живописным, долгим и приятным, ненавязчиво и тихо под окнами расхаживали горожане, гувернантки гуськом вели за собой пучки подопечных. Вдруг, взгляд Рудольфа внезапно наткнулся на интересного вида затылок одной дамочки, в мрачном дневном платье с серой шалью поверх тощих и хлипких, словно два крючка плеч. Дамочка одергивала за плечо девчонку, идущую впереди. Девчонка все пыталась обступать лужи и ямки на своем пути, где слой брусчатки сбили пешеходы. На вид ей было лет тринадцать, она не слишком увлеченная прогулкой, глаза ее рассеянно бегали по мостовой, разглядывая то тут, то там красочные вспышки фонарей. Гувернантка, Рудольф решил, что это была именно она, та самая дамочка, то и дело дергала ее за плечо, указывая держать повыше голову. Девчонка противилась ей, уперто вырывая свое плечо и намеренно шагая в грязь, дабы обрызгать ею подол мрачного дневного платья. — Полли! С этим хриплым окриком Рудольф встрепенулся и поднялся с софы, девочка Полли, мрачное дневное платье и дамочка скрылись в толпе таких же гудящих дамочек, девочек и платьев, а мужчина натянул на плечи простыню и поплелся в сторону двери. Всю ночь он мучился от головной боли, и никак не мог уснуть. До полуночи было ему столь противно от липнувшего ко всему на свете лоскутного одеяла, которое нашел он в одной из лавок Софии, когда прогуливался в октябре вдоль торговых районов. Одеяло это было тонким, одна сторона шелковая, пестрая, а другая, та, что его и изводила, из противного-противного велюра, морозно-белого цвета. — Нет уж, — решил он. — так спать невозможно! — но еще час отчаянно пытался уснуть. Голова у него болела еще с вечера, да и так сильно, что по спине бежали мурашки, а в глазах все плыло. В спальне было душно, сколько бы он ни проветривал, кровать была большой, мягкой и до жути пустой, пахло мылом и академской бумагой, словно прямо за стенкой открыли печать. Спать сэр Норфолк, к слову, любил всегда так: раскинуться на постели, одной рукой накрыть соседнюю подушку, зарыться в нее лицом, а другую положить под голову. В Авроре у него была спальня побольше, а кровать наоборот — поменьше, и в спальне, как в кабинете, стояло бюро. Не было отдельной гардеробной комнатки, но в углу громоздился старинный шкаф под потолок, с двумя яркими изумрудными ручками, и стеклышками на вид крыльев жука Голиафа. В спальне умещался и книжный комодик, и спрятанная узкая раковина, и подпольный морозильный шкаф для вина. Только Рудольф вошел в новый дом, как ему стало ясно — в Софии для людей нет и доли той важности работы, как бывает у людей Авроры. Спальня была предназначена для сна, не было ни лишних шкафов, ни полок, только кровать, ковер и кресла. Даже портьеры были плотными и тяжелыми, и тянулись до самого пола. Располагалась в доме отдельная комната-гардеробная, отдельная комната-библиотека, и много прочих, ненужных на взгляд любого Аврорца комнат. Рудольфу было особо забавно, когда он увидел свой кабинет. Абсолютно ленивое, спокойное и домашнее место, где был балкон с ажурной балюстрадой, горельефы на внешней стене под старый римский мотив, высокие окна и белые тюли без кружева и узора. Посреди, перед столом, стоял бархатный зеленый диван. «Зачем диван там, где ты собираешься работать?» — Такой была первая мысль, посетившая голову детектива. А потом он понял — люди в Софии не работают. В кабинете на заграничный манер было принято отдыхать, как и в спальне, и в гостиной, и в ванной комнате. Везде стояли диваны, кресла и кушетки, где только можно их было поставить, их ставили. И первые дни мужчина даже подумывал вытащить эту софу подальше, но очень быстро понял, что такие новые нравы ему оказались по душе. В конце концов, нельзя отставать от современностей Европы! Хоть страна твоя закрыта, а мода никуда не исчезла. Сказано, что дома отдыхают, значит, дома надо отдыхать, а работать хорошо и на работе. София сама по себе — странная, нет такого города во всей Люции, чтобы и в кабинете, и в кухне, и в уборной стояли диваны, и можно было в любую минуту на них прилечь. Так или иначе, после полуночи пришел он в свой кабинет, завалился на софу, и очень скоро, под тихие звуки улицы и запах конопляного масла, сознание обволокло дремой, после чего он уснул. Стоило Рудольфу выйти из кабинета, где-то на первом этаже радостной трелью загудел клаксон домашнего телефона. Внимания он на него не обратил, и поплелся сперва в ванную, проведя там около двадцати минут. Выбрил лицо, вычесал свои жестковатые черные кудри, их теперь было и не отличить от классической мужской укладки, что казалась слегка старомодной. Ванную Рудольф принимал обычно вечером, а душ днем, утром лишь умывал лицо или мыл волосы с цветочными маслами и специальной пудрой, если появлялась нужда уложить их совсем правильно и красиво, как например перед встречей с Луи. Также, от брата и матери перенял он привычку всегда иметь несколько видов парфюма, кремов и лосьонов на своем трельяже. В то утро он не стал сильно править лицо, слегка коснулся духами шеи, и вышел на первый этаж. Клаксон уже не звонил, по комнатам гулял прохладный, тревожный сквозняк, раскачивая ставни окон, и вынуждая их издавать отчаянный скрип, напоминающий скорее жалобный рев. Пустынность дома отпугивала своим холодом, но и отрезвляла мозг, что было ее хорошим свойством. Рудольф Норфолк забрал из почтового шкафчика стопку свежих писем, налил себе вина, и вернувшись в свой кабинет развалился в кресле, принимаясь просматривать каждое по очереди. Первый конверт принадлежал Виктории Мюллер, и ярко выбивался из общей кучи величественной золотой росписью и придворной сургучной печатью. Его Рудольф отложил. Следующее было от Виктора, еще одно от матери и леди Фишер. Остальные письма пришли из дворца, пара штук с работы, и ни одного письма не принадлежало Луи Маршаллу. Рудольф недовольно насупился, и решил вскрыть сперва письмо матери. Из конверта тут же посыпалась блестящая пудровая пыль, а в воздухе повис запах сладких дамских духов. Письмо же было написано витиеватым, размашистым почерком, красные чернила всегда выдавали авторство матери, как и рисунки бабочек в уголках листа. «Здравствуй, Руди! Милый мой, дорогой и любимый мальчик, твой отец сошел с ума, и я начинаю сходить с ума тоже. Все началось с того, что на прошлой неделе я заказала у нашего придворного мастера новые струбцины, мне пришлось ставить в театре пьесу месяц назад, а он стал уверять меня, что в подвале есть еще огромный запас! Я поверила его слову, и мирно закрыла этот вопрос до самого спектакля, но вот, остается два дня, а струбцин нет! Я тут же побежала к Алвину, а этот сухарь заявил, что мастер уехал еще в августе, и я никак не могла его видеть. Что же случилось? Я не знаю, но спектакль поставили тридцать первого октября. К слову, сегодня мы с ним занимаемся резкой цветного стекла, у твоего отца талант, пожалуй, мне стоит хвалить его чаще. Хотя нет, тогда он совсем перестанет стараться, буду хвалить его редко. Не знаю, ничего не знаю, в голове кавардак, на душе черти пляшут свою веселую пляску. Хочется выпить вина, надеть свое алое платье с «Матильды» двадцатого года, (уж извини, что я вновь исчисляю по-европейски) и обыграть тебя в карты! Вот, чего я давно хочу. Но сегодня у нас на ужин дикие утки и старые дамы в зеленых перчатках, скучная музыка и мерзкие речи. Все как и всегда. Я отправлю тебе пару моих новых пластинок перед Рождеством, мне записали прекрасные композиции скрипки и органа недавно, думаю, тебе понравится. Чего еще можно было бы тебе отправить? Быть может, в Софии тебе чего-то не хватает, золотце? Душенька моя снежная, не хватит мне одного письма, чтобы описать свою любовь к тебе. Я посылаю тебе удачу и счастье, каждую секунду скучая и ожидая тебя. Приезжай, как только сможешь приезжай в Аврору, мы с отцом каждый божий день молимся за твое здравие, свет мой. С любовью, твоя скучающая мать, Аделин Норфолк.» Рудольф довольно улыбнулся, дочитав последние строки, после чего перевернул листок. На обратной стороне почерк изменился, теперь это были черные, сухие чернила, и отрывистые, безликие штрихи. «От Алвина.» — гласила надпись в самом верху послания. «Здравствуй, сын. Твоя мать сошла с ума, и я начинаю тоже. Полагаю, она уже рассказала тебе эту историю? Надеюсь, что да, я не стану рассказывать ее сам. Сегодня в полдень мне пришло письмо от мистера Кавелье. Ты ведь еще поддерживаешь с ними переписку? Они были огорчены тем, что ты уехал и даже не встретился с ними. Не подводи меня, Рудольф. Они важны для тебя, и ты это знаешь. Мистер и миссис Кавелье будут проездом в Софии в декабре, полагаю, Бижу напишет тебе. Мама обеспокоена тем, что ты будешь один на Рождество, хоть и не говорит об этом. Если у тебя еще не случилось достойной компании, не сомневайся в том, что они будут рады отпраздновать с тобой. Прости, что вновь пишем в одно письмо, так получается быстрее, и, наша почта извечно теряет один конверт. С любовью, папа. P.S. хорошей тебе службы, Рудольф.» Дочитав, Рудольф Норфолк вперился взглядом в пустой конверт, обдумывая содержимое письма. На душе стало спокойно, тихо и немного пусто. Мистер и миссис Кавелье, как же давно он их не видел, кажется, шел уже третий год. Да и, по правде говоря, за все эти годы у него не появлялось желание встретиться с ними, а голову почти и не посещали мысли об этой семье. В конце концов, прошло уже тринадцать лет… прошлое уходило сквозь пальцы, словно песок. Рудольф потянулся за следующим письмом, письмом от Виктории. Раскрыв его, конверт он тут же отбросил в сторону. Письмо оказалось совсем ничтожным, не доставало и до половины листа, а написано было бисерным, тонким почерком. «Разрешите приветствовать Вас, ваше сиятельство, сэр Рудольф. Поздравляю Вас с прошедшим праздником, и надеюсь, Вы хорошо провели этот день в Софии. Без Вас во дворце стало пусто, впрочем, должна признать, работается так гораздо быстрее. Вынуждена сообщить вам, что я получила отчет за последний месяц по вашим последним делам. Позвольте узнать, по какой причине Вы еще не начали раскрытие ни единого фейного скопления? Это ужасно на Вас не похоже, Рудольф, и я разочарована. Если так продолжится и дальше, я буду обязана передать отчеты прямиком Ее Величеству. Работа есть работа, и наше дело ее выполнять. С уважением, Виктория Мюллер. P.S. Прекратите игнорировать мои звонки!» Закончив со вторым письмом, Рудольф равнодушно смял его в плотный комок, и откинул в сторону балкона. Затем, этот кулек подхватил сквозняк, и покатил его наружу. До судьбы смятой записки мужчине уже не было никакого дела, когда она покинула его кабинет. Рудольф почувствовал утомление после прочтения, новость о семье Кавелье и жалобы герцогини ввели его в странные чувства. Он сделал глоток вина, рассматривая хитрые, мелкие блики в своем бокале. Затем он встал с софы, прошел к столу и выдвинул тугой нижний ящик, вытаскивая оттуда толстую офисную папку. В ней было вписано порядком двадцати свободных дел города, связанных в основном именно с «крылатыми» происшествиями. В том злосчастном списке и воровство, и хулиганство, и порча имущества, все то, что было в большем количестве еще в Авроре. Рудольф вздохнул и уселся в кресло, выкладывая перед собой все анкеты из папки. На глаза попалось дело под красивым номером «181». Это была крупная кража в МИИС, не вдаваясь в подробности Рудольф отложил анкету на край стола, а остальные свалил обратно в папку, захлопнув ящик ногой. Не успел он выпить еще, как на первом этаже вновь завопил клаксон. На этот раз детектив встал, сонно потянулся во весь рост и последовал в коридор. Звонила определенно Виктория, к его стыду, больше ему никто и не звонил. Хотя, вполне возможно, что Рудольф этого просто не узнавал, потому как никогда не брал трубку. — Добрый день. — начал он аккуратно, и убрал одну руку за шею, когда уже стоял возле телефонного аппарата, привалившись плечом к стене. На проводе, как он и думал, была Виктория. — День добрый, неужели ты ответил? — Сухо проговорила женщина, и Рудольфу стало слегка неудобно продолжать разговор. — Дело сто восемьдесят один, есть куда записать? К понедельнику мне нужны люди из Авроры, человек восемь, кто там есть. Мюллер недовольно возразила. — А почему не целый полк? Ты вообще знаешь, что у нас тут творится?! Рудольф зевнул. — Что у вас может твориться? — После твоего уезда все как с ума посходили! Работы немерено, нам самим тут людей не хватает. Отправлю двоих из твоего отдела. Мужчина цокнул языком, на что герцогиня тем же тоном парировала: — Давай только без этого, я знаю, что ты ни черта не делаешь в своей Софии, опять водишься с Фишерами или еще что хуже. — Угомонись, дело сто восемьдесят один, кража в МИИС. Жду своих людей и в понедельник начинаю работать. С секунду собеседница что-то шумно ворчала себе под нос, чиркая внизу ручкой, а потом ее вдруг взял интерес, и не то, чтобы сильно, но точно на определенный процент в голове все важные вопросы поутихли. — Почему именно МИИС? Или ты ищешь причину разгуливать по музеям вместо работы? Рудольф хитро прищурился. — Я выбрал по считалочке. — При следующем сокращении работников я тоже буду выбирать по считалочке, вдруг тебе повезет, Норфолк. Всего доброго! На этом связь прервалась, и в трубке повис противный, писклявый гудок. Их телефонные разговоры всегда были короткими, нервными и не приносили ни ему, ни ей даже доли удовольствия. Знакомые с самой молодости, они никогда не ладили хорошо, уж так сложилось, что дружба их была лишена понимания. Помешанная на службе герцогиня, удрученный своей жизнью детектив, дуэту не суждено было случиться. Рудольф поглядел на часы, словно те могли сказать ему нечто большее, чем местное время в половину десятого, затем решительно снял трубку вновь и зажал кнопку вызова. — Барышня! — огласил он задорно, ожидая услышать в ответ нежный голос телефонистки. — Чего, милочка? — ответил ему явно пожилой телефонист, своим хриплым высоким басом. Рудольф смутился, досадливо засмеялся и вспомнил о том, что в Софии большинство телефонистов были все же мужчинами... Затем он поспешил извиниться, и назвать нужный номер. Вскоре из трубки послышались долгие гудки.

***

То утро в салоне Ульриха было таким же, как и любое другое утро другого дня в том салоне. Пустые комнаты наполнялись светом и пылью, в углу мерно шумело радио, из чашки кофе с небольшой тумбы вверх поднимался призрачный пар. Молодой поэт сидел в своем тяжелом кресле, закинув на пуфик ноги и монотонно массируя переносицу. — Никудышность свою невозможно скрыть за напущенной печалью, твоя лирика даже хуже, чем твоя рифма! В углу салона на низкой кушетке сидела молодая девчушка, переминая в руках серую перчатку в серебристом обрамлении. Одна из тех немногих дам, что приходили к Фишеру за свежим взглядом на свои рукописи, а не ради его скудного мужского внимания, которым он извечно обделял их. — Вы не правы, сэр… — тихо пробормотала она, сильнее упираясь спиной в стену. — Катись к черту, если ты так думаешь. Ульрих вздохнул, отпил кофе и махнул рукой в сторону двери. — Завтра меня не будет, так что, можешь не приходить. Девчушка мигнула, сгребла листы желтой академской бумаги в стопку и встала со своего места. Кушетка успела нагреться за те минуты, что она на ней сидела, но вот, по спине побежал противный холод, а в горле застыл рыдалистый вопль. Ульрих безразлично прикрыл глаза. — Я приду в понедельник. — Буду ждать. Она выбежала из салона, и в коридоре завопил телефон. Молодой человек выждал секунд пять, прежде чем встать с кресла и выйти из комнаты. Медная телефонная трубка дрожала и сотрясалась в гнезде, нарушая покойную тишину салона. На проводе была некая юная особа, и, похоже настолько юная, что Ульрих почувствовал себя глупо и неловко. — Здравствуйте, сэр. Вы ведь Ульрих Фишер? Мужчина потер шею, привалившись к стене. — Добрый день, да, это я. С кем имею честь говорить? — Который час? Он задумчиво замолчал. — Где-то около сорока минут десятого. Это какая-то шутка? — Нет, вы должны прийти в городскую библиотеку сегодня, я буду ждать вас ровно в час дня. Я пишу, и мой друг хочет, чтобы именно вы прочли мои рукописи. Вы моя последняя надежда, сэр! — прозвучал тонкий девчачий голосок, прежде чем связь прервалась, и Ульрих озадачено застыл в лице.

***

Хлипкая дверь на первом этаже сотряслась от стука крепкого кулака по ней. Луи Маршалл крупно вздрогнул, ругнулся себе под нос, тут же представляя как Эдна или Дуглас дают ему подзатыльник за брань в доме, и натянул одеяло на плечи покрепче. Он вышел из комнаты впервые за все утро, когда все успели уйти на работу, а Эдна отлучилась чтобы помочь Арни в цветочном магазине. Жанин с Фредом давно убежали гулять, забрав с собой и шпица, так что, единственной компанией юноши в тот день была издохшая моль на пыльной оконной раме, которую месяц назад газетой пришиб он сам. Луи вышел, неуверенно и несмело прошелся по коридору, разминая крылья, потом принял душ и решил спуститься в кухню, чтобы выпить сухого вина, которое стояло у Дугласа с сентября… такое желание выпить появилось у него скорее от скуки, и сопровождалось тем, что впервые за долгое время он остался один во всем доме. Но вот, уже налитое в бокал вино пришлось выпить залпом, вместо того чтобы лениво растянуть его на пару часов, а бутылку спешно поставить на место. Только дверь распахнулась, взору предстал Тони, знакомец по службе фонарщика. Одетый в пыльный, цвета бронзы пиджак, простую рубашку и старые офицерские брюки, на голове имея смешную восьмиклинку, которую он поспешил снять, щедро пожав Луи руку. Тони был простым и таким же простодушным человеком, с которым Луи завел неплохую дружбу. — Привет, ну, болеешь? — словно только кстати уточнил мужчина, входя в дом. Маршалл прошел за ним, прижимая крылья под одеялом плотнее. — Это, конечно, да… — важно заключил Тони, не дожидаясь ответа. Луи безвольно и пусто взглянул на него, затем присел на стул, спинкой вперед, и кивнул в сторону дивана, приглашая гостя. Тот, не теряя времени сел, достал из кармана два конверта и протянул их Луи. — От коменданта? — От него самого, рвет и мечет по твоему больничному. Юноша отложил письма на стол, и стал внимать чужим словам. — Ну, я ему говорю, мол, чего вы мальчишке голову морочите… Он и то, за троих работает! — Заявил Тони, деловито качая головой. — Нет и все, как только тебя нет так он сразу дыбится. Ну, ты не переживай сильно, ничего он тебе не сделает, болей со спокойной душой. Мы то тебя в обиду не дадим! Луи поник, невесело улыбнулся и выдохнул: — Я бы и сам рад уж вернуться, осточертела меня эта меланхолия. Торчу в четырех стенах как комнатное растение, валяюсь до обеда, даже пса, и то на улицу выпускают! Тони покачал головой, и ткнул пальцем в воздух. — Радовался бы, я вторую смену без передыха отъездил. Сейчас до центра, и домой. — лицо его стало уставшим, но как-то облегченно спокойным. А Луи завистливо утер нос. — Спасибо, что заехал. И правда, поменяться бы нам с тобой местами… Я то уже и не болею почти. Между ними повисло недолгое молчание, как в голову Луи ворвалась идея. Он слабо нахмурился, взглянул на часы и спросил: — А тебе зачем до центра? — Да, в печать у библиотеки, бумаги купить, чернил… Юноша задорно поднялся со стула, хлопнул Тони по плечу и предложил наконец свою идею: — Так, давай я за тебя! А ты домой поезжай, устал уж наверное! В ответ он удивленно вытаращил два своих немигающих глаза. — Да как… Не буду же я больного гонять, ну, чего ты? Но Луи не унимался. — Какой я больной? Ты пойми, на-до-ело! Умираю со скуки тут! Соглашайся, а то обижусь! — он надул губы и ожидая ответа сложил свои ладони на чужие плечи. Сердито и недоверчиво, Тони согласился. — Ладно! Но осторожно, чтоб без новостей. Бумагу мне завезешь, и сам по городу не носись. Он пошарил в кармане, и вытянул свою старую и потрепанную военную карточку, на банковский счет, оставшийся еще со времен службы. Протянул ее Маршаллу, словно вверяя родную дочь, а не желтоватый кусок картона. — Спасибо, дружище! — воскликнул Луи, схватил карту и унесся на лестницу, даже не провожая гостя из дома.

***

Вы когда-нибудь слушали музыку Голиафов? Вы когда-нибудь видели плачущие звезды? Вы когда-нибудь дышали кончиками пальцев? Ровно в первую минуту первого библиотеку покинул запах ее сладких духов. Блеклые лучи остывшего солнца холодили деревянный подоконник, ветер сбивал в кучу тюли, тишина медленно выедала в потолке дыру. Да, именно дыру. Потолок городской библиотеки зиял бесконечной пропастью. Она покинула эти стены, сама не заметив, как своей легкой рукой оставила непоправимый след на всей этой странной истории. На столе лежали два листа рукописей…

***

Ульрих и Рудольф договорились встретиться в ресторане Голиаф ровно в половину первого. Поэт позвонил ему сразу же, после такого странного, пугающего и таинственного звонка, и убедил его посетить библиотеку вместе. Нет-нет, что вы, вовсе ему не было страшно, Ульрих мало чего боялся в жизни! Однако, в горле засел неприятный комок ожидания. За этим звонком определенно стояла некая тайна. Что ждало его в библиотеке? Кем была та девчонка? Ответов не было, как и не было догадок. Монотонная тишина первого этажа нарушалась едва слышным шелестом книги в руках зевающего привратника, что расположился за одним из дальних столиков у окна. Ресторан был пуст в это время дня, окна распахнуты, что позволяло расслышать и прочувствовать звучание реки, а подняв глаза — даже увидеть этот утонченный вид. Серая вода, краешек садика и моста, маленький удивительный мирок, в котором каждый человек жил, соблюдая главные, негласные законы. Первый закон — обладать молчанием, второй закон — слышать тишину, третий закон — не существовать в рамках общественного понимания. Ульрих соблюдал все с завидной строгостью, потому был одинок, пуст и с тем же успехом счастлив. Ему весьма нравился «Голиаф», в особенности первый этаж, за его спокойный, но в меру живой уют. Стоящие по всему залу столики, картины на итальянский манер, огромные окна, с видом картиннее любых картин… Ему весьма нравился привратник в белом, в руках которого застыла «Божественная комедия» а губы изогнулись в кривой усмешке. Что-то в этом всем обладало успокаивающим свойством для его беспокойной души, родные, знакомые стены, оседающая пыль, зеленые ковры… Скрип входных дверей. Рудольф вошел мягкой поступью, параллельно стягивая с плеч пальто. Кинул растерянный взгляд на безразличного к нему привратника, и сам повесил пальто на медный крючок в гардеробной. Затем уж было сделал шаг в сторону лестницы, как Ульрих поспешил его окликнуть: — Норфолк! Я тут! Привратник недовольно скорчил нос от лишнего шума, не отрываясь от книги, а Рудольф устало выдохнул и подошел к товарищу. — Здравствуй. На нем был простой, темного, горчичного цвета редингот, аккуратная, но излишне большая льняная рубашка под ним, с красивым расписным воротником. В волосах у висков едва проглядывали тонкие искорки серебристой седины, которую он обычно спешил скрыть хной, а за ушами притаились мелкие крупицы табака. Рудольф выглядел весьма довольным, как, собственно, и всегда, но во взгляде его глаз мелькала подозрительная тоска. Фишер встал, вяло пожал его ладонь, не снимая перчаток, и с синхронным выдохом они сели по стульям. — Здравствуй, есть новости? Рудольф покачал головой, закинул под столом ногу на ногу и недовольно приметил: — Второй этаж весь занят? — Нет, ресторан пуст. Он хотел уж было предложить подняться в закрытые залы, как к ним зеваючи просеменила официантка, протянула две сафьяновые книжки меню, и достала бланк заказов. Настолько уж вид ее был ленив, что самому детективу идея куда-то подниматься показалась удручающей и глупой. — Мое имя Пандора, — она заговорила тихо, с нескрытым британским акцентом. — на сегодня я ваша официантка. Желаете винную карту? Ульрих и Рудольф переглянулись, взгляд последнего был жалостлив и заговорщицки внимателен, на что Фишер устало покачал головой и нахмурился. — Да, будьте любезны для моего друга. Мне только кофе. Рудольф благоговейно прикрыл глаза и театрально поклонился ему, провожая официантку игривым наклоном головы в сторону. — Тебе придется потратиться мне на бокал пино-гри, мистер Фишер. — заключил он, стоило им вновь остаться наедине. — Королевским псам урезали жалование? — вопросил Ульрих, деловито разглядывая собеседника. — До этого далеко, но я забыл свое портмоне на выходе. — его губы издали тихий, утомленный вздох. — Я стал ужасно рассеян. Второй мужчина, чуть тише, укоризненно заметил: — Не потому ли это, что ты вновь запил, тунеядец? Норфолк недовольно сощурился, и себе под нос пробурчал: — Pour moi, c'est malpoli. — и важно уточнил: — Я пью от тоски! А ты жесток, неоправданно жесток к такому несчастному человеку! Ульрих не понял, в какой мере и каком месте его друг был несчастен, но дела ему и не было до чужого горя. У Рудольфа по мнению любого горожанина было все: работа, расположение королевы, высокородная уважаемая семья в столице. Казалось бы, что ему еще нужно? Они просидели несколько минут в тишине, прежде чем с горестным выдохом Рудольф наконец не прошептал: — Он не отвечает на мои письма. Ульрих изогнул бровь. — Кто? Норфолк вдруг напуганно поднял на него глаза. — Кто? Фишер крупно моргнул, не понимая абсолютно ничего. — Кто тебе не отвечает? Они замолчали, официантка вновь появилась из-за угла, вручая детективу винную карту, а поэту белесую чашку кофе. Рудольф мельком пробежался глазами по содержимому, потом оторопело отложил книжицу и проговорил: — Пино-гри Бургундия? — Да, сэр. — Его, пожалуйста. Пандора ушла, в зале повис бледный, сумрачный свет. На стене в самом темном уголке ресторана, висела старинная копия «Вакха» Караваджо, написанная в холодных, очень «софийских» тонах, покрытая желтоватым лаком. Внутри сердце замерло, голоса стихли, мир сложился в единую полоску, рухнув на его покрытое паутиной вопросов сознание. Терракота и охра впитала в себя всю сырость заведения, блеск показался плавником осетра в горной реке, когда в голове Рудольфа застыл лишь единый образ. Желтый лак картины отсвечивал оранжевым от окна, волосы Вакха налились золотом, рыжей сочностью, губы исказились в нахальной усмешке. — Дионис. Ульрих промолчал, поправил дужку очков. — Бог вина? — Именно. Вакх. Фишер звонко рассмеялся, не в силах сдержать эмоций. На него покосился привратник, но теперь это не имело никакого значения. Бог вина! Какая глупость! Какая гениальная глупость! Рудольф сходит с ума! Казалось бы, он всегда был близок к этому, но кто же знал, что все так случится? В одно пасмурное воскресенье, семнадцатого числа, он просто так заявит об этом. Когда через пару минут официантка принесла им винную вазу с глубоким бокалом, и налила Рудольфу долгожданный напиток, Ульрих засмеялся еще пуще. Пандора не обратила на него никакого внимания, а Рудольфу стало несколько неудобно. — Ты действительно был бы главным апостолом для бога вина! — воскликнул он, кладя руку на свой заболевший живот. — А ты стал бы Иудой. — мрачно ответил виновник смеха. Наконец, поэт стал успокаиваться, лицо его раскраснелось, а виски взмокли. Он сделал глоток кофе, вытер тыльной стороной ладони белую полоску сливок со своих губ, а затем улыбнулся собеседнику. — Кто из нас не Иуда? Рудольф махнул на него рукой, тоже выпивая. — Смейся и дальше. Раньше с тобой было намного интересней. — Когда ты был адекватен, с тобой тоже было неплохо. Норфолк выгнул бровь, с вызовом и огнем смотря на друга. — Я оскорблен, впрочем, это не имеет смысла, раз теперь для тебя мир лишен вдохновения и чуда… Когда стоит ждать новые «Облака»?* В ответ ему вновь рассмеялись. Мужчина наигранно приложил ладонь ко лбу, скорбно прикрыв глаза. — Это был нож в спину, теперь оскорблен и я. Но уволь, тут рассмеялся бы любой другой поэт, шутка невероятна, должен заметить. Напущенный драматизм движений и глаз, детектив не оценил. Вино в его бокале сияло белым, ароматным блином луны на водном просторе. — Никакой шутки нет, я пью за его здравие, — он поднял бокал вверх — за его величие и природное благородство. Да славься великий Вакх! Ульрих вновь прыснул. — Ну и ну, да ты действительно уверовал, прям, действительно синдром Вакха. Познакомишь меня со своим божеством, пока оно не убило твою печень? — Ты тонко намекаешь на то, чтобы напиться? — Все возможно, Рудольф. Рудольф выпил, зевнул и чуть более заинтересованно припомнил: — В любом случае, познакомься вы, ты не остался бы равнодушным. Ульрих склонил голову. — Только равнодушие меня и ценит. С минуту они просидели в уютной тишине, молча думая о своем. Время медленно текло к первому часу дня, и Фишер в какой-то момент малость встревоженно отодвинул чашку в сторону, и заговорил: — Тебя не смущает эта ситуация со звонком? Рудольф пожал плечами. — Странно, но ничего такого. Дети все странные, в конце концов, ты весьма известен среди софийцев. Поэт нахмурился. — Меня пугает это. Впервые за долгое время в груди такое странное чувство, словно сердце пытается сбежать от меня. Губы его сжались в одну полоску, а руки нервно сжали рукава пиджака. — Долгое время ты был уверен, что у тебя его нет. — добродушно ответил Норфолк. — Ты просто отвык от чувств, Фишер. И я приехал чтобы исправить это.

***

Купив бумагу с чернилами, Луи Маршалл покидал печать. Голова была тяжелой от температуры, горло саднило, но то чувство свободы и спокойствия, что посетило его после выхода в люди, полностью перекрывало любой дискомфорт. Наконец, он мог вдоволь насладиться городом, сонными, тягучими улицами, кряхтящими поездами на станции, миловидными дамами в изумрудных перчатках. Серое небо и мрачного вида дома, ажурные заборы, величественная городская библиотека Эдны Блант, в которой он проводил свои детские годы. О да, что могло быть милее этой библиотеки? Ничего! Столь родными, знакомыми были эти стены, зеленая черепица, каскадом наваленные иголки тисового дерева, на котором лет в двенадцать Луи мог проводить несколько знойных часов, взяв с собой пару книг и ромашковый чай Эдны. Прекрасно было и забраться на второй этаж библиотеки, засесть в какой-нибудь дальний пыльный уголок, и тише мышки черкаться в блокноте, воображая себя поэтом. Помнилось, так, сбегаешь утром на пристань, поболтаешь с моряками о том о сем, потом на крышу «медного» вагончика и до города, а ветер лицо обдувает, в волосах с десяток мушек, руки в ржавчине. Вот Лира потом ругалась, отстирывая во дворе эти рыжие пятна с брюк! С поезда на станцию, и гуськом за стариками, дамочками и мужчинами следуешь на выход, а потом — родные стены библиотеки, тисовое дерево, «Повелитель мух» с потертой обложкой… Воспоминания прервал скрипучий рев клаксона, позади него занесло автомобиль, и Луи отскочил на несколько метров к стене. — Кретин! — в сердцах завопил он, отряхивая с себя поднятую на воздух пыль. Водитель автомобиля высунулся по плечи из окна, напуганно оглядывая юношу с ног до головы. Это был смуглый, осыпанный комедонами и сыпью мужчина средних лет, на которого половина улицы уставилась с нескрытым интересом и возмущением. — Je suis désolé! — сочувственно заговорил он, то и дело оглядываясь назад на пассажира. — Hardy, est-ce que ça va? — Я ни слова не понимаю! Чертовы французы! — воскликнул Луи. Его сразу смутило общее внимание народа, и он поспешил уйти от этого, но стоило ему обратить взор на конец улицы, как в голове стало пусто. По бледной каменной кладке, в своих туфлях на босу ногу, ступал подобно падающему на землю свету. Волосы растрепались на ветру, глаза приняли скучающий, усталый вид, ленивая улыбка коснулась тонких губ, когда идущий рядом незнакомец рассмеялся. Как невовремя судьба привела сюда Норфолка! Луи почувствовал неопределенный страх где-то внутри, и стоило панике подлезть выше к горлу, как Рудольф поймал на себе его взгляд. На секунду пространство словно растворилось, а оглушающий гул улицы проглотила тишина, легкая и пустая. Они смотрели друг на друга, но стоило Рудольфу отвлечься на пробегающую девчушку, что задела его плечом, как Маршалл нырнул в открытую дверь библиотеки, оставляя от себя лишь тонкий запах конопляного масла.

***

Эдна Блант решила зайти в библиотеку сразу после цветочного, и проверить, как шла работа нового библиотекаря, которого она наняла меньше недели назад. Это был молодой, уставший от самой жизни юноша, работающий одновременно уже в нескольких местах. В планах старушки было забежать лишь на минутку, но в какой-то момент на столе возникли чашки чая, печенье, а язык развязался и принялся щебетать о своей молодости. Как-то так у нее выходило редко, обычно сдержанная, холодная ко всему Эдна избегала пустых разговоров посреди дня, а особенно с малознакомым человеком! Но, вот уже с час она, в уютном урчании стен, обсуждала с молодым человеком былые года. — Боже правый, Бертон, уверены ли вы в своей правоте? Помнится, в мои годы в Оливии было гораздо больше тополей. Знаешь, я думаю, дело в десятом году… Тогда были сильные морозы, и все южные деревья вымерзли. — Да, мадам, вы все же правы! Помню, в детстве мы строили с тетушкой скворечники на такие тополя. В них жили замечательные синицы… — погруженный в воспоминания Бертон совсем расслабился, и проговорил это с завидным умиротворением. На что Эдна довольно усмехнулась, наливая себе еще чая. Вдруг, весь воздух в комнате закружился в ураган, пыль поднялась словно мириады мошек решили разом вспорхнуть, от нежданно упавшего посреди ночи в траву яблока. Дверь рванула в стену, ударилась о комод и с рыдалистым скрипом поспешила обратно, а из нее быстрее пули выбежал нежданный гость… — Эдны сегодня не было? Вопрос остался без ответа, и Луи, избавившись от нервной отдышки, поднял глаза на столик у окна. Эдна Блант уставилась на юношу словно на восьмое чудо света, во взгляде ее светлых глаз заискрилось возмущение. Бертон же весь поджался, забывая обо всем на свете. Луи оторопел, застыл и не находя слов, просто напросто убежал в глубь библиотеки. — Ах…- вздохнула Эдна, пораженно пытаясь издать хоть слово. — бестолковый мальчишка! Она встала с места, уж было собираясь пройти за ним, и даже подняла подолы своего мрачного темного платья, как Бертон пискнул: — Вы с ним знакомы, мадам? — К великому сожалению! — ответила она, внимательно вслушиваясь в эхо топота. Бертон восхищенно поднял ладони к лицу. — Он же, имеет приятельство с мистером Норфолком! Нам необходимо это обсудить, я уж весь измучился от всех этих мыслей… Эдна отмахнулась, и натянув свою черную шаль пошла в сторону коридора, как неожиданно дверь снова распахнулась и на пороге показались двое… — Мистер Норфолк? Боже мой, мы как раз… Рудольф оглядел Бертона, потом взглянул на Эдну, и растерялся. А второй пришедший устремился к Блант, не обращая внимания больше ни на что иное. — Мадам! Будьте любезны, скажите, приходила ли сегодня некая юная мисс?.. Бертон же принялся жать детективу ладонь. — Добрый день, мистер Норфолк! Рад вас видеть! — Что ты тут делаешь? В воздухе возникла некая суета. — Нет, при мне никаких юных мисс не было, зачем вам это? — Я беру тут подработку, не думал, что встречусь с вами! — Как не было? А, можете сказать, кто сегодня вообще был? — Молодой человек, я тут сижу от силы час! Мне надо… — Подработку? Не знал, что… Тут Эдна устало стукнула по тумбе ладонью, и своим стальным голосом воскрикнула: — Луи Исаак Маршалл! Если ты сейчас сбежишь через окно, знай, что я самолично запру дома еще на месяц! Все умолкли, а старушка поправила свой воротник, и подобно молодой пантере, величественным шагом покинула их. Когда она ушла, Бертон неловко потер шею, и начал убирать чашки со стола. — Какая она странная. — заключил Ульрих и спросил. — можно ли осмотреть все залы? Мы ищем кое-кого. Бертон улыбчиво кивнул. — Конечно, сэр. Подойдите ко мне, чуть появятся вопросы. Фишер деловито оглядел все вокруг. — Пойдем? Рудольф застыл, раздумывая и осознавая то, что ранее вырвалось из губ Эдны. Луи Исаак Маршалл… «Если в софийской библиотеке они имеются, то возможно. Моя бабушка владеет ей.» — вот, что он сказал седьмого ноября, сидя в ресторане «Голиаф» и принимая деловитый вид. Значило ли это, что эта пожилая дама — имеет к нему родство? И более того, сейчас Луи находится здесь? Норфолк вдруг похлопал Фишера по плечу, кивнул Бертону и выскочил за дверь, выкрикивая в последний миг лишь одну фразу: — Заеду вечером!

***

Луи сразу побежал на второй этаж, в читательный зал, окна которого всегда затмевала тень от тисового дерева. Там было прохладно, тускло и пахло жженой бумагой, от камина в углу. Преодолев расстояние до окна, он взобрался на подоконник, оттолкнул раму и свесив ноги наружу, попытался зацепиться руками за толстую, ребристую ветку, сажая на ладони кучу липких от смолы игл. Задул ветер, впечатывая окно в стену, и Луи на одном вздохе перевалился из окна, держась на этой самой ветке. Ногами он стал цепляться за ствол, и вскоре уже перебрался на весьма удобное место между двумя массивными ветвями, размером походящими на кроны молодых берез. — Добрый день! — вдруг воскликнули внизу. Маршалл испуганно вцепился в ствол крепче, и уставился на стоящего под тисом Рудольфа Норфолка. Ситуация походила на комедию, нет, как такое вообще могло случиться? — Чем вы заняты, Луи? Рудольфа, казалось, совсем ничего и не смущало. Он вальяжно всунул руки в карманы своих брюк, и немного прищуриваясь улыбался. — Сближаюсь с местной флорой, сэр. — Увлекательно, весьма увлекательно. Вам не нужна помощь? Луи фыркнул, перехватил сумку, и спрыгнул с тиса, приземляясь в метре от знакомца. — В следующий раз обязательно составите мне компанию, но сейчас, — он глянул на распахнутое окно библиотеки, из которого совершил побег. — мне пора идти. На этой ноте, казалось, Луи был готов ретироваться, но Норфолк увязался за ним. — Та пожилая дама приходится вам бабушкой? Вы весьма похожи, должен отметить. Губы Луи изогнулись в усмешке. — Да неужели? Они зашагали по бульвару в сторону станции, на что Рудольф с неким щепетильным предчувствием закусил губу. — Не сомневайтесь, у вас схожий нрав. Полагаю, она дама чести, как и большая половина людей таких лет. Можно нескромный вопрос? — Раз уж вы позволили себе без моего согласия составить мне компанию… Детектив осекся, но все же спросил: — Что у вас произошло? В ответ Луи пожал плечами, ускоряя шаг, и неожиданно резко сворачивая под раму желтого дома, прогоняя своим появлением спящих дворовых котов. — Столкновение нравов, по всей видимости. Я был не понят, она была не услышана, но в равном бою с Эдной побеждает либо она, либо Господь бог, в которого я бы не уверовал даже на гильотине. Брусчатка под рамой была сырой, пахла маслом и острой вонью каналов. Когда они выходили, со стены осыпался гипс, и Рудольф весь слегка поджался. Маршалл вел их уверенно, и не задумываясь над маршрутом. — Я мало, что смог понять, но, вестимо, у вас было достаточно причин сбегать через окно. Вы идете на станцию? Я мог бы позвонить Вилсону… Маршалл махнул в его сторону рукой. — Увольте, я не люблю любые автомобили. Что хорошего ехать в железном ящике? Рудольф посмеялся. — Поезд — тот же железный ящик! Они вновь свернули, на этот раз в узковатый проход между домом и изгородью. Казалось, Луи действительно был убежден, что его преследуют, и всячески выискивал все новые козьи тропки. — Только если ехать внутри. Он улыбнулся, а Рудольф вновь ничего не понял, но уперто продолжал идти за ним. — Разрешите проводить вас? — с надеждой спросил он. — Провожайте, давно вас не видел, однако. В ответ его губ коснулась усмешка, мужчина деловито расправил плечи и оглядел небо. — Я вам писал, не стану говорить, что ждал ответа, но вы могли хоть весточку прислать. Луи досадно покивал. — Прошу прощения, я был в недуге, в болезни не заметил ваших писем. Над головами солнце пошатнулось, белесое, полуночное солнце. — Так вы болели? Я сразу понял это, стоило мне вас увидеть. — Болел. — Изволите ответить чем? В воздухе повис тяжелый вздох. — Простудой, осенняя простуда, да и только. Когда они вышли в людный переулок, полный толстоватых стариков и детей, от того, что рядом находилось порядком двух торговых рядов от гостиного двора, на них тут же начали поглядывать. — Я слышал про софийскую болезнь, и на секунду вдруг подумал, словно вас сразила она. Вы верите в нее? На них из лавки выглянул старик, с двумя яблоками в руках. Почесал затылок, и проводил их взглядом, когда господа выходили с торговых рядов. Луи ответил с замедлением. — Не знаю, как сказать, скорее, нет. Мне некогда болеть и разбираться чем. А вы? — Я вовсе не болею, годов так с десяти. А в детстве помните подобную болезнь? На краю улицы виднелась изумрудная крыша станции и слышался писклявый рев клаксонов. Маршалл помрачнел, стоило вопросу прозвучать. — Вы знаете, мне до сих пор недомогает, и лучше будет расстаться с вами здесь. Норфолк спохватился. — Нет-нет, теперь я обязуюсь вас проводить! Молодому человеку вдруг стало душно в компании детектива, захотелось поскорее добраться до дома, спрятаться в комнате и весь оставшийся день перечитывать письма Акилльз. От его вопроса он ощутил раздражение, словно, впервые за долгое время борьбы с миром, кто-то вдруг попал своими длинными пальцами в самую душу, сменяя его тихий покой на огонь недовольства. — У вас нет других дел? Право слово, что вы за мной увязались?! Вдруг, он ясно ощутил, как голова от боли и жара уносится куда-то далеко и безвозвратно, он прикрыл глаза и рвано выдохнул. — Мне уже и неловко от всей этой ситуации… Рудольф почувствовал укол вины, но больше его накрывало беспокойство. Ну уж нет, он не мог просто оставить все так. Подумав пару секунд, мужчина заверил: — Я лишь провожу до вашего дома, чтобы по пути вас не перехватили городовые, приняв за пьяницу. Уж простите мне такую наглость, но ваш болезненный вид легко принять за нечто более дурное. Маршалл недоверчиво повел бровью, и всунул ему в руки свою увесистую сумку с бумагой и чернилами для Тони, потом горделиво поднял подбородок и пошел к станции, ни слова не говоря Норфолку.

***

— Так значит, вы займетесь делом скоро? Они сидели на крыше медного вагончика-гусеницы, из кучи шестеренок и винтов, обдуваемые всеми ветрами, и смотрели как внизу медленно закрывается ржавая изгородь. Рудольфу было несколько неожиданно сидеть прямо на крыше поезда, когда вокруг гудела станция, и люди, суетливой толпой плыли по своим делам, не обращая на них никакого внимания. Более того, на другом вагоне, ближе к концу, сидели двое, мальчишки лет пятнадцати, а рядом совсем старая пожилая дама в ярких одеждах, прижимающая к себе сумки с саженцами. Это все не укладывалось в голове детектива, прожившего свою молодость вдали от подобных мест, и незнающего доныне таких простых, старых и неказистых глазу софийских станций. Луи сидел расслабленно, расправив плечи и тягостно ожидая отбытия. — Верно, я взял утром одно… Кража в вашем музее живописи. — ответил на ранее прозвучавший вопрос Рудольф, и потер шею, оглядываясь по сторонам. Луи удивился. — Лишь кража? Я думал, вы занимаетесь чем-то… Ужасающе-масштабным. Рудольф рассмеялся, и шепотом пробормотал: — Ну, в последнее время из самого масштабного, что я сделал, была афера в судебном центре вместе с одним молодым человеком. Они уже вместе скромно посмеялись. Вдоль состава лениво прошагал смотритель станции, потирая свои толстые коротковатые пальцы и оглядывая небосклон на наличие туч. Народ расступался в разные стороны, огибая его персону и даже не ступая на оставляемую им желтоватую тень. — Шпана… Катаетесь без билетов, настоящие паразиты. — проговорил он себе под нос, скрипя зубами, и не пытаясь скрыть это. Луи вдруг стал словно веселее, явно что-то задумав. Он порылся в карманах брюк, и через мгновение уже притаил в руке гроздь ранеток с дворовых кустов. Норфолк задумчиво упер в него взгляд, не понимая причины внезапного веселья и азарта. — Хотите взбодрим этого тунеядца? — Что вы имеете в виду? Маршалл подмигнул ему, и вдруг перегнулся почти на самый конец крыши, упираясь коленом об оконный козырек. — Сэр! Прошу прощения! Смотритель поднял на него свои хмурые глаза, высказывая одним своим выражением лица недовольство. — Осторожно! — воскликнул Луи, и швырнул ему под ноги все ранетки. Не успел мужчина возмутиться, опустив голову вниз, как юноша сдернул с него потрепанную служебную восьмиклинку. В ту же секунду вагон двинулся с места, медленно начиная покидать станцию, а Рудольф схватил знакомца за плечи, испуганно глядя как заходится злостью смотритель. — Паразиты! Ах вы, паразиты! — завопил он, тут же ринувшись за поездом и пытаясь ухватиться за вагон. — Кто тут еще паразит! Думаете, никто не знает, что вы воруете на станции так, что порой колес не достает? — воскликнул юноша, и напялил фуражку на себя, садясь обратно поближе к детективу. С начала поезда раздался гудок, и он постепенно начал набирать скорость, оставаясь равнодушным к сформировавшейся перепалке. Рудольф же равнодушным быть не мог, он молчал, но в голове вопросы с каждой секундой нарастали и нарастали. Луи рассмеялся, смотря как запыхавшийся смотритель не поспевает за ними, но продолжает что-то сердито выкрикивать. В конце концов, он сжалился и сбросил вниз украденную фуражку, провожая мужчину своим радостным взглядом. — Вы сумасшедший! — заключил Норфолк, и крепче схватился за крышу, опасаясь попросту слететь с нее, не доехав до следующей остановки. Юноша кивнул. — А ему нужна пробежка. Ветер задул в лицо, они проезжали старый, поросший камышом котлован, по берегам которого бедно стелились каллы. Он был вырыт еще давно, на поливы огородов вдоль местного леска, но с первого года начали застрой, и от леска остался сквер, а огороды застелили брусчаткой и поставили торговые ряды. С первого года, как теперь говорили по-новому, много чего изменилось в жизни простых людей. Луи не помнил те места, на десятый год пришлось такое тотальное смирение с жизнью, что их перестали и вспоминать. Над котлованом плыли тучи, как нарастающие волны в залив, едва проскакивали сквозь них лучи солнца, тут же прячась обратно. Тот ветер, таинственный и печальный пейзаж, ощущение ржавчины под ладонью: все это будило в Рудольфе странное чувство наполненности. Он поднял свои глаза наверх, его губы слегка приоткрылись, желая уж издать хоть какой-то звук, но что-то то и дело относило его далеко от разума. — Никогда так не ездили? — вдруг спросил Луи. — Не приходилось. Знаете, это все так сильно напомнило мне о детстве, я бывал тут раньше! — протараторил он в ответ, и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чтобы плотнее ощутить прохладу. — да, точно бывал. Наверное, когда еще тут не было дорог, а лишь почти деревенская пустошь. Катался на поездах до ольшняка и обратно, когда еще там бывала культурная жизнь. Они встретились глазами, пропуская на доли секунд густой ворох домов под вагоном мимо себя. — Она осталась там в честных людях, и выходит наружу, когда они читают по утрам газеты и выходят в Рождество на площадь. В ином случае, люди никогда ее и не имели. Норфолк мягко заулыбался. — Вы правы, как и всегда. Наверное, вы хорошо знаете этот город, я же волен опираться на свою уставшую память. Помнится, раньше на станции было меньше людей. Луи согласно кивнул, заправляя волосы за уши. — Днем всем хватало такси, сейчас же люди едут на вторые, а то и третьи работы. Человеческий труд в наше время парадоксально стал самым ничтожным ресурсом. — То, что вы сделали минуту назад со смотрителем, наглядно показало мне это. В ответ юноша сердито фыркнул. — Это другое, у нас с ним свои терки. Будь на его месте другой человек, ничего бы не было. Он твердо был уверен в своих словах, но замечание детектива было ему понятно. — Чем же он заслужил такое? — Вы не слышали моих слов? Он работает за одно с местными разбойниками! Двадцать лет как они терроризируют станцию, а никому и дела нет. В прошлом году ограбили двоих приезжих, так смотритель даже бровью не повел. Его губы сжались в полоску, затем Луи оглянулся на сидящих позади, и чуть тише добавил: — Только хотели начать судебное разбирательство, так он на острова уехал, считайте, лишились важного свидетеля, а потом и суду стало по боку. Рудольф был удивлен, но быстро поменялся в своих впечатлениях от выходки с фуражкой. — Какой кошмар… — пробормотал он, и поспешил покрепче ухватиться за крышу вагона, когда поезд заехал на мост над озером Феникса. Под ними зарябила водная гладь, а по лицам ударили капли воды. Норфолк сощурился, немыми губами засмеялся и высунул голову, встречая больше воды щеками. Он вдруг столь сильно стал напоминать ребенка, что Луи незаметно для себя завис во взгляде. — Кошмар, это уж точно… напоминает океанскую железную дорогу во Флориде, правда? Рудольф замер, поднял на него глаза и вновь заулыбался. Его волосы растрепались, намокли и прилипли ко лбу, а щеки порозовели. — Да, так и есть! Откуда вы о ней знаете? Луи поежился и задумчиво увел взгляд. — Из книги «Рокфеллер: тот, кто окажет миру величайшую услугу.», там было двенадцать фотокарточек, одна из которых с железной дорогой в океане. — его голову посетили старые воспоминания. — Такое было не достать в обычных книжных, мне привезли ее студенты морской академии в порту, мне было тогда около девяти. Рудольф восхищенно покачал головой. — Это поразительно, она до сих пор у вас? — Пришлось продать тем же годом, но я выписал себе в дневник любимые детали… О Лоре Спелман, акте Шермана, железной дороге… Маршалл замолчал, затем грустно улыбнулся собеседнику и заглянул в свою сумку, проверяя наличие всех купленных в печати вещей. Детектив более не знал, что отвечать. Все это навевало грустные мысли о таинственном прошлом Луи, таком неизвестном и пугающем, что в груди появлялся липкий осадок. Тем временем, они почти полностью проехали озеро, и на горизонте вновь замелькали дома, рыночные лавки и рой кишащих людей. Близилась остановка, еще каких-то пятнадцать минут, и большая часть пассажиров начала бы сходить, оставляя после себя запахи духов и дневного пива. За ней следовала остановка Луи, в самом ольшняке на окраине Софии. Там была конечная, поезд останавливался на полчаса, скрытый в жухлой листве деревьев, а затем делая круг, вновь мелькал своими медными боками меж домов и станций. На второй станции было уже не так людно, как на первой, но веяло духотой и запахом трясины, они простояли там с десять минут, прежде чем колеса вновь застучали по рельсам и впереди завопил клаксон. Чуть погодя, минуток через семь от отбытия, Луи опомнился, и велел детективу ложиться на спину, плотно прижав подолы пальто. Сам он тоже лег, да и все начали ложиться, что сильно смутило Рудольфа. — Будет тоннель, только, вы не пугайтесь. — пробормотал Луи, прикрывая на пару секунд глаза. Норфолк все-же оробел, но виду не подал. Так они и лежали на ржавой крыше поезда, видимые лишь серому полотну облаков и сидящему на них богу. В этом была странная, почти религиозная романтика, доселе неизвестная мужчине. Столь страшно было находиться на вагоне, который должен был вот-вот скрыться в темноте тоннеля, и ждать этого момента. Вокруг все еще были деревья и дальние улицы, рядом лежал Луи, чьи кудри начали вздыматься рыжим пламенем от ветра, а он вдруг задумался о том, что никогда в жизни еще не бывал на крыше поезда. Он повернул голову набок, рассматривая уставшее и бледное лицо своего спутника в этом маленьком приключении. Маршалл не обратил на него никакого внимания, но стоило тьме окутать пространство, его рука резко дернулась наверх, крепко прижимая детектива к крыше. Позади послышался хохот и взвизги на другом языке, но грохот колес оглушал настолько, что очень скоро они исчезли. Запахло маслом, а в глаза устремилась пыль, они закашлялись. Еще через секунду в ушах Рудольфа наступила тишина, он даже испугался, не лопнули ли это его перепонки. Тьма, тишь, и костлявая рука поперек его груди, с магнитной силой держащая его в одном положении. Сперва в голове было пусто, а затем он наконец-то начал чувствовать… В вагоне ходили проводники, молодые бабушки с внуками читали буклеты и пили сироп в железных кружках, кто-то разговаривал по телефонной трубке, кто-то курил сигару, мял края газеты, плакал, жевал жесткий зерновой хлеб. Рудольф не видел, не слышал и не знал, но наконец-то лишившись всего этого, он вновь смог ощущать. Мир сжался до единой линии, что начиналась на его душе, и заканчивалась на чувстве безграничной свободы. И не было ни службы у королевы, ни фей, ни людей, ни мыслей. Была худая и твердая как сталь рука Луи, лишь она одна могла вытянуть его из этого омута. Через три секунды все закончилось. Свет сменил тьму, шум тишину, а тоскливый холодный ветер горячую ладонь Луи. — Как вы? — отдаленно прозвучал вопрос, на который Норфолк даже не знал, что может ответить. Ему было досадно, радостно, страшно, хорошо, плохо и еще тысячи слов для описания любых человеческих чувств. — Холодно. — ответил он, и понял, что ответить правильно не было шансов. Луи посмеялся и прикрыл глаза, подгибая ноги в коленях. — Да, пожалуй. Не жалеете, что решились проводить меня? Норфолк тоже рассмеялся. — Вы ведь не столкнете меня отсюда, если я отвечу «да»? — Нет, что вы! Рудольф повернул голову к нему, заглядывая в глаза и улыбаясь бледными, обветренными губами. — Тогда, на сто десять процентов нет! Они вновь засмеялись, все еще лежа на крыше вагона под мелодичный стук колес.

***

— Ну, хватит тебе! Мальчишка умаялся дома сидеть, вспомни себя в семнадцать… Арни сминала в руках подолы своего желтого платья, то и дело метая взгляд то на Дугласа, то на Лиру. — Это совсем другое. — заявил Берч, и выпил. Они втроем сидели на кухне, под шум беготни Жанин и Фреда за домом, курили в окно и периодически поглядывали на еще более мрачную чем обычно Эдну Блант. На ней была ее черная шаль, бордовое платье и миниатюрные туфли, которые она всегда надевала на ужин. Вид, в общем-то, вполне повседневный, но вот, что творилось в ее взгляде — было пугающим. Пили они вино, открытое по случаю плохого настроения всех присутствующих. Так бывало нечасто, но, когда бывало — было видно, что в этот вечер их может спасти только вино, музыка и утопичное курение в окно, иначе может случиться драка или, боже упаси, кто-то хлопнет дверью, и их разваленная крыша точно рухнет на головы тех пчел, что жили у Фреда на чердаке. Лира устало потерла мозоли на пальцах, зевая и выглядывая на улицу. — Придет ли он вообще сегодня, после того, что случилось… — Пусть только посмеет не прийти! Я ему устрою! — возмутился Дуглас, на что Арни досадливо потупила взгляд в пол. Эдна тем временем монотонно допивала свой бокал, не отрывая взгляда от входной двери. — С ним надо помягче, вы ведь знаете, какой он у нас… — Да он из нас веревки вьет! — Давайте не будем сильно скандалить, все же, молодой еще, что с него взять? В дверь постучались. Дуглас в одно движение встал, и закатывая рукава на рубашке практически выбежал в коридорчик, намеренно громко топая по полу. Лира и Арни засуетились, но Эдна оставалась неподвижна. Она достала из шкафа еще один бокал вина, обновила свой, и под непонимающие взгляды наполнила новый. — Ставь чайник. — тихо бросила она Лире, и та убежала на кухню. Едва дверь открылась, Дуглас раскрыл рот, чтобы вылить тираду возмущения, что готовил последний час, но осекся. На пороге, помимо блудного сорванца, стоял Рудольф Норфолк собственной персоной. — Добрый вечер. — проговорил он, и протянул руку. Поборов отторжение, Дуглас пожал ее, и сердито упер взгляд в Луи. Тот стоял вполне себе бодро для болеющего, во взгляде привычно плясали черти, а губы тянулись в улыбку. — Меня проводили. — смеясь, заключил он. — Я заметил. — Дуглас с ног до головы оглядел детектива, и шире открыл дверь. — благодарим за заботу, мистер Норфолк. А теперь, живо домой, Луи. Только уж прибывшие собрались попрощаться, как возникла Эдна, и одним своим видом показала небывалое радушие. — Добрый вечер, Рудольф. Она спустилась вниз, и слабо пожала его ладонь, деловито разглядывая их. — Добрый вечер, мадам. Рад видеть вас, сегодня нам приходилось встречаться в библиотеке. — Верно, это была весьма неожиданная встреча для меня. Мужчина рассмеялся. — Поверьте, для меня тоже! Счастлив наконец познакомиться с вами, даже не знал, что мой Бертон у вас работает! Она улыбнулась. — Он бывает рассеян. — Знаю, но что поделать? Oui et après, elle veut changer d'air. — проговорил Рудольф, не отрывая восхищенного взгляда от старушки. — L'air frais est important pour le bien-être d'un homme, pas vrai? — в том же тоне ответила Блант. Все это время Дуглас с небывалой злостью смотрел на Луи, пока тот смешливо прятался за детективом, и совершенно не желал, чтобы беседа Норфолка и Эдны заканчивалась. В конце концов Дуглас поднялся обратно, налил себе еще вина и стал ожидать. — Ваш французский прекрасен, мадам. Мне сразу вспоминаются местные дамы в Марселе, с которыми я имел знакомства. Блант кивнула. — Уверена, то были достойные времена. Вы зайдете выпить вина? Тут Луи опешил, и недоуменно взглянул на старушку, пока та любезно отошла, дабы они могли пройти. Но Рудольф с грустью в голосе вздохнул. — Вынужден вам отказать, мадам. Я должен посетить своего друга, сегодня очень некрасиво с моей стороны было оставить его одного. — Ничего страшного, но, я буду ждать, когда мы сможем устроить это. Они вновь обменялись рукопожатиями, и распрощались. Чуть дверь закрылась, а Луи вошел в дом, Эдна сжала его плечо и молча повела в свой кабинет, на корню обрывая Дугласу возможность отчитать его. Оставшийся вечер прошел тихо, а через полчаса после ухода Рудольфа начался дождь.

***

Ульрих Фишер уже третий час как дремал на софе в своем салоне, когда дверной звонок противно зазвенел на весь дом. Он совсем не ждал гостей, а лишь хотел отоспаться и начать готовить материал для ближайшей встречи клуба, потом может быть поужинать в ресторане, и прогуляться по городу. Его весьма утомил ничего не давший поход в библиотеку днём. Но на пороге стоял Рудольф. — Каким ветром тебя занесло? Норфолк весело вошел в салон, стянул свое пальто и деловито все оглядел. — Северным. Опять пьешь? Ты один? — Трезв как монах, один как перст. Фишер убрал в шкаф пальто, затем закрыл дверь и вернулся к дивану в главной комнате. Рудольф же унесся на кухню, ставя чайник и доставая из сумки печенье. — Ты не представляешь, что было сегодня! Я ехал на крыше поезда, потом гулял в ольшняке, познакомился с хозяйкой библиотеки. Ульрих рассмеялся, заваливаясь обратно, и уже прикрывая глаза. — Снова со своим Вакхом? Рудольф вернулся к нему, и начал раскрывать шторы в комнате под недовольное мычание товарища. — Смейся сколько угодно, но да. В его голубых глазах промелькнул огонь. — Скоро я познакомлю вас. Фишер зевнул и сонно кивнул. — Буду ждать.