холодное время года

      «Сколько дней в августе? Рудольф Норфолк всегда будет отвечать, что одиннадцать. Это были одиннадцать дней августа с Луи Маршаллом, одиннадцать дней жизни с Луи Маршаллом.» Мужчина в кресле рассмеялся, откладывая листы рукописей, через четыре часа рассказов о Луи, во время которых его новый знакомец упорно писал свои черновики. — Да вы, оказывается, графоман, любезный мой! Молодой человек напротив смущенно заулыбался. — Это лишь черновик, Рудольф…

***

Его привезли в их больницу еще в середине июля, молодого и веселого парня на пару лет младше Рудольфа, полного жизни софийца. Он стоял в белой рубашке, на острых как горные хребты в его, Норфолка, родном городе, плечах. Тонкие и изящные ноги были спрятаны за широкими брюками из вельвета, на миловидном лице гуляла улыбка, он был прекрасен словно сон. Рудольф наблюдал за ним из своей палаты, пока сосед тасовал колоду карт «UNO», в открытом проеме отлично было видно тамбур и сестринский пост. Он стоял не один, у поста громоздился немолодой мужчина с веселыми, но старомодными усами. Как позже узнал Рудольф, это был Дуглас Берч, отец-опекун прекрасного незнакомца и отличный пекарь родом из Софии. Дуглас устало водил глазами по больнице, чиркал в бланках, которые ему только и успевали подкладывать медсестры, а потом как-то невесело взглянул на юношу, его глаза были ужасно печальные. — Не передумал? — спросил он вполголоса. — Нет, но теперь я вспомнил, что забыл кое-что дома… Ты сможешь вырваться на неделе сюда? Это… Вдруг, по коридору пронесся косяк малышни из процедурного кабинета, и Рудольфу не удалось услышать, что же такого забыл этот человек… Сосед по палате вздохнул и слабо пихнул его в плечо, он был крупным и массивным низкорослым парнишкой его лет, но сил в нем было меньше, чем в мухе. — Куда пялишься? — Сам посмотри! К нам на этаж подселят? Толстощекий сосед перевесил свое тело в сторону, и прищурился, разглядывая людей у сестринского поста. — Не-ет, этот по-любому тут на пару дней, его из изолятора не успеют выписать. — с умным видом заключил он. Рудольф задумался. Вскоре к незнакомцам подошел доктор Дэвис, лечащий врач Рудса и просто отличный игрок в карты, парня увели в сторону лифтов, Дуглас Берч последовал в тамбур. Оставшийся месяц лета Рудольф провел в тягостном раздумье, не находя себе внезапно места в больнице. Он просыпался от головной боли, все так же играл в «UNO» с соседом по палате, выходил вечерами на больничную веранду подле цветочного садика в компании еще нескольких «постояльцев» больницы. Его дни напоминали каждый друг друга, попытайся он вспомнить хоть один, то…

***

Рудольф Норфолк выгнул бровь и поднял на юношу взгляд. — Вы здесь пропустили. Он кивнул головой в ответ. — Да, не знал, что вы могли испытывать тогда. Некое предчувствие, либо же, затишье? Рудольф задумчиво увел свой взгляд к окну. За серым влажным стеклом открывался вид на неаполитанский залив, блеклую кромку леса и залитые дождем улицы, даже взглянув на ту картину, можно было ощутить холод и сжавшийся от холода комок звуков в гортани. — Я чувствовал себя хорошо, неспокойно было мое сердце, в те годы оно еще могло работать исправно и подсказывать мне, помогать мне в обыкновенной жизни. Знаете, с возрастом этот его навык теряется, и мы начинаем думать лишь головой. Попытайся я вспомнить тогда хоть один день лета, наткнулся бы на стену неведения и пустоты, я мог знать, во сколько начинался обед, что прорастало в цветочном саду, как звали моего соседа по палате, но я не помнил этого, не мог помнить… Мужчина мотнул головой, отгоняя ненужные мысли. — Ну все, этого вам вполне хватит, покажите мне лучше начало всех начал, вы слишком сильно затянули начало. — Конечно, сэр. Парнишка зарылся в портфеле, и вскоре протянул ему вторую папку рукописей, что уже успел убрать, наспех дорабатывая первую. — Тут все начинается с тридцать первого июля…

***

Утро встречало больницу приятным морским теплом, в это время лета воздух становился плотнее и пах солью, а в садике зацветали налитые бронзой пионы. Больница гудела и трещала, по подъездной аллеи то въезжали, то выезжали машины, дети достали свои велосипеды, подаренные спонсорами, и теперь тоже катались по некрутой горке под звонкое звучание своих голосов. Рудольф проснулся, стоило улыбчивой смуглой медсестре постучаться в их палату. — Доброе утро, осмотр сегодня в десять, не забудьте про собрание. Она шмыгнула к окну, распахнула шторы и пространство залил свет, а потом ее чудесные молодые руки дернули ставни, и со скрипом внутрь проник шум, запах, свет, день, о да, это определенно был день! День проник внутрь, запахом, лавандой, пионами и соленой морской водой! Смуглянка поставила поднос с таблетками на общий комодик у окна, уперла руки в бока и задышала полной грудью. Толстяк-сосед уже не спал, а, вероятно, не спал совсем всю ночь, спрятался под тонкой простыней и незаметно читал привезенные в прошлое родительское воскресенье книги «Дети капитана Гранта» и «Двадцать тысяч лье под водой», но громадная фигурка его так заметно сотрясалась в смехе, что не оставалось сомнений насчет него. — А почему так поздно осмотр? — поинтересовался Рудольф. — Новенькие выходят из изолятора, все врачи на взводе, не хватает мест, представляете? Толстяк высунул голову из-под простыни и заворчал: — Давно пора отремонтировать третий этаж. Медсестра подошла к нему и пожурила, растрепав непослушные темные кудри на круглой как воздушный шар голове. — Ну, будет тебе, ты знаешь, что при всем желании у нас не хватит бюджета. Спонсоры добродушные и любезные люди, но и у любезности есть грань. Сосед вновь зарылся в простыню и отвернулся к стене. Рудольф протяжно зевнул и поднялся с кровати, стаскивая с невысокой больничной вешалки свой хлопковый халат, на подносе покоились его ненавистные желтые таблетки от головных болей, в стакане с водой игрались блики солнечного света. — Как твои кошмары Рудс? — незатейливо спросила медсестра. — Хорошо, сегодня ничего не снилось. Мне кажется, дело в тех препаратах, что выписала миссис Джонс, я чувствую себя уставшим от них. Девушка кивнула сама себе, и стоило больничному колоколу прозвенеть, как она поспешила выйти из палаты. Больничный колокол звенел лишь если в отделе тяжелобольных кто-то нуждался в неотложной помощи, по коридору вместе со смуглянкой забегали и остальные медсестры. Рудольф Норфолк стал задумчивым. Если сегодня из изолятора выходят новые прибывшие, значит, в их числе будет и тот удивительный юноша? В памяти начал всплывать его образ, тонкие волнистые волосы, мягкие, словно бы женственные черты лица…

***

— Стойте-стойте, с чего же вы решили, что лицо было женственным, а волосы тонкими? Рудольф сделался недовольным, отпил из своей чашки кофе и потер переносицу. Юноша вздохнул. — Но, ведь вы сами сказали, что внешность у него была ангельская! Увольте, сэр, но тут вы сами виноваты, что не дали мне должного знания. Читателю будет приятнее читать именно так, я знаю свою публику! Мужчина в ответ вытянул свое белое лицо, в глазах сияла насмешка. — Не обвиняйте меня в своем невежестве, я полагал, уж о ангельской внешности ваше поколение должно иметь хоть какое-то представление. — он сделал паузу, видно, задумавшись о том, стоит ли вообще продолжать разговор. — так, доставайте диктофон, и сами внимательно слушайте. Парнишка вмиг растерял былой пыл, и вытащил из кармана потрепанного студенческого пиджака диктофон, вместе с тем выпрямился, и двумя глазами-стекляшками мрачного зеленого цвета уставился на собеседника. Рудольф же прикрыл глаза и снял свои очки. — Сейчас я буду вам описывать его внешность, и не смейте в своем бульварном романишке как-то ее исказить, поверьте, публика сама не знает, что ей понравится. Его тонкие губы растянулись в нежной улыбке, когда он начал говорить…

***

Рудольф Норфолк закончил утренние процедуры и пребывал в наилучшем расположении духа, когда заходил в палату. В нос ударил запах духов и морской воды, он закрыл за собой дверь, поднял взгляд… на постели толстяка сидел Он. В белой рубашке, на острых как горные хребты плечах, в простых темных брюках и бархатных бежевых туфлях из телячьей кожи. С лебединой шеей, изгиб которой напомнил Рудольфу изгиб молочной луны, дрожащей на водной глади. Кожа его была удивительно тонка, бархатная и холодная, она придавала ему царственный вид, как и его нездоровая худоба. Лицо, оно было великолепным, белое, нежное и живое до собственной улыбки, непроизвольно появляющейся от одного мимолетного взгляда на него. Глаза были прозрачного василькового оттенка.

***

— Это все? Просто васильковые? Молодой человек непонятливо склонил голову. — Да, я должен хоть что-то оставить себе. Не расписывайте слишком много о его глазах, напишите про волосы, птичьи ключицы, голос, поверьте, даже без глаз он был гением юношеской красоты и ума. Рудольф ухмылялся, интервью наконец-то начинало приносить ему удовольствие. — Если бы я написал про глаза, читателю понравилось бы это больше… — Не вам писать о его глазах, лондонский щелкопер. Парнишка насупился. — Какой же вы едкий, Рудольф, вы всегда были таким? В ответ он пожал плечами. — Кажется, что да. Но вы были предупреждены, я не люблю людей, как и долгие разговоры с ними. Будь вы пчелой, мне было бы приятнее. — Будь я пчелой, то, несомненно, ваш дом стал бы последним местом, в которое я желал бы залететь на своих крыльях. Мужчина кивнул. — Я не сомневаюсь. За окном медленно продолжался дождь, осень в Неаполе случилась ужасно влажная. Рудольф Норфолк прокашлялся и продолжил свой незатейливый монолог. — Его волосы, знаете, они были удивительными. Густые, мягкие, когда я касался их, это было сравнимо с прикосновением к облаку. Они очень ему шли, естественный рыжий оттенок, очень редкая и уникальная красота, а прическа, ну, его волосы были едва ли не по уши, и кудрявились. Он убирал левую их часть за ухо, а правая так и оставалась, но иногда убирал обе, и его лицо можно было разглядеть намного лучше. Уши его были небольшими и острыми, без проколов, щеки тонкие, еще по-детски пухлые и усыпанные румянцем, веснушками и родинками. Просто замечательное лицо, но ангельские черты были вовсе в другом, знаете ли вы, как выглядят настоящие ангелы? — Полагаю, счастливыми? Норфолк рассмеялся. — Нет, в их взгляде всегда сияет простая, искренняя наивность. Даже когда Луи думал, словно выглядит невероятно правдивым в своей забавной хитрости, каждый мог прочесть его как открытую книгу, он не умел обманывать, не умел быть жестоким, быть суровым и холодным, он очень хотел, но его прекрасной душе это было попросту недоступно.

***

Рудольф Норфолк отмер, и все еще продолжая рассматривать незнакомца, сделал лишь пару шагов внутрь палаты. Ветер из распахнутых окон поднимал ввысь тонкие белые тюли, пожелтевшие с приходом лета от солнца и древесной смолы. Его огненные, великолепные волосы едва шевелясь, касались бархатных щек, словно алый закат покрывая собой белоснежный лоб. — Добрый день. — первым нарушил тишину незнакомец. Чудесный юноша приветливо поднялся с постели, заулыбался и протянул свою руку, Норфолк шустро пожал ее, стараясь не выдать своего восхищения. — Здравствуй. — Так, значит ты мой сосед? Рудольфа повеселила такая формулировка, в конце концов, он в больнице находился гораздо дольше, и соседом его еще с зимы был толстяк, но он с придыханием закивал головой. — Да, тебя сюда заселили? — Ага, — юноша хитро прищурился, оглядывая все пространство. — веселая медсестра сказала, что тебя зовут Рудольф Норфолк, уж извини, что получилось так узнать твое имя. Тебя это не задевает? Рудольф в ответ оторопел. — Нет, совсем нет! — Неужели, ты не из Люции? — неуверенно спросил молодой человек. На пару мгновений между ними вновь повисла тишина. — Я жил в Люции в детстве, в Софии, но моя семья из Авроры. В десять я уехал обучаться изобразительным искусствам во Францию, так что, даже не знаю, как правильно ответить. Но юноша все понял. — Ах, не думай так много! Я это к тому, что… да не важно, меня зовут Луи, Луи Маршалл из Софии. Луи отошел к окну и блаженно привалился к подоконнику, огибая комодик. Только тогда Рудольф заметил на том самом комодике стопку постельного белья, небольшую пластиковую коробочку с щеткой и зубным порошком, яркую желтую таблетницу и толстый сборник Байрона, под названием, которое Рудольф запомнил на всю свою жизнь. «Часы досуга». За окном гудели на ветру жаркие южные тополя, где-то в стороне шумело побережье, столовая и автомобили. Луи рассматривал пейзаж жадно, словно бы, пытаясь впитать его в себя. По правде говоря, абсолютно все, что бы он ни делал, было поистине жадным и властным действием. Бывало такое, что, сидя на берегу, он мог своими тоненькими, но твердыми словно спицы пальцами зарываться в песок, сжимать его в кулаках и нести потом до самой больницы. Переминать в ладонях гальку, подносить ее, горячую и пыльную, к своей шее, к коленям и голове. Он всегда старался ощутить эту жизнь, попробовать ее во всех красках и вкусах, порой даже мог вести себя, словно выпущенный на волю зверь, живший с рождения в заточении.

***

— Нет-нет-нет. Вы опять все поняли не так! Ну какой же зверь? Молодой человек устало потер глаза. Кофе был уже выпит, а разряженный диктофон валялся на полу под их ногами. — Вы сами так сказали, «он вел себя иногда как с луны свалившийся», разве это не одно и то же? Рудольф хмуро закинул ногу на ногу и развел руки. — Разумеется, что нет. Он не вел себя как зверь, в нем не было ни доли звериной сущности. Луи был выше, чем большинство людей, что я знал. Его натура была схожа с небесной, космической сутью. В ответ парень лишь вздохнул и принялся перечеркивать в рукописях строчку за строчкой. — Понимаете ли, он был словно пришелец, таинственный и сказочный, он исследовал простую человеческую жизнь, от которой в то время я чувствовал старческую усталость.

***

В палату вошел доктор Дэвис, смуглая медсестра и пожилая миссис Браун, что была главным психологом из штаба психологов больницы. Миссис Браун была моложавой и свежей старушкой с твердыми как сталь руками и пронзительным взглядом, она вошла быстрее всех, и тут же протянула Луи свою узкую ладошку. — Здравствуй Рудольф, здравствуй Луи… Маршалл, верно? Луи коротко пожал ее руку, и привалился к комоду. За миссис Браун уже стояли доктор Дэвис и медсестра, с их лиц не сходил простой человеческий интерес. Все они, скрывая это, наблюдали за Луи. — Как вам новое соседство? — спросила миссис Браун. Рудольф простодушно пожал плечами. — Хорошо, но мне интересно, куда перевели Толстяка? — Тут жил кто-то до меня? — вдруг поинтересовался Луи. Норфолк закивал головой. — Да, и с зимы. Ему было очень важно уточнить это. Доктор Дэвис перевел взгляд на окно, стал задумчивым и слегка рассеянным. — В палату на втором этаже, он вполне рад, там гораздо меньше москитов и этих мелких мошек, я запамятовал название… Вдруг Луи оживился: — Мосхи? Доктор рассмеялся. — Нет же, как их… Точно, слепни! Медсестра тоже засмеялась. — Или все же месхи? — не унимался юноша. Доктор похлопал его по плечу и поднял свой бланк. — Ну все, шутник, я пришел проверить, как ты тут поселился. Тебе уже показали больницу? — Не-а, та милая дама, что встретила меня проводила лишь до палаты. Мужчина прикрыл глаза и вздохнул. — Ох, это наши интерны, не бери в голову. — К тому же, я уже провела с ними беседу утром. — уверенно заявила миссис Браун. Луи мотнул головой и как-то добродушно возразил: — Ничего страшного, видимо, сегодня все на взводе. Я мог бы прогуляться по больнице с Рудольфом, уверен, что быстро все запомню, что тут у вас и как. Рудольф удивленно хлопнул глазами, словно возвращаясь в реальность от такого предложения. — Но, если он, конечно, не против. Все взглянули на Норфолка. Ему вдруг стало неожиданно неловко, и оробев, он согласно опустил плечи и кивнул. — Конечно. Глаза доктора Дэвиса засияли удовлетворением, лицо расслабилось и приняло вид молодой и светлый. — Вот и замечательно, огромное спасибо тебе, Рудс. На секунду доктор взглянул на Рудольфа, а потом вновь отдал все свое внимание юноше. — Я бы и сам хотел показать тебе все, Луи, но ты прав, сегодня просто сумасшедший день.

***

— Доктор Дэвис… Должен признать, вы отлично прописали его. Парнишка довольно глядел, как мелко в руках мужчины дрожат листы бумаги. — Хоть в чем-то я не ошибся. Рудольф склонил голову. — Да, откуда вы узнали, что все вокруг прониклись им? — Я подумал, что вам понравится именно такой вариант. — Пытаетесь мне угодить? — Именно.

***

Рудольф и Луи зашагали по светлым коридорам больницы. Она была просторна, свежа и, что несвойственно для обыкновенной больницы, дышала летом и небом. Само здание было не слишком старым, прошлым летом отремонтировали крышу, и теперь на ней лежала красивая рыжая черепица. Стены украшала сероватая лепнина, а вдоль корпусов росла сирень, черешня и миндаль. На первом этаже Рудольф показал прибывшему столовую, там как раз было пусто, на кухне гудели поварихи и веяло ароматами масла с капустой, потом повел вдоль процедурных кабинетов, ожидальни и главного вестибюля. Луи осматривал все с задором и интересом, но больший интерес у него вызывали проходящие мимо люди. Это были веселые, но порой взвинченные врачи, расслабленные пациенты, интерны со смешными гримасами удивления и неуверенности. Пару раз Луи заводил беседу с кем-то из них, стоило Рудольфу на минуту отвлечься, улыбался и смеялся вместе с пробегающими детьми, кривлялся и изображал недовольных врачей, тогда смеяться начинал Рудольф. На втором этаже они посетили небольшой кинозал, там Луи очень понравилось, темное и прохладное помещение было самым просторным из всех прочих, на стене пластом висело белое виниловое полотно, а по бокам стояли медные фигурки шутов. На противоположной стене было миниатюрное оконце в комнатку с проектором, когда они заходили в кинозал, оттуда выглянул розовощекий мужичок, что очень быстро потерял к ним интерес и вновь спрятался в своей комнатке. — Кто он? — удивленно спросил Луи вполголоса. — Старый-старый Джон, наш киномеханик. Он добрый, но ужасно скрытный, найдешь с ним общий язык, считай, тебе улыбнулась вселенная. — так же тихо проговорил Рудольф. Маршалл тогда оживленно вытянул голову, в надежде разглядеть в окне мужичка. — Вот ведь, мне определенно необходимо с ним подружиться! Рудольф усмехнулся. — С ним дружат единицы, те, кто действительно его знает еще с давних времен… Они зашагали к выходу. После кинозала стоило бы посетить лаборантскую, познакомить Луи с хорошими знакомыми Рудольфа и на этом закончить их небольшую экскурсию, но Луи вдруг изъявил прочное желание пройтись по палатам. Норфолк не слишком понял такое желание, в конце концов, он познакомился бы со всеми «постояльцами» больницы на собрании… Луи хотел познакомиться самостоятельно, без собраний и церемоний, как ты знакомишься с нечаянными прохожими, вас сталкивает сама судьба. Так рыба знакомится с чайками, ребенок с дождем, болью от падения и кузнечиками в траве, никто никогда не выбирает дату, когда ему предстоит впервые упасть с велосипеда или найти на поляне кузнечика. Луи не любил сложности, церемонии и планы, но очень любил людей.

***

— Действительно любил людей? Я ведь не ошибся? Парнишка отнял у Рудольфа пару листов и задумчиво все перечитал, пока сам мужчина довольно разлегся в кресле, краем глаза продолжая читать рукописи. — Все верно, готов был расцеловать каждого, не знаю уж, откуда в нем была такая любовь. — А вы любили его? Он вернул листы. — Кажется, что больше жизни. — В вас была ревность? В голубых глазах Рудольфа Норфолка появилась какая-то старческая печаль. Под шум дождя, с придыханием и запинкой он ответил: — Нет, вы не понимаете как, — он сделал акцент на этом слове — как я любил его. Сейчас люди не умеют так любить, да и раньше это было совершенной редкостью. Но люди и не должны так любить, иначе… Он простодушно усмехнулся. — Все бы просто сошли с ума от своего счастья. Парнишка тоже стал слегка печален. — Выходит, конец разобьет чье-то сердце. — Разве вы пишете не ради этого?

***

Первой палатой, в которую они вошли, стала палата пожилого лорда из Лондона, что лежал в больнице уже вторую неделю после инсульта. Это был сухой и бледный пожилой мужчинка с довольным впалым лицом и седыми волосами в скромном хвостике, что покоился на хрупких плечах. Одевался он всегда скромно, в светло-голубые хлопковые пижамы, а сверху натягивал красивый и даже в некотором роде роскошный, но весьма опрятный и строгий халат из темного шелка. Он жил в палате под номером двадцать один, и кроме книжного шкафчика на десять полок, не было там ни одной забавы. Иногда лорд выходил из своей палаты на балконы, наблюдал за гудящей жизнью больницы, выпивал стакан пресного, водянистого персикового сока и медленной скучающей походкой возвращался к себе. Все процедуры проходили только там, вытащить лорда из палаты, если того не желает его душа, было просто невозможно. К упрямому старику редко приезжали родственники, за все его пребывание в больнице, навещала его лишь молодая дочь, прикрывающая свои слезливые глаза шалью и обнимающая руку старика. Прежде чем войти, Луи застыл перед дверью и как-то странно взглянул на нее. От его взгляда не ушла ни единая деталь, все, абсолютно все было вписано в его память. Белая, слезающая с косяка краска похожая на скорлупу, мутное стекло оконца на двери и милая короткая шторка на нем, старая дверная ручка цвета старого меда. — Что ты делаешь? Луи не ответил. Он дернул ручку и без церемоний вошел внутрь, в нос ударил запах мази для стариков и духов для стариков, постельного белья для стариков. Все в палате было для стариков, а внутри, в глубоком кресле у окна сидел старик. «как это некрасиво! Вломиться в палату так, без стука! Какой это ужас!» — думал Рудольф, когда лорд медленно развернул к ним голову и положил на свои колени книгу. Он был бледен, расслаблен и слегка обескуражен от внезапных гостей. Судя по всему, они застали его в момент чтения, и оттого Норфолк испытал еще большую досаду. Но Луи в момент стал весел, он постучал по косяку двери и оглядел старика. — Добрый день! Лорд встал со своего места и прошагал к ним. — Добрый день, юноши. Только Рудольф преднамерился извиниться перед ним, как Луи словно из ниоткуда высунул потрепанный узкий блокнот, и с важным видом схватил с одной из журнальных полок карандаш. — Мы здесь чтобы спросить у вас, такого важного человека, несколько важных вопросов, не откажете, сэр? Настолько вид его, видимо, был комичен, что старик прыснул от смеха, все они прошли обратно к креслу. Подоконник был низким, хотя и слегка нагроможденным, молодые люди уселись именно туда. — Совсем нет, но позвольте узнать, как вас зовут, дорогой? С тобой, Норфолк, я знаком, а вас вижу впервые. Луи протянул ему ладонь, с зажатым меж безымянным и средним пальцем карандашом, так и обмениваясь рукопожатиями. — Я Луи, Луи Маршалл из Софии, а кто вы? — Я Лорд Габриэл, из Лондона. Юноша покачал головой. — А как вас звали, когда вам, ну скажем так, было семнадцать?

***

— А сколько тогда было вам? Рудольф махнул рукой. — Четырнадцать, мы были ужасно вредными подростками.

***

Они все рассмеялись. — Правда? Неужели не шутите? — Да, Луи, именно, что правда! Луи хлопнул в ладони, облизал грифель карандаша и полез в свой узкий блокнот. — Почему? Почему вас называли апельсиновым лордом? — спросил Рудольф. Старик тоже не знал ответа, лицо его в тот день показалось Рудольфу неожиданным образом милым и даже приятным, хотя раньше, встречая его в коридоре, юноша испытывал лишь непонятное чувство тревоги. Дряхлые щеки старика веяли всегда пугающие мысли остаться в больнице до своей собственной старости, но вот они сидели совсем рядом, и в груди трепыхалось лишь тепло, а голова была приятно пуста. — У меня жуткая аллергия на апельсины, и нет даже точной истории, но меня всегда называли так в академии. Луи закончил писать в своем блокноте и высунул птичий нос задавая еще один вопрос: — Лорд Апельсинов, когда в последний раз вы любовались звездами? Рудольф заглянул в его блокнот. Кроме кривого рисунка апельсина на полстраницы там ничего не оказалось. Дряблая рука старика потрепала рыжие кудри на его голове. — Ты пришелец, а не юноша, знаешь, Луи? Никто уже тысячу лет не задавал мне такие вопросы. После он зачем-то взглянул на настенные часы. — Кажется, прошло уже десять лет, я ездил в Дрезден к своей сестре. Мы любовались звездным небом одной ночью, пили вино и разговаривали про детство, она разводилась со своим мужем и была весьма опечалена этим. Рудольф взглянул на Луи, но тот полностью погрузился в слова лорда. — Какая была погода? Вы помните, лорд? — Да, несомненно. Было немного прохладно, а звезды были так прекрасны в ту ночь… — А хотели бы вы повторить это? Губы старика опустились, глаза поникли и растеряли былую искру. — Что ты такое говоришь? Думаешь, твои слова способны вернуть мне то мгновение? Луи радостно и уверенно заявил: — Я способен, по крайней мере, я готов попытаться! Лорд начал становиться все смурнее. — Нет уж, ты и не ведаешь, что говоришь. Рудольф согласно кивнул. — Луи, это глупости… — он был убежден, что они уже ужасно оскорбили лорда, потому отчаянно пытался не усугублять положение. — прекрати, пожалуйста, простите нас лорд Габриэл… Но Маршалл вспыхнул и захлопнул свой блокнот. — Нет уж, вы — лорд Апельсинов, и никто иной. Старик устало потер глаза. — Глупый мальчишка, даже, пусть будет так, но… Но ты не можешь понять меня! Разве можешь ты, молодой и резвый, красивый юноша в самом рассвете сил, понять такого как я? Старого, слепого и слабого старика? Ты выйдешь из этой больницы вскоре, будешь крутить романы, влюбляться, заводить себе друзей, а я так и умру в стенах своей палаты, это моя судьба! Ужасная и омерзительная судьба! В глазах юноши ни на секунду не мелькнуло сочувствие к нему. — Верьте в это и дальше, но будьте уверены, это ненадолго. Я обязательно докажу вам правду, лорд Апельсинов.

***

Рудольф в грустной улыбке прочел последние строчки, а после отложил рукописи и поднялся с кресла. — «конец первой главы. Название: «Лорд Апельсинов» какое хорошее название, молодой человек. — Спасибо сэр, вам понравилось? Юноша тоже встал со своего места и неловко начал собирать свои вещи, складывать листы, диктофон и карандаши с черновиками. За окном мелкий дождь тиранил окна дома, внутри оттого стало уютно и свежо, белый свет водопадом лился на ковры, комоды и изысканную мебель, а по полу бежал слабый холодок, словно от морозильных камер в супермаркетах. Мужчина вышел на пару мгновений в коридор, а вернулся уже в легком пальто на плечах и с зажатой меж губ сигаретой. — Вы курите? — Да, но не брал с собой сигарет. — Ерунда. Они вышли на крытую веранду, Норфолк вручил ему сигарету из своей пачки и прикрыл глаза, затягиваясь. Его немолодое и суровое лицо в тот момент стало расслабленным и слегка бледным, казалось, что даже морщинки на лбу и щеках разгладились, и блик смешался с сединой его волос, Рудольф вдруг стал выглядеть чуть моложе, когда они вышли на улицу. Юноша с мгновение потупил взгляд в серую небесную гладь, вдохнул запах дождя изо всех сил, тоже прикрыл глаза. В саду гудели абрикосовые деревья с гранатами, по железному карнизу стучала вода, они курили в тишине первую минуту. — Какие крепкие, просто ужас. — заключил юноша, нарушив тишину. Мужчина недовольно и поучительно ответил ему: — Это настоящие софийские сигареты, миру стоит равняться на их качество. «Голиаф», слышали о таких? — Нет, ни разу не слышал. Молодой человек взглянул на него, теперь, когда они стояли, мужчина уже не казался таким грозным, был немного ниже него и слабо покачивался из стороны в сторону, пряча в пальто ладонь. — И правильно, здесь их не найти, я приезжаю в Софию каждый год, чтобы достать их. Покупая шесть больших блоков сигарет, я покупаю настоящее чудо для себя, взгляните-ка! — он достал пачку, вытряхнул в карман небольшое количество оставшихся сигарет, и указал пальцем на дно внутри. — видите? Юноша пригляделся. Внутри был аккуратный рисунок побережья с фигуркой женщины, и надпись на люцийском языке. — Это София, вы знаете легенду про любовницу короля? Парнишка бестолково мотнул головой, продолжая смотреть на рисунок, пока Рудольф не засунул пачку обратно в карман пальто. — В Люции каждый город назван женским именем, это короли, один за другим, называли в честь своих жен города, реки и моря. Когда-то один из королей был неверен в браке, и поселил свою любовницу Софию, бедную молодую девушку, в далеком городе у моря, чтобы его жестокая жена не смогла найти ее. Шли годы, он обещал Софии приехать к ней, но так и не сдержал свое слово, поэтому однажды она позволила океану сгубить ее. А этот рисунок нашли на ее письменном столе, с надписью — «даже этого моря не хватит, чтобы спрятать мою любовь к тебе» Молодой человек печально поджал губы. — Это весьма грустно, но, неужели вы каждый год едете на другую точку земли ради сигарет? Рудольф рассмеялся. Нет, разумеется, нет. Я люблю Софию, люблю ее осень, май, август… знаете, если появится желание посетить рай, попробуйте приехать туда в августе. Прогуляйтесь по пустынным пляжам, сходите в театр на Вагнеровскую «Гибель богов», попробуйте вино в ресторане в порту. Там чудесно, а еще исторический музей судебного центра СВСЦС и дома на главной авеню, подумать только, когда-то в них действительно работали люди! Мужчина сделал большую затяжку и потушил о бортик веранды сигарету, кидая ее в залитую водой урну под ними. — Я слышал о представлениях там, оставшиеся старинные фонари все еще зажигают фонарщики, стоят городовые и «медные» часовые по мотивам городских легенд. По телевизору показывали передачу про это. Юноша оторопело докурил и свою сигарету, бросая окурок следом. — Ну вот, все прекрасно знаете лучше меня. — Рудольф улыбнулся и похлопал его по плечу. — к слову, где вы остановились? — В гостинице у оврага. Норфолк удовлетворенно кивнул сам себе, и вошел обратно в дом. — Жду вас после двух часов дня, я собираюсь заняться уборкой завтра. Дописывайте остальные главы и приносите мне. — Спасибо вам! Не успел юноша сказать это, как дверь захлопнулась. Только тогда он понял, что забыл на кресле в гостиной свой пиджак.

***

Под дождем молодой человек добирался до автобусной остановки около десяти минут, к его сожалению, дом Рудольфа Норфолка находился весьма далеко от города, а сам он категорически отказался проводить их встречи в другом месте. По правде говоря, мужчина в целом не желал никаких встреч, только юноша появился на его пороге, как он отчеканил ему: «никаких журналистов» и захлопнул дверь перед его носом. Оказавшись под навесом автобусной остановки, молодой человек кинул на скамейку портфель и сам уселся рядом, вытянул ноги и прикрыл глаза. В груди все еще колыхалась острая отдышка, ступни болели, а по спине бежали мурашки, дорога до остановки стоила ему всех оставшихся сил. Единственную тропинку размыло, пришлось бежать по траве, дабы не извозить туфли, но оттого пострадали брюки, что, впрочем, было лучше. Через минуту его сознание прояснилось, и ненароком он начал обдумывать их с Рудольфом первое «свидание», и сразу ощутил запоздалую злобу. «если бы не ты, чертовка Грин, мне не пришлось бы терпеть этого непроходимого барана!» — подумал он. Речь шла о Эмме Грин, не слишком молодой, но невероятно моложавой даме из редакции, в которую он относил свои готовые романы каждый месяц, будучи еще в Лондоне. Однажды они с ней выпивали вместе, и вдруг он совершил страшную ошибку своей жизни — заикнулся о некоем своем желании, написать небольшое, но трогательное произведение, желании довести читателя до слез лишь парой страниц… тогда-то она его и отправила к известному в узких кругах, пожилому художнику, живущему в Неаполе Рудольфу Норфолку. Эмма уверяла, что однажды по жизненным обстоятельствам она приезжала в Италию, и живя там на птичьих правах подрабатывала натурщицей в живописном клубе. Рудольф работал там преподавателем, они подружились и часто стали работать в доме мужчины. «у вас был роман?» — спросил вдруг юноша, решив, что именно это и есть трогательная история. Эмма вздохнула. «нет, я тоже думала, что он клонит к этому, нам было около тридцати, мы были молоды… но он никогда не позволял себе быть ближе ко мне, и вообще к кому-либо еще. Я не понимала, почему он не хотел, ведь я была только за! Он вечно лишь рисовал, мешал краски в своей палитре, нависал над корзиной, вытачивая карандаши… и однажды мы выпили, я не выдержала и спросила его — «зачем ты играешь со мной? Зачем вводишь меня в непонимание, Рудольф?» он грустно посмотрел на меня, улыбнулся и рассказал одну свою старую историю. Не слишком большую, она была проста и лишена трагизма, но, когда он закончил, впервые за все мое пребывание в Италии, я разрыдалась.» Юноша следующим же вечером отправил ему письмо с предложением встретиться, объяснил свою ситуацию, наивно ожидал ответа весь август… но никто ему не ответил, Эмма тогда отлично выручила — дала адрес Виктора Норфолка-Гай, его родного брата, приятного свежего старика, живущего тоже в Великобритании в Манчестере. В конце августа юноша смог вырваться на встречу с ним, закончил свой мелкий детективный сборник рассказов, и уехал в Манчестер. Встречу с Виктором он, сидя на лавке автобусной остановки, вспоминал с особым теплом. Душевный и открытый мужчина был низкорослым и крепким, был белокур, с теплыми карими глазами и показался слегка жеманным, но оттого лишь еще приятнее с ним было вести разговор. Он жил в доме с женой, боевой, твердой женщиной Колет, а дети их уже имели свои семьи и работали в Лондоне. Норфолк-Гаи встретили его с невероятным радушием, и даже несвойственной англичанам открытостью. Они выпили чаю, обсудили все те важные темы, что принято обсуждать при встрече незнакомцев, и только после такой церемонии Виктор печально выдохнул: — Вы, похоже, от мадам Грин? Юноша согласно кивнул, он предполагал, что она предупредила их. — Понимаю ваш интерес узнать о моем брате, но, Рудольф уже давно оборвал все связи с нами. — Но почему? Эмма сказала, что в прошлом он был приятнейшим человеком. Виктор заныл, и словно отрывая от себя отдельную часть души протянул: — Да-а, это было ужасно давно! Дорогой, вы должны понять лишь одно, Рудольф не будет вам рад. После смерти нашей матери он совсем закрылся, но и до этого не был обыкновенным человеком, даже в детстве на его лице мелькала та старческая унылость, что должна появляться у людей уже после сорока. Ему нужно было бы найти себе любовь, мне так жаль, что он остался одинок, но мы уже ничего не сможем сделать… — мужчина потер свои глаза. — пожалуй, я сказал вам лишнего. Простите, я напишу вам его адрес и домашний номер. Вскоре он покинул их дом, и, прежде чем пойти на станцию, решил прогуляться по Кинг-Стрит, к счастью, она была совсем рядом, гудела и дрожала от туристического наплыва. Юноша купил себе странную розовую воду, что подавала небольшая лавочка при летнем ресторане, солнце над его головой было удивительно высоко, и даже грело с жестокостью и обжигающей яростью. За всю свою прогулку он увидел здание бывшего Мидленд Банка, великолепный и несколько пугающий своим величием Банк Ллойда, но в какой-то момент вдруг почувствовал жуткую усталость от городской шумихи. Спасением стал скромный и тихий книжный магазин, в котором почти не было людей, но весьма исправно работали кондиционеры. Юноша сперва незаинтересованно бродил вдоль журнальных ящиков, и обменивался парой фраз с молодой консультанткой, она была смуглой, с ярким итальянским акцентом. Судя по всему, именно ее иностранное происхождение и позволило им завести ту беседу, что началась с тем о погоде, людях и работе, и в которой юноша узнал, что ее брат организатор любительского писательского клуба. — И чем же они занимаются? — Разное, что тебя интересует, amico?* Он улыбнулся девушке, и присел на один из ящиков, вытягивая измотанные дорогой ноги. — Поездки, у меня литературный застой, я был бы рад уехать из этого душного Лондона вновь из этой душной страны… тем более, сейчас мне надо ехать на встречу в Италии, но без своего редактора там делать нечего. Она понимающе облокотилась на стойку, ее добродушное лицо стало для молодого человека еще приятнее. — Да, пожалуй. Мой брат мог бы отправить с тобой пару своих человек, в Италии у нас родственники. В каком городе будет встреча? — Неаполь. Она задумчиво почесала щеку. — Знаешь, это хорошо, я позвоню ему сегодня и спрошу по поводу тебя, он сейчас в Лондоне. Вы сможете встретиться с ним на днях, только дай свой номер. И так юноша второй раз за день добыл себе приятные обстоятельства. В начале сентября они, компанией двух молодых писателей и одной студентки-журналистки, уже прибыли в Рим, провели там около недели, встретились с молодым редактором для юноши, и отправились в Неаполь… Он стукнул себя по лбу и прикрыл глаза. — Чертовка Грин!

***

На следующий день юноша прибыл чуть раньше, и простоял на пороге Рудольфа добрых сорок минут, прежде чем он обратил на него внимание, наливая себе в который раз чай на кухне. — Господи, игнорировали бы еще хоть минуту, хоть одну минуту, и я не знаю, что сделал бы! Мужчина прикрыл за ним дверь. На этот раз он был одет в домашнее, на плечах висел халат, лицо было измотанным и бледным. Рудольф незаинтересованно кивнул и прошел в гостиную, юноша поспешил за ним. — Угомонись, мальчишка. Он вальяжно развалился в своем кресле, отпивая чай, затем стянул с тумбы пиджак, забытый юношей на целую ночь в его доме, и швырнул в руки хозяина. — И не надо раскидываться своими шмотками по дому, забирай. — У вас сегодня что, пик зловредности? Гость сел в кресло напротив, достал из портфеля рукописи, диктофон и блокнот с мягким графитным карандашом. Рукописи вмиг оказались в руках мужчины, а диктофон протяжно пискнул, мигнул красной лампочкой и начал новую запись. — Я думал о Луи после твоего визита, понял, что многое упустил вчера, но так даже лучше. Скажи, ты приехал сюда с редактором? — Да, мы приехали группой, писатели, журналист и мой редактор, другие работают пока в другом отеле, они приедут завтра. Рудольф кивнул. — Бери с собой редактора, я объясню, что и как он должен будет сделать. А писатели тут зачем? Молодой человек неловко улыбнулся краешками губ. — Удивительно, но, когда в Лондоне мне искали группу для поездки, многих заинтересовала ваша история и вы сами. А редактор местный, он присоединился к нам в Риме, просто отличный парень! Работал переводчиком пару лет, и сам писал в юности. — Что переводил? Усталое лицо мужчины стало снисходительнее. — В основном поэзию, но я слышал, что пару книг Фишера. — Ульриха Фишера? — Да, сэр. Он стал веселее. — Мне было бы интересно увидеть его переводы, мало кто решался переводить этого сукиного сына в моей молодости, на ваше поколение стоит ждать революцию, дорогой. А с Ульрихом я был знаком, мы вместе ездили в Люцию, нам было около двадцати тогда… — Юноша с ошалелым видом наклонился ближе к нему, и выразительно взглянул прямо в голубые и извечно полные дьявольской насмешки глаза. — Не шутите? — Что ты, это сейчас вы проходите Фишера на кафедрах и разбираете его «Девятый феномен Вакха», а я помню время, когда мне приходилось на рассвете тащить его пьяное тело из портового кабака в снятый днем хостел. Единственное, на что нам хватало денег тогда, это две кровати под чердаком, паленый коньяк и одно на двоих небо великолепного города. Выпивая с ним, я выпивал с обычным парнишкой, неплохим собеседником и талантливым поэтом. С полминуты гость сидел молча, вытаращив как два зеленых фонарика глаза и изредка моргая. — Поверить не могу, Рудольф, какая же у вас была интересная жизнь. С кем еще вы были знакомы? Норфолк легкомысленно выглянул в окно и шмыгнул носом, в тот день было облачно и тепло, фруктовый сад мигал и сиял в редких просветах солнца. — Со многими. Конечно, для тебя это и интересно, но с годами становится ясно, жизнь и люди цикличны. Важно встретить того, с кем будет приятнее проживать жизнь за жизнью, любовь это все, что порой необходимо человеку. Не уследив за своим языком, юноша вдруг возразил: — Тогда, какого черта вы одиноки? А потом сам же испугался своих слов, прикрыл ладонью рот и тут же добавил: — Ох, я не совсем, совсем не это имел, что же это… А мужчина рассмеялся. — Прекрати, да, я одинок, ты совершенно верно сказал. Но я и отличаюсь от большинства людей, я из тех, кто не умеет влюбляться несколько раз за жизнь. Однажды, может, будь все немного иначе… но нет, все так, как должно быть, от судьбы и себя не уйдешь. А теперь, давай работать!

***

Ранним утром следующего дня наступил настоящий, крепкий как хорошее вино, томящийся под солнцем и пахнущий сухими травами август. Молодой Рудольф Норфолк проснулся, когда в глаза забил солнечный свет, а в нос ударил запах тополей, лаванды и песка, кто-то открыл окно. Пару секунд он лежал с закрытыми глазами, чуть жмурился и ерзал, губы сами собой вытягивались в улыбку, а в груди становилось тепло, словно кто-то положил на него поверх простыни полную кипятком грелку. Это было великолепное мгновение. В ушах стыли звуки жизни, шелест деревьев, крики чаек и скрип оконных рам, он знал, что спал головой к окну, что подушка всегда съезжала из-под головы, что медсестра приходила в восемь, рядом храпел толстяк, опять не спавший всю ночь… — Эй, Рудо-ольф… — шепотом прозвучали над головой слова. От неожиданности Норфолк вздрогнул и распахнул глаза, приподнимаясь тут же на локтях. Рядом с его кроватью стоял Луи, весело разглядывая его и склонив голову. — Ты такой забавный, когда спишь. Довольный как кот. — Боже, я забыл про тебя, сколько время? Луи выпрямился и взглянул на часы над дверью. — Пять часов. Рудольф сел на постели и начал тереть заспанные глаза. — Что-то случилось? Зачем ты меня разбудил? — Нет-нет, все в порядке. Я подумал, ты был бы не против прогуляться до пляжа, я не могу так долго спать. Хотел разбудить с рассветом, но мне стало тебя почему-то жалко. В ответ Рудольф лишь вздохнул. Затем поднялся, не упуская тяжелого выдоха, потянулся и посеменил из палаты в общую душевую комнату. Там находились шкафчики с личными вещами для всего первого этажа, Рудольф был под номером десять, а Луи под номером одиннадцать. Через десять минут они уже были готовы, быстро шмыгнули в окно своей палаты и остерегаясь окон, сквозь сад зашагали к заросшей тропе на пляж. Луи шел прямо босиком, в руках нес неизменный блокнот и потертые эспадрильи. Он был свеж и бодр тем ранним утром, солнце путалось лучами в рыжих кудрях, а белая кожа слепила глаза, становясь на солнце еще белее. Рудольф же все еще хотел немного поспать, ему не хватило пары часиков для полного удовлетворения сном, но он шагал следом за знакомцем, и вслушивался как звонко трава гудит сверчками и шелестит трава от бегающих в ней мелких ящериц. — Чем ты тут занимался все лето? — пусто спросил Луи, запрыгивая на крупный булыжник на тропинке. — Ну, из развлечений? Играл в «UNO» с толстяком, читал, тут нечем больше заняться. Маршалл усмехнулся. — Да ты просто скучнейший человек, которого я когда-либо встречал! Ты ходил на пляж? Рудольф сердито толкнул его в спину, и Луи едва не повалился вниз с камня, но вовремя спрыгнул и удивленно уставился на идущего позади. — Рассердился? — А если бы тебе такое сказали? Следи за языком, балабол. Луи вдруг с задором толкнул его в траву, та полностью накрыла парня своим зеленым одеялом. — А я не прав? Чего ты вчера весь день молчал? А потом еще и Лорду-Апельсину начал чушь нести, «извините! Простите!» Норфолк высунулся из травы. — Да ты ему лапшу на уши вешал! Он и так больной, а ты его обижать вздумал! Он поднялся на ноги и сердито уставился на собеседника. — Какой-же он больной? Он был бы здоров, если бы ему не говорили, что он больной. Знаешь, Рудс, некоторые и не поймут, что обиделись, пока ты извиняться не начнешь. Да и нет такого лекарства, чтобы человек вдруг жить захотел. Луи вновь зашагал по тропинке, распугивая под ногами мелких ящериц и качая в руках свои эспадрильи. — Рудольф фыркнул и пошел за ним. Через пару минут они оказались на диком пляже. С небольшого каменистого обрыва следовала заросшая травой литораль, пляж вернее можно было назвать отмелью. Юноши спрыгнули с обрыва и зашагали уже по воде, морская трава щекотала пятки, они следовали к единственному клочку песка и кустов близь скал. Это море было частью Софии, как и остров, на котором расположена больница. Оно было теплым, не слишком глубоким и весьма спокойным, а острова издавна считались местным Люцийским Эдемом. Приехать в Софию и не побывать на них, значит не побывать в Софии. Луи Маршалл первым ступил на песчаный оазис, разбежался и плюхнулся на спину в тенистый уголок, Рудольф сел рядом с берегом. — Я ходил к пляжу пару раз, но не спускался в воду, особенно на отливе. — Почему? Рудольф повернул к нему голову. — Нельзя выходить за пределы больницы, особенно к воде. — Нам ведь не девять. Луи безмятежно мотал в воздухе рукой, его открытая шея чуть поблескивала от редких просветов солнца в листве кустов, в волосы забился песок, а взгляд его чуть помутнел. Норфолк заинтересованно поднялся с ног и пошагал к нему. — Нет, ты не понял, даже для стариков это под запретом. Если уходишь — пиши предупреждение, иначе сделают выговор. Луи прикрыл глаза. — Чушь. — Возможно, тут все относительно. Так же, как и ты называешь меня скучнейшим, но продолжаешь разговаривать. Тоже чушь, но не бессмысленная и не беспричинная. Ты просто задира, вот ты кто, задира и наглец. Он навис над ним и скрестил на груди руки, Луи улыбнулся и хитро прищурился. — Это не чушь, просто ты единственный человек моих лет во всей больнице, быть может, мне удастся сделать из тебя что-то пока я тут. — Неправда, толстяк наш ровесник! И на втором этаже есть пара девушек… — он задумался. — и что это ты имеешь в виду, когда говоришь, что сделаешь из меня что-то? Маршалл зевнул. — Ну знаешь, сделаю тебя немного похожим на меня. Вы, кажется, называете это дружбой.

***

— Красиво. Рудольф слабо улыбнулся и поднял глаза на юношу. — Ты писал? — Да, я могу писать хорошо, но не на коленке в вашей гостиной пока вы рассказываете мне сюжет. Как это было вчера, разумеется. Мужчина незаинтересованно махнул на него рукой. — Я не хочу, чтобы ты мусолил мою историю в своей лондонской квартирке, закидываясь кофе и паленым табаком, как делают все современные писатели. Губы писателя на секунду нервно изогнулись в улыбке. — Сэр, не кажется ли вам, что теперь это становится нашей общей историей? Рудольф скрутил листы в трубку, приподнялся с кресла и легонько треснул ему по голове. — Это станет нашей общей историей, когда и если я увижу первый книжный тираж, наглец!

***

Никто и никогда не предлагал Рудольфу дружбу таким неоднозначным, странным и красивым способом. Он был первым, и, если уже пожилому Рудольфу не изменяет память, единственным. Луи лежал на песке, а потом поднялся на ноги и зашагал к воде, загадочно виляя взглядом. Над ними повис необъятный мир, голубое небо словно воздушная простыня, мелькающие крапинками чайки над горизонтом… а Луи улыбался и словно одними своими глазами повторял: «Я сделаю тебя похожим на себя, Рудольф Норфолк. Я сделаю нас друзьями, столь крепкими в своей любви друг к другу, что ты уже никогда меня не забудешь, как и я буду помнить тебя всю свою жизнь. Согласен ли ты, Рудольф?» Молодой Норфолк последовал за ним. — Я тут до октября, а ты? Чем ты вообще болеешь? Я не стану дружить с тобой просто вот так! Вдруг ты подлец? Юноша в ответ выразительно взглянул на него. — Я тоже до октября, и ничем не болею, просто нужно пройти все проверки перед поступлением в академию. А ты думаешь я подлец? Они поравнялись, Рудольф хоть и был немногим выше, а смотреть на собеседников всегда старался несвысока, и отученный почтенной матерью сутулиться всегда чуть склонялся вперед, убирая руки за спину. — Не знаю, я ничего о тебе не знаю. — А что тебе нужно знать? Они подошли к невысоким скалистым камням, начав на них забираться и цеплять тонкими пальцами поросшие тиной и сухим мхом каменные лбы. За ними песчаный пляж заканчивался, но начиналось миниатюрное зеленое болото. Небо зазвучало звуками лягушек и шелестом травы. — Кто твои родители? Они тоже такие рыжие? Маршалл усмехнулся, он забирался чуть ниже, стараясь не замарать рук в каменной пыли. — Мой папа — Дуглас Берч, он не рыжий и хорошо. В нашем доме рыжий только я и собака, ее, кстати, зовут как меня, или меня зовут как собаку, я не знаю. Рудольф первым влез на глыбу, и уселся, свесив вниз ноги, пятки тихо омывал теплый утренний бриз. Луи через пару секунд тоже забрался, осторожно подсел к нему и поставил рядом свои эспадрильи. — А твои? Они тоже такие как ты? — Это какие? Юноша взмахнул рукой. — Ну, такие! Вот такие как ты! На пару мгновений повисла монотонная тишина между ними, позади шумела трава, океан и ветер, но от их голосов осталось лишь тихое эхо. — Только мама, мы с братом похожи на нее, а она на нас с братом, отец… он хороший, но с ним сложно. У тебя есть мама? Луи довольно поднял свои светлые глаза на небо. — Была, у меня были кровные родители, но теперь они живут за облаками, Дуглас нашел меня, когда мне было девять. Моя мама была удивительной, еще была бабушка, вот она была рыжей, я похож на нее внешне. А характером на самого себя! Нет больше таких как я, и никогда не было. — Да ну, не поверю, все люди друг на друга похожи. Рудольф был уверен в своих словах, вид его стал серьезным и важным. — Все похожи а я — нет! — С чего ты это взял? — А с того и взял. Луи опустил взгляд вниз. Зеленоватые софийские волны бились о берег, серебряные бока мальков сияли на солнце, словно сотня иссиня-стальных поездов, машин и корабликов, утонувших однажды в том океане забытой страны. — Я знал всех людей, которых только мог знать. Представляешь? Я живу самую лучшую жизнь, которую только могу жить, ни в одной из всех вселенных я не был так хорош как в этой. Но это мой секрет, не говори пока никому о нем. Рудольф слегка опешил от такого заявления. — Конечно, что не скажу, но как ты это понял? Рыжик деловито расправил плечи и откинулся назад, опираясь на руки. — А вот так, просто и быстро! И моя задача — помогать остальным, Дугласу, лорду Апельсинов, старому Джону… всем на свете. Поэтому, я не хам и не задира, Рудольф, я просто должен оставить в их памяти себя, любой ценой, иначе все будет плохо. Рудольф задумчиво свел брови, в его умной, но небольшой голове просто не укладывалось, что такое говорит этот странный человечек, на два фунта легче и на полголовы ниже него. Еще не решив, станет ли он с ним дружить, Рудольф понял одно — дружбы с таким человеком у него никогда и ни за что быть не могло. Да и надо ли? Какой с этого прок? Иное дело, что вовсе в больнице найти себе товарищей было задачей крайне сложной, если не сказать, что бестолковой. Вот, в пример, Толстяк — человек хороший, хоть и у себя на уме. Умеет и в шахматы, и в карты, и в UNO сыграть, на обеде прикрыть, ночью не шумит, днем перед глазами не маячит, да и сам по себе личность приятная. Больничный товарищ, вот он кто. А Луи? Что он такое? Луи, словно подслушивая все это время мысли знакомца, приподнялся и сжал пальцами его предплечье, заглядывая в глаза. — Только ты это, ну, не обижайся, что я на своей волне. Ты меня догони и привыкнешь, у меня друзей мало было, я даже не знаю, как это, дружить. Норфолк потер нос. — А ты в UNO умеешь играть?

***

Молодой человек зевнул, тихое пространство было наполнено такими же тихими звучаниями проседающей крыши, стука капель о стальное дно раковины на кухне, работающего радио в одной из комнат на втором этаже… — У вас уютно. Рудольф прервался от чтения и удивленно поднял взгляд на гостя. — Спасибо. За что? Юноша даже усмехнулся в вопросе, а Рудольф положил рукописи на колени и повел рукой в сторону. — В Люции дома означают очень многое, у некоторых даже есть имена, чаще всего в честь первых родившихся девочек называют дворы и поместья. Так что, делая комплимент дому, ты делаешь комплимент хозяину дома. Молодой человек внимательно выслушал его, затем откинулся в кресле и выдохнул: — Тогда это комплимент вам, иногда с вами уютно, хотя вы непроходимый. Откуда так много знаете о Люции? Норфолк деловито склонил голову. — Ну, во-первых, это моя родина. Я прожил там часть своей жизни. А во-вторых, я владею своими мозгами, в отличие от вашего поколения. Тебя удивляет простая эрудированность? Он замотал головой. — Мое поколение нормальное, а вы — педант, раз говорите такое. Ничего меня не удивляет, я не идиот. Мужчина улыбнулся. — Я бы поспорил. Но в ответ собеседник лишь злостно просипел, достал из кармана блокнот с ручкой и начал что-то чиркать в нем, не поднимая своих глаз.

***

Едва они вошли в стены больницы, как из ниоткуда, на них налетел Толстяк. — Куда вы уходили?! Там тако-ое! Он запыхтел как паровой автомобиль, утер со лба пот и злобно оглядел их. — Вы, вы что, ходили к морю? Да вы сдурели! Оба юноши правда выглядели очевидными, с пяток сыпался песок, а волосы взмокли от влажного ветра у побережья. Они переглянулись. Толстяк покачал головой. — Это же запрещено, Рудольф, я в тебе разочарован. А ты, кто ты вообще такой? Он выразительно взглянул на Луи, тот растерянно протянул свою тоненькую ручку и постарался улыбнуться. — Луи Маршалл, да, мы ходили гулять, что тут такого? Толстяк проигнорировал этот жест вежливости и вновь принялся роптать. — Что это значит? «что тут такого?»! Вам повезло, что у нас задержали обход, и я сказал, что вы ушли в библиотеку. Теперь идите вдвоем к миссис Браун, она вас уже полчаса ждет! А потом сразу на завтрак! Рудольф виновато закусил губу. — Спасибо, друг, что прикрыл. Такого больше не повторится. Толстяк важно вздернул подбородок и пошел своей дорогой, напоследок выплюнув в сторону Луи едкую фразу: — Надеюсь. Через полсекунды они тихо засмеялись, почти сгибаясь от своего веселья. Пустой коридор больницы был облит солнечным светом, в стеклянных стенах к саду застывали блики, на углах залегли тени. Рудольф отдышался от ранней беготни вместе с хохотом, ошалело заглянул в глаза Луи. — Какой важный! Мой бывший сосед. Юноша выпрямился и вздохнул. — Да уж, я ему не понравился? — Нет, не так, скорее ввел в недоумение. Толстяк не злой, просто… Рудольф прокашлялся. — Ладно, я не стану обсуждать его за спиной, просто не сердись на него, ты занял его место в палате. Луи удивленно взметнул брови. — Неужели? — Да. — Мне стоит извиниться и подружиться с ним! Рудольф Норфолк как-то сомнительно замотал головой. — Нет, он не захочет. Если ты так хочешь найти друзей, ищи их среди малышни или девушек со второго этажа, тут почти все недружелюбные. Они зашагали по коридору в кабинет миссис Браун. В окне мелькали гудящие деревья, кусты и набирающее жар небо раннего августа. Казалось, что даже пол под их песчаными пятками пропитан теплом. — Плевать, я буду дружить с тобой, а остальные подтянутся. С кем ты тут общаешься? Рудольф несогласно возразил: — Я еще не ответил, буду ли дружить с тобой. Луи сник. — А общаюсь я с немногими, тут нет никого для общения. С Толстяком, с доктором Дэвисом, Виолой Жан-Жан, и… на этом все. Луи ничего не ответил. Вскоре они оказались перед кабинетом миссис Браун, стояли перед зеленой дверью с тонким стальным обрамлением и вслушивались как женщина внутри говорит по телефону. «нет, дорогой, я приеду как смогу! Прекрати кричать!» — эхом раздавалось по коридору и застывало в тонких больничных стенах. «не надо звонить детям! Это только наши проблемы, мои и твои!» Норфолк неловко потер шею. Луи в лице почти не переменился, но вот в глазах засиял настоящий интерес. Он подошел еще ближе к двери и начал подслушивать. — Что ты творишь? Имей совесть! — шикнул на него знакомец, но он не оторвался, а лишь внимательно свел брови. «я не могу сейчас, прости меня.» На этом телефонный разговор прервался. Луи отпрянул от двери и взглянул на Рудольфа, затем легко улыбнулся и шепотом ответил: — Ничего страшного, мы ведь никому не скажем, что подслушивали. — Это ты подслушивал! Луи пожал плечами, не понимая раздражения со стороны Рудольфа, казалось, что для него вся эта ситуация была в порядке вещей. — А ты не остановил. — Да что ты- Дверь распахнулась и их встретили два уставших, печальных глаза миссис Браун, сверкающих на свету словно два агата. Женщина прикусила губу и оглядела молодых людей с ног до головы, потом прошла обратно в свой кабинет, не обращая на них особого внимания. — Толстяк сказал подойти к вам. — участливо добавил Норфолк, все еще краем глаза косясь на Луи, и прямо выражая свое недовольство. Старушка кивнула, потерла лоб своей тощей рукой, потом присела в кресло и выдохнула: — Да, это касательно тебя, Луи. Рудольф, можешь идти. Юноша облегченно выдохнул, и уж было проследовал в коридор, как Маршалл схватил его за предплечье и заявил: — Он мой друг, я хочу, чтобы он остался! Рудольф выдернул свою руку и обиженно взглянул на женщину. — Он врет, мы не друзья! И вообще, это он предложил на пляж пойти, я вообще спал! Миссис Браун устало махнула на них рукой и прикрыла глаза. — Мне все равно, просто прикройте дверь, вдвоем или один. Луи злостно взглянул на него и прошел к дивану напротив стола, показательно недовольно уселся на него и скрестил руки. Рудольф же, не сомневаясь ни секунды, вышел из кабинета.

***

— Вы правильно это заметили, Луи не любил врачей, хоть она и была психологом… потом я долго перед ним извинялся за то, что ушел. Даже сейчас чувствую в себе тень той вины, что мне пришлось испытать много лет назад. Мужчина устало потер глаза. Писатель налил им еще чаю из миниатюрного чайничка, и потянулся за еще одним куском шоколадного брауни. Они сидели уже второй час, Рудольф стал казаться менее бледным и болезненным, чем казался, только юноша зашел в его дом, щеки слегка порозовели, а в глазах утонула прежняя тяжесть, и теперь его голубые глаза были самыми обыкновенными голубыми глазами. Гость уговорил его на перерыв, но не теряя времени мужчина продолжил читать. — Брауни — офпад! ** — с набитым ртом заключил юноша. Рудольф кивнул. — Старый рецепт, так никто уже не готовит. — Очень фкусно. — писатель прожевал и громко проглотил остатки десерта, потом вытер рот тыльной стороной ладони и спросил: — А почему Луи боялся врачей? В ответ Норфолк задумчиво посмотрел на него, опустил взгляд на ладони писателя, небольшие и короткопалые, в следах шоколада и чернил. На секунду его рот открылся, но не издав ни единого звука Рудольф вдруг стал растерян. — С чего вы взяли, что он боялся врачей… я сказал, что он не любил их. — Разве есть разница? Норфолк закивал головой. — Да, разумеется, он испытывал злость от них, но не страх. Писатель легкомысленно хлопнул глазами. — Возможно, страх делал его злым?

***

Из кабинета миссис Браун Луи вышел через пару минут, взгляд его был слегка всклокоченным, что тут же смутило Рудольфа. Он отпрянул от стены и прошагал к знакомцу. — Чего она тебя звала? Луи от неожиданности вздрогнул и поднял на него глаза. — Так ты остался! — Ну, и что теперь? Маршалл замотал головой. — Нет-нет, ничего. Знаешь, у нее такая фамилия, мне теперь всегда хочется есть, когда я ее слышу. Норфолк непонимающе глядел на него. — Что она тебе говорила? Луи хлопнул его по плечам. — Слушай, Рудольф, я сейчас пойду к лорду Апельсинов. Я решил это. Но мне нужно попросить тебя кое о чем! Внимательные глазенки заметались по чужому лицу, а губы задрожали. Луи крепко сжал ладони на чужих плечах. — Прикрой меня от доктора Дэвиса, скажи, что я в кинозале, или в саду, или уже поел — неважно! Я должен уйти на пару часов, понимаешь, Рудольф? Рудольф не понимал. Юноша словно обезумел. Он стоял и требовал прикрыть его, говорил непонятные слова, смотрел так странно, что одновременно хотелось продолжать смотреть и увести свой взгляд в сторону. — Что? Я не могу, он будет спрашивать тебя! Луи отпрянул от него, замотал головой, словно выискивая ответы на все свои многочисленные вопросы. — Чего ты хочешь? Говори, что угодно! Норфолк рассердился. — Что это значит? — Я пытаюсь тебя подкупить, вот что это значит! Потому, что это важно, лорд Апельсинов важен! И я вновь понял это, прямо сейчас! Юноша толкнул его в грудь, развернулся и злостно зашагал в сторону лестницы. — Иди к черту.

***

— Так, куда он, кстати, тогда убежал? Рудольф сделал глоток чая, скромно отставил чашку и развел руками. — Я так и не вспомнил. Юноша принял раздосадованный вид. — Как же так? Мужчина покачал головой, затем встал со своего места, прошел к дальнему окну и распахнул шторы. В воздухе застыли клочья пыли, а затем, стоило ему раскрыть ставни, они медленно начали оседать обратно. Рудольф Норфолк уселся на подушку подоконника, прижал колено к груди и закурил свой ужасный ядреный табак. Мягкий свет осеннего дня покрывал его светлую кожу, в волосах вместе с сединой засияли огни. Издалека он напомнил писателю еще совсем молодого мужчину, с красивым горбатым носом и слегка кривыми пальцами рук, зажимающими сигарету так, словно сжимают толстую акварельную кисть. — Не вспомнил… Это ужасно, с каждым годом память подводит меня все больше. Боюсь, однажды я совсем не вспомню его, его замечательный голос, жесты рук, взгляд… Я ужасен, ты знаешь? Молодой человек встал со своего места и тоже прошел к окну, уселся на подоконник и уставился в сад. Красивый, это был очень красивый сад. Рудольф был стариком. — Мне кажется, вы сами создаете это. Тогда, в молодости, вы были способны на любовь, на милосердие, доброту. Вы ведь помогли ему сбежать к лорду Апельсинов, вы любили его. Мужчина выдохнул дым наружу, их накрыло бледной табачной волной. — Я не помню кем я был, понимаешь? Сейчас я едва ли человек, так, пустая тонкостенная бочка, что вот-вот рухнет в воду и утонет по собственной немощности и бесполезности. Раньше… Раньше я действительно был собой, я имел право носить имя, данное моим дедом, ходить по земле, которую завоевывали кровью и смертью, падая на границах городов. Кто знает, возможно и не убегал он к лорду, никуда не убегал.

***

Рудольф вошел в столовую, это было душное, просторное помещение с низким потолком и белыми, словно листы бумаги, стенами. Окна там всегда были закрыты, когда приходил народ. Поварихи смелились открывать их чрезвычайно редко, лишь пару раз за все лето. Под потолком парил настоящий жар, а вот под носом запахи каши, мясных рулетов, супов и капусты с молоком, все те знакомые ароматы, что каждое утро встречали больницу своим теплым приветом. Рудольф пробирался сквозь кучу гудящих людей, не успевая следить за ногами, но казалось, даже упади он сейчас, народ просто не дал бы ему разлечься на полу, настолько уж было тесно. Через пару минут упорного похода за свое законное место, юноша обессиленно рухнул на старый скрипучий табурет и огляделся. Напротив, за столом уже сидел Толстяк, медленно и непринужденно дожевывая свою порцию кукурузной каши, он сперва не обратил внимания на пришедшего, но потом лицо его застыло в неясном выражении, и он вздернул вверх свой острый нос. — А рыжий где? Норфолк пожал плечами, все еще он тяжело дышал и отвечал запыхавшимся голосом. — За другим столом. Чего ты так о нем печешься? Толстяк хмуро отпил чай из стакана. — Он мне не нравится, слишком… — Толстяк не нашел в голове ответа и продолжения этому «слишком», поэтому просто кивнул товарищу, и меняя интонацию продолжил. — Слишком. Понял? Рудольф поджал губу. — Понял. Какая разница? Он даже не с тобой живет. — Большая, ты к нему в дружки набиваешься? Скажи, что я прав! Норфолк аж опешил. — С чего ты это взял? Он повертел головой, вновь всунул в рот ложку каши, отодвинул от себя пустую тарелку и ответил: — Видел бы ты себя, когда я нашел вас в коридоре. Учти, если будешь с ним брататься… Мимо них прошмыгнула молоденькая буфетчица, громко поставила на стол поднос с двумя блюдцами пудинга, сливочными булочками и стаканами лимонада. Потом молниеносно схватила тарелку Толстяка, уж было унеслась обратно, но вдруг развернулась и недовольно заворчала: — Эй, Норфолк, ты собираешься сегодня есть? У вас еще десять минут! Не успел он ей ответить, как она вдруг пропала из виду, вновь теряясь в куче людей. Толстяк принялся уминать пудинг, казалось, даже забыв о их разговоре на мгновение. — То, что? — Ничего, просто он выглядит как… — он вновь не нашел ответа и продолжения этого «как». Рудольф вздохнул и перемешал ложкой пудинг, ничего так и не ответив.

***

— Одним словом, я постарел. Но, интересно, что седина стала появляться еще в двадцать, когда я учился в академии. Молодой человек усмехнулся. — Вы хорошо ее окончили? На каком факультете вы были? Рудольф задумчиво увел свой взгляд, потом, словно решившись что-то сказать, вытянулся в лице, но промолчал еще несколько секунд. — Мой отец, поистине благородный мерзавец, настаивал на юридической «вышке» с уголовным профилем, угрожал мне, что не станет считать меня сыном, если я выберу что-то иное. Поэтому я проучился год в академии, а потом параллельно поступил в художественную, пять лет такой учебы были адом для здоровой психики, но не для моей. Я закончил обе с отличием, в итоге пришлось отработать региональным детективом полгода, но меня нашел Ульрих, и вырвал из этой тягомотины. Так я стал художником.

***

После завтрака Рудольф решил отправиться прямиком в свою палату, поспать еще пару часов перед собранием. Путь до нее был туманным, абсолютно неясным и долгим. В голове впервые за долгое время стало пусто, в ногах стыла тяжелая усталость, что не позволяла идти быстрее. Вот он спускался по лестнице, шел вдоль окон, вдоль стен, дверей и медсестер, в больнице стало еще спокойнее с появлением в ней… Наконец, он преодолел свою дорогу, распахнул дверь, сбросил с ног кеды и рухнул на койку, теряясь в глубоком и безмятежном сне.

***

Стоило Луи войти в палату лорда, как в нос ударил горький запах алкоголя. Юноша удивленно взглянул на пустую кровать, затем на старый комод. Помимо кипы писем, склянок с мазью и таблетками, на нем стояла полная бутылка красного вина, блестящая на солнце и пропускающая через свои зеленые стены лучи солнца из распахнутого окна. Палата была пуста, теплый ветерок гулял по полу и щекотал его голые пятки, Луи бросил эспадрильи к стене и зашагал вглубь комнаты, крутясь вокруг своей оси. Светлые глазенки внимательно метались от угла к углу, а губы невольно потянулись в улыбку. Он достал свой узкий блокнот, уселся прямо поверх книг и газет на заваленный подоконник, и принялся рисовать свои кривые каракули графитным карандашом. Первым стал рисунок бутылки вина, что так удачно стояла возле постели, вторым — рисунок залива за окном, кипарисы и кусты миндаля, затем бумажный пакет яблок на кровати, зеленый шелковый халат на вешалке, две пары старых, облезлых тапок под столом, зеркало, телефон и телефонная книга, пустая хрустальная ваза… Не успел Луи закончить свой последний рисунок, как дверь в палату распахнулась, и на пороге застыл старик. Его лицо стало сердитым, брови нахмурились, и он шипящим голосом отчеканил: — Что ты тут забыл? Луи закрыл блокнот и приветливо махнул рукой. — Я ждал вас, мне нужно с вами поговорить, лорд Апельсинов! — Какой еще лорд Апельсинов? Мелкий вредитель, ты умеешь только вредить, вредить и ничего больше. Он устало прошагал к своей постели, завалился на спину и прикрыл глаза. Луи удивленно потянулся в его сторону. — Вы что, собрались спать? Старик хмыкнул. — Представь себе, я собираюсь спать. — А зачем эта бутылка? Неужели, с ней лучше спится? Или, скорее спиться? — Луи засмеялся от своей шутки. Он вновь открыл глаза. — Ты не поймешь, какой смысл мне тебе что-то объяснять? Иди к черту отсюда. Юноша недовольно покачал головой, вернулся в прежнее положение и свесил одну ногу из окна. Солнце медленно прогревало его кожу, редкие мухи и комары щекотали его пятку, весь мир свалился на его плечи пуховым одеялом и тискал его словно большого кота. А лорд медленно засыпал своим тревожным старческим сном, не обращая больше внимания на нежданного гостя. Минут через десять Луи поднял с подоконника одну книжицу, это было очень дешевое издание, книга «Горящий Эдем», вышедшая, кажется, совсем недавно. — А что за книга? «Горящий Эдем»? Что такое Эдем? Лорд промолчал с полсекунды, а потом тихим шершавым голосом протянул: — Моей дочери. Ты не знаешь, что такое Эдем? Глупец. Луи прыснул со смеху. — Вы тоже не знаете, поэтому не говорите мне! Я прав? Старик вздохнул. — Конечно же, я знаю. Это то, с чего все началось. Эдемский сад, в который Господь поселил людей. Он находился в Месопотамии. Юноша заинтересованно слушал, мотая в воздухе ногой, затем как-то задумчиво покрутил книгу и неуверенно ответил: — Надо туда, наверное, съездить. Ну, вам съездить, разумеется. Лорд рассмеялся, настолько сильно, что даже приподнял свою голову и повернул ее к Луи, иронично вскидывая брови. Юноша непонятливо глядел на него, тоже слегка улыбаясь. — Ты, ты это серь-езно? — он вновь захохотал. — не шутишь? Маршалл почесал лоб. — Что я такого сказал? Старик сел на постели и утер выступившие из глаз слезы, сделал пару больших глотков воздуха, пытаясь остановить свое веселье. Щеки его раскраснелись и лицо из-за этого словно наконец приобрело живой вид. — Чепуху, вот, что ты сказал! Не существует никого Эдема, много лет назад, может, и был, а сейчас его нет! После грехопадения люди разбрелись по всей планете, Господь покинул его! Луи тоже засмеялся. — Так, значит, это вы глупец! Лорд удивленно, но все еще смешливо возмутился. — Почему это? Совершенно непринужденно, словно говоря о простых истинах, молодой человек ответил: — Ну, а вы знаете о ресторане Голиаф в Софийском порту? Старик покрутил головой. — Впервые слышу. — А он есть. Вот видите? Вы знаете о том, чего нет, а я знаю о том, что точно существует и никогда не пропадет! Лорд вновь рассмеялся. — Ерунда, какая же у тебя в голове ерунда, Луи! Но ведь, вселенная, она есть или нет? Никто точно не знает, тут, получается, все глупцы? Луи уперся руками о подоконник. — Ну-у, я ведь не говорю, что это плохо — знать то, чего нет. Может глупцы, а может и нет, вот в чем вопрос, но какая разница? Есть вселенная или ее нет, если для тебя она есть, значит, для тебя она есть. Вселенная — это слишком много, тяжело владеть тем, о чем никто ничего не знает. Но владеть небольшим портовым рестораном, владеть небольшим садом в Месопотамии, это нормально, это здорово. Неожиданно лорд словил себя на том, что ему было до смеха интересно слушать этого нахального мальчишку, что сидел у него на подоконнике и каждую секунду грозил выпасть из окна или уронить все его книги к чертям. — Вы сказали, что Господь покинул Эдем. Быть может, он тоже не хотел владеть целым миром? Мир — это слишком много для одного бога. Они замолчали на пару секунд. Старик в непонятных чувствах упер взгляд в колени, Луи задумался и теперь глядел в окно, вслушиваясь как тихо и трепетно звуки побережья и птиц наполняют всю палату лорда Апельсинов. В их уютном молчании, не заметив того, лорд вдруг растаял к гостю, и вместо всяких слов достал из тумбы два невысоких бокала, налил ил обоим совсем немного вина из бутылки, и слегка подрагивающей рукой поставил один бокал на подоконник, вставая с постели и усаживаясь уже в кресло. Луи изумленно вытаращил на него свои сияющие глаза. — Неужели?.. — Только попробовать, во Франции, таким молодым парням как ты, разводят вино водой, но, когда я был молод, меня это всегда обижало. Они сделали свои первые глотки вина, оба довольно переглянулись и заулыбались. — Мне запрещают даже пробовать вино дома. Папа боится абсолютно всего, что касается меня, считает, что я слабый, почти фарфоровый. Вы не представляете, лорд, как он обо мне печется, даже в больнице со мной хотел остаться, представляете? Словно я трехмесячный! Старик умно и деловито возразил ему. — Цени это, живые родители — самая дорогая вещь, что может быть у человека. Когда станешь стариком, никто о тебе и не вспомнит. Луи замотал головой. — Нет же, вы не поняли, Дуглас на самом деле мне не кровный папа. — Ты сирота? — Почти, семья у меня есть, но я нашел ее гораздо позже, чем успел родиться. А моя кровная семья живет на небе, и теперь ждут когда я вернусь к ним. Лорд сочувственно потер свой подбородок и прикусил губу. — Ну, они тебя любят? Юноша кивнул. — Конечно, но важно, что я их люблю. Меня мало кто любит, но вот я люблю почти всех. Лорд сделал еще один глоток вина, всего во всем бокале хватило бы лишь на три глотка, и он отставил на комод свой не совсем пустой бокал. А Луи так и держал его в руках, задумчиво крутя из стороны в сторону. — С чего ты взял, что тебя мало кто любит? — За сегодня меня послали к черту уже два раза, представляете? Старик сконфузился. — Прости меня за это, я был не в духе. А кто второй? Луи стыдливо метнул взгляд в окно. — Рудольф. Я хочу стать ему другом, очень хочу, но ему нужно много времени для этого. Вдруг, я просто не успею? Лорд недоверчиво взглянул на него. — Ты это о уезде из больницы? — Ну, да. Он задумчиво замолчал. Луи же допил остатки вина и поднял вверх свой бокал, поднося его к самому солнцу, и хитро щурясь. Солнечные лучи, запутавшись в стекле, золотым истоком легли прямо на его лицо, а затем и на лицо лорда. — Но, если ты все же успеешь стать ему ближе, вы могли бы писать друг другу письма. Как тебе такая идея, Луи? Луи вдруг замер, а потом ошалело повернул свою голову к собеседнику. — Точно, письма… Как я сам не додумался? Вы настоящая машина всяких здоровских идей, лорд Апельсинов! Он спрыгнул с подоконника и понесся к двери, схватил свои эспадрильи, и лишь на секунду вновь обратил внимание на старика. — Спасибо, спасибо вам, лорд! Я обязательно еще приду, но мне нужно бежать! Хлипкая дверь в его старческую палату глухо захлопнулась, по стенам пробежала дрожь.

***

— Все, на сегодня хватит. Рудольф слепо пошагал в коридор за своим пальто. Юноша покачал головой. — Сегодня вы мало прочли… — Ты рассчитываешь, что я буду читать все? Мне хватает этого, но не забудь завтра привести с собой редактора, если будет тепло, мы поработаем в саду. Гость поднялся со своего места, собрал вещи в портфель, накинул пиджак, и они последовали к выходу. Лишь перед тем, как захлопнуть дверь, мужчина как-то странно взглянул на него и выдохнул: — Спасибо. Через секунду писатель остался один. Воздух наполнила тишина, вечерняя прохлада, и обыкновенная осенняя трель листвы от тревожных порывов ветра.

***

Рудольф проснулся уже после обеда, когда солнце скрылось за крышей больницы и во всей палате повис уютный полумрак. Спала жара, ветер больше не вздымал тюли, и кипарисы за окном шумели своим привычным предвечерним оркестром кузнечиков и цикад. Вдруг, лишь на одно мгновение, его посетило странное чувство влюбленности.