Волчьи ягоды

Солнце противно слепит, хотя из-за подкатившихся слез он и так ничего не видит. Сереже восемь, и старшие снова обижают его, снова отбирают его карандаши и альбом – и зачем им, в детдоме у всех одинаковое. Он хочет, чтобы кто-то защищал его от таких несправедливых нападок и чтобы потом самому не было страшно. Он мечтает, чтобы появился кто-то сильный и помог ему, кто-то, не похожий на того темного, который навевает только ледяной ужас и от чьей помощи Сережа, закрывая трясущимися ладошками глаза, отказался. Он не хочет, чтобы было так плохо. Он просто хочет, чтобы те, кто заслуживает наказания, его получали. Чтобы вернули его альбомы – или хотя бы перестали отбирать новые. – Эй, это же твое? Сережа даже не сразу понимает, что обращаются к нему, хотя двор давно опустел – по телику как раз идет «Элен и ребята», все наверняка облепили крохотный экран и смотрят, и только Сережа отворачивается от слепящего солнца и пытается прийти в себя. Это новенький, Сережа видит его уже пару дней подряд. Он силится вспомнить имя, но не может, они не знакомились и не общались – новенький всех избегал, Сережа не удивился бы, если б оказалось, что тот вообще впервые тут с кем-то заговорил. От этой мысли теплеет внутри, и он переводит взгляд на то, что новенький ему протягивает – это альбом и куча цветных карандашей. Их меньше, чем было у Сережи, но это кажется такой мелочью, что он забывает об этом в ту же секунду. – Да, да, с-спасибо, – он запинается от неожиданности, хотя почему-то уверен, что новенький его не обидит и что это не чья-то злая шутка. – Старшие постоянно отбирают. Спасибо, что помог вернуть. Сережа вздыхает и складывает вещи в потрепанный рюкзак. Ему хочется еще о чем-то поговорить с новеньким, спросить про него, но так трудно сложить простые слова в предложения. Ему всего восемь, но он уже понимает, что общаться с другими ребятами тяжело, да и не хочется – потому что иногда Сережа все же думает, что он особенный, в хорошем смысле. Новенький прерывает его размышления: – Я видел, что они втроем напали на тебя, – пожимает плечами и продолжает: – Бабушка всегда говорила, что надо защищать тех, кто не может защитить себя сам. Я Олег, кстати. Тот протягивает руку, словно они двое взрослых. Сережа представляется и несмело ее пожимает, и это прикосновение запоминается ему на всю жизнь. Много лет спустя он будет думать, что этот момент разделил его жизнь на до и после. *** Дружить с Олегом оказывается легко, и Сережа каждый день радуется, что у него нашелся такой друг и что тот, темный и злой, исчез. Теперь Сережу есть кому защищать, и в темном и злом нет необходимости. Среди всех ребят Олег не самый сильный и не самый страшный – он просто самый смелый и совсем ничего не боится. Ему удается отвадить от Сережи хулиганов, а потом он учит Сережу драться, и это самое лучшее, что могло бы с ним случиться. Когда Сереже тринадцать, он начинает догадываться, что происходит. Всю зиму ребята в детдоме и в школе бурно обсуждают тот самый клип с двумя девчонками, и это «я сошла с ума» бьется у Сережи в голове неделя за неделей до конца бесконечной по ощущениям третьей четверти. У него внутри что-то медленно разгорается, что-то тянущее и приятное, и стремительно наступающая весна только подкидывает смятые тетрадные листы в этот тлеющий пожар. Когда солнце пригревает все сильнее, Сережа невольно вспоминает их с Олегом знакомство и думает, что тогда тоже было жарко. С крыш стаивает снег, стремится вниз звонкой капелью, и Сереже кажется, что так же бешено колотится его собственное сердечко – быстро-быстро и опасливо, будто происходит что-то страшное. Олег не замечает никаких изменений – да их и нет, по сути, они все так же ходят вместе на уроки, потом Олег возится на тренировках в обшарпанном школьном зале, а Сережа в это время тут же делает уроки, поглядывая на копошащихся на матах ребят. Темнеет все позже, и теперь они возвращаются домой уже не в кромешной ночной черни, а именно в тех уютных сумерках, которые скрывают стыдливо горящие щеки, когда Сережа все же осмеливается спросить про тот клип. – Как ты думаешь, а можно, чтобы так же, но только… ну, два парня были, например? Олег даже не задумывается – делает страшные глаза, мотает головой. Да, им всем вбили в голову, что мальчикам нельзя, это грязно, запретно, недопустимо. Но что делать, если хочется? Сереже хочется. К концу марта он осознает, что хочется – касаться Олега, совсем не разлучаться с ним, тронуть губами хотя бы его щеку, сказать, как сильно Сережа им дорожит, как сильно он благодарен… за все. Олег все так же помогает ему в драках за свои вещи, бесхитростно закидывает ему руку на плечо, когда они гуляют после уроков, носит иногда его рюкзак – потому что «тяжелый, жесть, Серый, у тебя там кирпичи?» – улыбается его шуткам, хвалит рисунки, восхищается тем, какой Сережа умный, и, прижимаясь плечом к плечу, списывает у него очередную домашку. Сережа ловит его улыбки и взгляды, запоминает, как ощущаются прикосновения, и складывает в самый дальний уголок воспоминаний. Он думает, что либо это пройдет – и тогда это будут просто приятные картинки, – либо рано или поздно он во всем признается. *** Сереже пятнадцать, и он уже совершенно уверен, что его увлечение выросло в пылкую и основательную влюбленность, унять которую не удается совсем, ни на минуту. Он достает все свои припрятанные картинки-воспоминания, когда задерживается в туалете по утрам и быстро дрочит, избавляясь от неловкого и неминуемого утреннего стояка. Что еще хуже – ему кажется, что Олег чувствует то же самое. Он видит непроизнесенную взаимность в простых ежедневных вещах, когда тот помогает с рюкзаком, ободряюще хлопает по плечу – поступишь, конечно, – ворует для него сладости из ближайшего магазина и делится своими сокровенными мечтами. Сережа знает, что друзей ближе у Олега нет. Сережа чувствует, что это чуть больше, чем просто дружеская близость. Что еще чуть-чуть, что-то произойдет, сдвинется тектоническая плита, и оба откроются друг другу, и все станет еще лучше, чем было. Эта идея несет его к выпускному, и он даже, не особо напрягаясь, отговаривает Олега уходить после девятого. Все получается так славно, так гладко, что Сережа уверен – они просто созданы друг для друга, читают мысли и понимают с полуслова, у них все будет хорошо. И Сережа становится все смелее: сам подлезает Олегу под руки, треплет волосы, сжимает локоть, привлекая внимание, прижимается лбом к его плечу, изображая приступ дичайшего смеха от чьей-то шутки, порывисто обнимает пару раз и пока не решается взять за руку так, как хочется – переплести пальцы, поцеловать сухими губами центр ладони – страшно, все еще страшно, но он уговаривает себя, что однажды просто сделает это, и все. *** Сереже семнадцать, и в Москве они с Олегом, дурея от ее размаха, гуляют днями напролет. Питер тоже, конечно, большой и красивый, но к нему они привыкли. Москва огромная, шумная, новая, а самое главное – в Москве только они вдвоем друг у друга. Эта мысль будоражит Сережу, заставляет мечтать о желанном и томно-возбуждающем, будто здесь у них точно все получится. Москва слишком большая, тут всем плевать на других. Никто не обратит внимания, если они станут парой. Он все ждет удачного момента и, со временем переставая заливаться краской, смотрит гей-порно и читает форумы, ищет истории, похожие на свою, и набирается сил. Снова разворачивается весна, но вместо исполнения своей самой долгожданной в жизни мечты он получает звонкую пощечину, хлесткую и больную, даже когда вспоминает тот день много лет спустя. – Я не хочу сессию закрывать, – Олег буднично говорит это за ужином. Сережа понимает, что на самом деле его жизнь делится на до и после именно сейчас. Теперь она расходится двумя кривыми, которые сходятся в одной точке раз в полгода, плюс-минус месяц, когда у Олега отпуска, или увольнительные, или ожидание нового контракта – Сережа не особо разбирается. Ему важно только, что в эти короткие дни он может снова смотреть на мир без отчаяния, водит Олега по любимым местам, которые узнал в Москве, а потом снова в Питере, купается в его скупых рассказах про армию – тебе же все равно не интересно, – и пытается насмотреться еще на полжизни вперед, запомнить, как Олег меняется от одного визита к другому. У него теперь широкие плечи – и Сережа стыдливо представляет, как закинул бы на них свои щиколотки, пока Олег брал бы его, сильные руки, которыми Олег по привычке касается его и обнимает на прощание, крепкие бедра, так и манящие их искусать, оставить на них следы от тонких пальцев, чтобы вся учебка видела, что Олег кому-то принадлежит. Эти мысли душат, не дают поднять голову, и Сережа то и дело одергивает себя – нельзя просто взять и сесть Олегу на колени, нельзя просто поцеловать в губы, нельзя лечь с ним в одной кровати, ссылаясь на плохой сон, нельзя, ничего нельзя, этим он только испортит все. Он обижается, что Олег будто ничего не замечает. Да, привозит ему какие-то безделушки, вешает на холодильник в их новой питерской квартире неизменные открытки из каждой страны, где побывал, готовит что-то национальное и вкусное, окружает заботой так, что из этой клетки ни за что не хочется вырваться, но не сближается ни капельки, и от этого больно, от этого тянет за ребра изнутри каждый раз, когда тот уезжает. Сережа глотает злые слезы и обещает себе, что уж в следующий-то раз он точно будет смелее, он сможет, он отдаст Олегу всю ту любовь, что тот заслуживает, и уговаривает себя, что даже не будет ждать ничего в ответ – достаточно будет знать, что он открылся. Темнота сгущается над ним в те моменты, когда кривые расходятся, и ее становится так много, что Сережа уже не может ей противостоять, и жизнь катится туда, где, кроме любви, совсем нет солнца. Темнота поглощает его и заставляет делать страшные вещи, жуткие, неправильные, то, чему он старается противостоять, но не может сделать ничего – лишь наблюдает будто со стороны и в ужасе закрывает распахнутый рот ладонями, стараясь не кричать. Он мотает головой – это не он, не он убивает всех этих людей, устраивает теракты, захватывает заложников и стреляет в Олега тоже не он. Он кричит внутри себя, но никто не слышит. Олег не слышит. Время сжимается, будто причудливая переливающаяся всеми оттенками серого пружина. Тюрьма – мгновение, путь на вертолете – вековая пытка, дыба с бесконечным запасом прочности. Его сознание впервые за много-много времени чистое и пустое, и он старается цепляться за факты. Олег жив. Олег умеет управлять вертолетом. Олег везет его куда-то. Олег не смотрит на него. *** Сереже двадцать семь, и его жизнь – будто бликующие на солнце черно-серые куски графита. Он не замечает дни, не различает цвета и интонации, ему страшно со всех сторон – снаружи и внутри, в голове, где, кажется, все еще кружат серые хлопья пепла, медленно застилая все вокруг безжизненным полем. Олег все еще молчит. Олег все так же не смотрит. Олег перевозит его с места на место, что-то спрашивает и раздосадованно качает головой, иногда ненадолго пропадает, но всегда возвращается. Привозит таблетки. Кормит. Достает документы. Снова перевозит в новую страну. Сережа просит у него прощения каждый день – если его не подводит память, конечно. Он молит о пощаде, зовет его, просит побыть рядом, но Олег отстранен и холоден, и это ранит сильнее всех запрятанных за самую тяжелую дверь воспоминаний. Он так сильно виноват. Сереже не хочется жить, и он цепляется за реальность только ради одного – заслужить его прощения. *** Сереже двадцать девять, когда он понимает, что совершенно свободен от всех своих демонов. Он осознает это настолько внезапно, что не может сдержать себя – обнимает сидящего в кресле Олега, наваливается на него сзади, обвивает шею и чмокает в щеку, даже не вкладывая в это эротику. Он просто рад. Олег в ответ неловко сжимает его кисть, мягко улыбается и говорит: – Я рад, что ты снова тут. Этого достаточно. Сережа будто парит, его дни снова похожи на что-то правильное и настоящее. И Олег, главное, что Олег не ушел, хотя за все это время у него было достаточно воможностей – и достаточно поводов. Но Олег рядом и следует за ним, куда бы Сережа ни позвал. Он заявляет, что хочет тепла, вкладывая в это чуть больше смысла, чем кажется на первый взгляд, и берет билеты в Мексику. – Не то чтобы я критиковал твой вкус, Волч, – он шутливо толкает его в плечо, – но в мире есть места поинтереснее немецких деревушек. На бесконечных золотистых пляжах он приходит в себя мгновенно, смелеет до невозможности: в ленивой, разомлевшей на солнце стране всем плевать, и он без стеснения берет Олега под локоть, когда они выходят в город, приобнимает его по поводу и без, заглядывает в глаза и теснее жмется к нему прохладными южными ночами. Для окружающих он изо всех сил делает вид, что они пара, и Олег ни разу не отказывает ему в этих маленьких спектаклях, более того – Сереже даже кажется, что тот подыгрывает. Наклоняется, когда он что-то говорит, подает руку, улыбается и подмигивает – и у кого только научился? Хватка у него все такая же крепкая, несмотря на все, что ему пришлось перенести. Он прижимает Сережу к себе за талию, ведет сильной ладонью по спине, гладит бедро и оставляет ладонь близко к паху, второй рукой нежно держит его под челюстью, водит большим пальцем по щеке и смотрит совершенно влюбленно. Сережа целует его так, как хотел давно – скользит языком в рот, ласкает губы до сбитого дыхания, зарывается пальцами в мягкие отросшие волосы и тает от долгожданной близости. Притирается пахом, и Олег будто читает его мысли – сразу лезет рукой ему под белье, достает член и ведет по нему настолько медленно, что Сережа готов завыть в голос от того, как ощущения бьют отовсюду сразу, но громко нельзя – хоть на пляже, кажется, никого нет, но сознание посылает последние сигналы, что не стоит привлекать внимание, и он прикусывает Олегу шею, только бы унять рвущиеся наружу стоны и всхлипы. Кончает он постыдно быстро, шумно хватая ртом воздух, бессильно опадает на Олега. Тот обнимает его теплыми ладонями, отгоняя ночную прохладу, и шепчет на ухо что-то о том, какой Сережа красивый. Просыпается Сережа злой – потому что это всего лишь очередной влажный сон – и в то же время довольный. На трусах расползается пятно, будто Сереже снова пятнадцать и он мечтает об Олеге двадцать четыре на семь. Сейчас все то же самое с поправкой на одно – еще пару месяцев назад у него еще не стоял, а теперь он даже кончает во сне от одной только призрачной иллюзии. Он залипает на Олега непозволительно сильно и думает, что с выбором Мексики выиграл джекпот. Под местным солнцем тот покрылся бронзовым загаром, оттенившим улыбку и подчеркнувшим глаза. Сережа раньше думал, что быть еще красивее невозможно, но Олег снова пробивает планку выше максимума, а потом обдает ледяным душем: – Серый, а ты не хочешь в Питер вернуться? Мне кажется, уже можно. Олег улыбается несмело, будто предложил что-то неприличное, и Сережа не находит сил с ним спорить – и воплощать свой сон в реальность тоже. Олег все еще незаконно красивый, невозможно любимый и до дрожи в пальцах недоступный. *** Сереже тридцать три, и это даже забавно, в какую спираль закручивается его жизнь. С новым проектом его чуть отпускает болезненная привязанность, хотя Олег все еще рядом. Первые годы Сережа опасается, что тот исчезнет, уйдет, растворится в питерских переулках, найдет свой собственный дом. Он так и не признается – теперь уже боится, что из-за любого неловкого движения потеряет Олега навсегда, и снова по собственной вине, поэтому мысленно отвешивает себе хлесткие пощечины каждый раз, когда неосторожно скатывается в пошло-навязчивый флирт. Он ревнует Олега ко всему вокруг – к городу, каким-то бывшим знакомым, к излюбленному арсеналу, куда тот периодически срывается, даже к Лере – хотя это совсем уже смешно. Жизнь подбрасывает им новые испытания, и Сережа снова клянет себя, бессильно сжимая руки в ярости от того, что кто-то лезет в их отношения, пользуется близостью Олега и манипулирует самим Сережей, лишь бы достичь своих целей. Он так сильно устал. Он так боится. Убегая из музея, думает об одном – что хочет домой, и тут же осознает, что его дом там, где Олег, что Олег и есть его дом. Он смаргивает слезы и утыкается лбом Олегу в плечо, сжимает его, кажется, слишком сильно. Стараясь не думать, как стремно это прозвучит от него, когда на голове эти нелепые уродливые бинты, он набирает в грудь воздуха и признается. Олег тепло усмехается, гладит его по спине, будто ребенка, и отвечает: – Я знаю, – целует Сережу в висок. – Я тебя тоже. Перед глазами все плывет. Лишь бы это был не сон. Это ведь не сон?