#gameover

— Хочешь вспомнить, как было раньше? Сан не ждал ответа.  Пауза повисла, густая, как дым, в которой Сонхва замер. Его глаза, широко раскрытые, полные смятения, пытались понять, о чём речь, что скрывается за этой лёгкой, почти дружеской улыбкой, за этим вопросом, который резал острее любого ножа. Его губы шевельнулись, готовые выдать вопрос — «Что ты имеешь в виду?» — но слова застряли в горле, потому что Сан, в одно мгновение, изменился.  Его лицо, спокойное, счастливое, вдруг исказилось — не злостью, не ненавистью, а чем-то худшим, чем-то обезумевшим, как будто маска, которую он носил месяцы, треснула, и из-под неё хлынула тьма, чёрная, вязкая, неудержимая. Его глаза, тёмные, но ясные, вспыхнули безумием, зрачки расширились, поглощая свет, а улыбка, лёгкая и тёплая, стала оскалом, зубы блеснули в тусклом свете лампы.  Рука Сана, до этого расслабленная, рванулась в карман брюк, движение было молниеносным, но плавным, как у хищника, который ждал этого момента всю жизнь. Складной нож, маленький, но острый, с чёрной рукояткой, блеснул в его пальцах, лезвие выскользнуло с тихим щелчком, и Сонхва не успел даже вдохнуть, не успел отшатнуться, не успел понять.  Удар пришёл сбоку, под рёбра, точный, безжалостный, лезвие вошло в плоть с влажным, чавкающим звуком, пробив кожу, мышцы, задев что-то внутри, что заставило Сонхва ахнуть, его тело согнулось, как от удара током. Боль, ослепительная, раздирающая, хлынула волной, заливая всё — разум, дыхание, мир. Его глаза, полные шока, встретили взгляд Сана, и в этом взгляде не было ничего человеческого — только безумие, чистое, холодное, торжествующее.  — Са… н…  — хрипло, прерывисто. Сан не ответил. Его рука, сжимающая нож, выдернула лезвие с тем же влажным звуком, и кровь, тёплая, густая, хлынула из раны, пропитывая рубашку Сонхва, стекая по его боку и капая на плитку, где уже собиралась алая лужа. Он пошатнулся, его колени подогнулись, он схватился за стену, пальцы скользнули по холодной плитке, оставляя кровавые следы, но Сан не дал ему упасть.  Второй удар.  В живот, ниже, лезвие вошло глубже, с хрустом, пробив мышцы, и Сонхва закашлялся, кровь брызнула изо рта, забрызгав белую рубашку Сана, но тот даже не моргнул. Его лицо, обезумевшее, но странно спокойное, было близко, так близко, что Пак видел каждую деталь — шрамы, еле заметные, глаза, чёрные, как река, улыбку, которая теперь была не счастливой, а дикой, животной.  — Вспомнил? — шипит. Третий удар.  Снова в бок. Сонхва осел на колени, его руки, дрожащие, пытались зажать раны, но пальцы скользили в крови, тёплой, липкой, которая уже заливала пол, собиралась в лужу, отражая мигающий свет лампы. Его дыхание стало хрипом, прерывистым, каждый вдох был борьбой, каждый выдох — кровавым пузырём на губах.  Сан наклонился, его лицо, обезумевшее, но торжествующее, было в сантиметрах от лица Сонхва. Нож, окровавленный, блестел в его руке, капли крови стекали по лезвию, падали на плитку, смешиваясь с лужей.  — Это за всё.  — шепчет. Сонхва пытался говорить, но из горла вырвался только хрип, кровь текла по его подбородку, его глаза, полные шока, боли, ужаса, смотрели на Сана, и в этом взгляде было всё — вина, мольба, непонимание. Его тело дрожало, колени скользили в крови, и он падал, медленно, неизбежно, на холодный пол, где лужа становилась всё шире, отражая его лицо, искажённое, умирающее.  Сан выпрямился, его дыхание было ровным, но глаза горели, как угли. Он вытер нож о рубашку Сонхва, лезвие оставило алый след на ткани, и шагнул назад, глядя, как Сонхва корчится, хрипит, тонет в собственной крови.  — Прощай, Сонхва.  Он повернулся к двери. Но не ушёл.  Дверь, только что скрипнувшая, замерла, приоткрытая, и в проёме, залитом светом коридора, его силуэт, чёткий, но искажённый безумием, дрогнул. Его глаза, чёрные, как бездонные колодцы, вспыхнули ярче, зрачки расширились до предела, поглощая весь свет, а улыбка, дикая, животная, растянулась шире, обнажив зубы, которые блестели в мигающем свете лампы. Нож в его руке, окровавленный, с каплями, стекающими по лезвию, дрожал не от слабости, а от возбуждения, от той безумной энергии, которая хлынула из него, как кровь из ран Пака.  Сонхва был уже на грани — его глаза, мутнеющие, полные шока и боли, смотрели вверх, но видели только потолок, мигающую лампу, и Сана, который наклонился над ним, как тень, как кошмар, воплотившийся в реальность.  — Ещё не всё…  — прошипел он низким голосом и разразился безумным хохотом. Он толкнул Сонхва ногой, резко, в плечо, и тот, ослабевший, с хрипом, перевернулся на спину, его тело шлёпнулось в лужу собственной крови, брызги разлетелись по плитке, по стенам, по лицу Сана, но тот даже не моргнул. Сан резко придавил его грудь ботинком, а затем опустился сверху на его бёдра. Его вес вдавил Сонхва в пол, выбивая последний воздух из лёгких. Нож в его руке взлетел вверх, блеснул, и начал падать — раз за разом, бесчисленно, без остановки, с влажными, чавкающими звуками, которые заполнили туалет, заглушая хрипы, стоны, предсмертные всхлипы.  Первый удар — в грудь. Второй — в плечо, мышца разорвалась. Сонхва дёрнулся, его рука бессильно поднялась, но упала в лужу. Третий, четвёртый, пятый — в живот, в бока, в шею. Лезвие входило и выходило, каждый раз с новым звуком, с новой волной крови, которая хлестала, текла, заливала всё вокруг. Сан бил, как машина, его лицо, обезумевшее, но сосредоточенное, было покрыто кровью, капли стекали по шрамам, по чёрным волосам, по улыбке, которая не исчезала, а становилась шире, безумнее.  — Помнишь… каждое… слово… каждую… слёзы…  — хрипло, со отдышкой. Сонхва уже не хрипел. Его тело дёргалось в конвульсиях, но слабее, слабее, глаза, стеклянные, уставились в потолок, где мигала лампа… Кровь текла изо рта, из ран, из ушей, лужа стала озером, плитка блестела алым, воздух пропитался металлическим запахом, густым, удушающим. Сан бил, бил, бил — в лицо, в горло, в грудь, лезвие ломалось о кости, но он не останавливался, его руки, покрытые кровью, скользили, но хватка была железной.  Дверь распахнулась.  Ребята влетели в туалет, их лица, бледные, полные тревоги, которая переросла в ужас, когда они увидели это.  — Сонхва! — раздался раздирающий, грудной крик Юнхо  Они замерли на пороге, их глаза, широко раскрытые, впились в сцену — Сан, сидящий сверху на теле, которое уже не двигалось, нож, вонзающийся снова и снова в кровавое месиво, лужа, которая растекалась до их ног, брызги на стенах, на зеркалах, на лице Сана, который повернул голову, его глаза, безумные, встретили их взгляды, и улыбнулся.  — Поздно…  — сказал Чхве и захохотал. Каждый звук отражался от стен и бил по ушам эхом. Сонхва был мёртв. Его лицо, изуродованное, неузнаваемое, утопало в крови, глаза открыты, пусты, тело — растерзанное, в луже, которая всё росла.  Минги рванулся вперёд, но Юнхо схватил его. Ёсан упал на колени, и они полностью измокли в крови, когда коснулись лужи. В глазах — пустота и непонимание    Сан не встал сразу.  Его колени, пропитанные кровью Сонхва, прилипли к плитке, и когда он наконец поднялся, раздался влажный, чавкающий звук — как будто пол не хотел отпускать его, как будто сама лужа, густая, тёмно-алая, с пузырями и комками, пыталась удержать убийцу в себе. Кровь стекала с его рук толстыми струями, капала с локтей, с кончиков пальцев, где нож, теперь погнутый и зазубренный от костей, дрожал в судорожной хватке. Его белая рубашка, некогда безупречная, теперь была не тканью, а второй кожей — пропитанной, тяжёлой, прилипающей к телу, с тёмными пятнами, которые пульсировали, как живые, в такт его дыханию, прерывистому, хриплому, с бульканьем в горле.  Лицо Сана… о, его лицо было хуже всего. Кровь стекала по шрамам, делая их чёрными, зияющими провалами, как трещины в фарфоре. Его глаза — две чёрные бездны, в которых еле отражалась мигающая лампа. В них была тьма, шевелящаяся, живая. Улыбка растянулась до ушей, кожа на щеках натянулась, обнажив десны, зубы, покрытые красным, и в этой улыбке было что-то нечеловеческое, как будто под кожей шевелилось что-то другое, что-то, что наконец вырвалось.  Тело Сонхва под ним… уже не тело. Месиво. Грудь взрезана крест-накрест, рёбра торчат белыми осколками в красном, шея — сплошная рана, из которой хлестала последняя, уже чёрная кровь. Его лицо… рот открыт в безмолвном крике, зубы сломаны, язык вывалился, покрытый пеной и кровью. Запах — металлический, гнилостный, — висел в воздухе, такой густой, что дышать было невозможно, он проникал в лёгкие, в поры, в мозг.  Это — не Сонхва, а то, что от него осталось. Рот Юнхо открылся, но звук не вышел, только хрип, как будто его собственное горло разорвали. Он схватился за косяк, ногти врезались в краску, оставляя борозды, его глаза, полные слёз и ужаса, метались от тела к Сану, который стоял, медленно поворачиваясь, нож в руке капал, капал, капал…  Ёсан упал уже на четвереньки, его руки погрузились в лужу, кровь брызнула на лицо, в рот, и он завыл — не крик, не плач, а вой, животный, раздирающий, его тело сотрясалось в конвульсиях, слёзы смешивались с кровью, стекая по щекам розовыми ручьями.  — Нет… нет… нет…  — шепчет. Уён замер в дверях, его лицо, свежее, отдохнувшее, теперь стало серым, как пепел. Его глаза, широко раскрытые, впились в тело, в Сана, в лужу, и он не мог пошевелиться — его ноги приросли к полу. Его руки дрожали от этого зрелища. Сонхва, его друг, его брат, теперь — мясо, в луже, в которой отражалась мигающая лампа, как глаз мертвеца.  Сан повернулся к ним полностью. Его лицо, покрытое кровью, блестело, как маска. Он поднял нож, медленно, и кровь с лезвия капнула на пол. Его голос, когда он заговорил, был нечеловеческим — низким, булькающим, с хохотом, который эхом отразился от стен, от зеркал, от потолка.  — Вы… опоздали…  Он шагнул вперёд, нож в руке дрожал, но не от слабости — от предвкушения. Его глаза, чёрные, безумные, впились в них, и в этой тьме было что-то древнее, что-то, что не было Саном, что-то, что ждало этого момента веками.  Ёсан, всё ещё на четвереньках, поднял голову. Его лицо, искажённое ужасом, покрытое розовыми дорожками от слёз и брызг, дрожало, губы шевелились, пытаясь выдавить слова сквозь всхлипы, которые рвались из горла, как куски плоти.  — Зачем… зачем ты…  — хрипло. Но он не договорил.  Сан стоял в центре этого кровавого месива. Его фигура, облитая алым, казалась демоном, вырвавшимся из ада, вдруг замерла. Его глаза, чёрные бездны, в которых не было ничего человеческого, вспыхнули последним, безумным бликом. Нож, погнутый, зазубренный, покрытый комками плоти и крови, поднялся медленно, дрожащей рукой, к его собственной шее.  Движение было плавным, почти грациозным — лезвие коснулось кожи под челюстью, где пульсировала вена, и с лёгким, влажным шорохом вошло в плоть. Кровь хлынула сразу, тёмная, густая, артериальная, брызнула фонтаном, забрызгав зеркала, стены, лица ребят, которые замерли в дверях. Сан не издал ни звука — только лёгкий выдох, как будто он наконец освободился.  Его тело качнулось. Нож выпал из руки, звякнув о плитку, утонул в луже. Сан осел на колени, кровь текла по его белой рубашке, по чёрным брюкам, смешиваясь с кровью Сонхва, образуя одно сплошное, бурлящее озеро. Его глаза, всё ещё открытые, смотрели вперёд, но уже не видели — стеклянные, пустые, с чёрными провалами зрачков.  Ребята не двигались.  Минги, с руками в крови, издал звук — не крик, не вопль, а что-то среднее между хрипом и стоном, его тело сотрясалось. Юнхо, прислонившийся к косяку, сполз по стене, его лицо, серое, было мокрым от слёз, которые он не замечал. Уён, всё ещё в дверях, упал на колени, его рот открылся, но звука не было — только пустота.  И в этой тишине, в этом аду, в этом туалете, всё закончилось. В этой кромешной тьме, где лампа погасла навсегда, а воздух стал густым от крови, слизи и шепота тысяч голосов, Сан — или то, что от него осталось, — вдруг замер. Его тело дрогнуло в последней конвульсии. Глаза, пустые бездны, на миг вспыхнули — не тьмой, а проблеском чего-то человеческого, слабым, умирающим, как искра в пепле. В его разуме, разрываемом безумием и тьмой, хлынули воспоминания: река, чёрная и холодная, кровь, смех друзей, слёзы в этом самом туалете, ненависть, которая жила в нём, как паразит, и счастье, фальшивое, но такое сладкое. Всё это — моменты, лица, боль, свобода — пронеслось вихрем, раздирая последние нити того, кем он был. На последнем выдохе, хриплом, булькающем, с кровью, пузырящейся на губах, Сан — или его оболочка — прошептал, и голос, слабый, но ясный, разрезал тьму: — Конец игры.