#gameover

Прошла неделя, и город, всё ещё окутанный серым, влажным туманом, который, казалось, никогда не рассеется, жил своей жизнью. Но для них шестерых — теперь пятерых — время застыло, как лужа на асфальте, в которой отражалось только прошлое, разбитое и мутное.Ул ицы теперь казались шире, пустее. Их шаги, приглушённые и неуверенные, отдавались эхом, будто сам город напоминал им о том, что было потеряно. Кафе, где они собирались, осталось позади — его неоновые вывески мигали тускло, как умирающие звёзды. А река — чёрная, бурлящая — текла где-то там, за домами, и никто не говорил о ней, никто не смотрел в ту сторону, будто боялись, что вода снова зашепчет его имя. Сонхва изменился. Его голос, когда-то резкий и властный, стал тихим, почти неразличимым. Он говорил только по необходимости — коротко, сдержанно. Его глаза, всё ещё красные от бессонных ночей, избегали чужих взглядов, а руки, когда-то сжимавшие чужие плечи с угрозой, теперь лежали спокойно. Только пальцы дрожали, когда он думал, что никто не видит. Он перестал унижать, перестал командовать, перестал быть тем Сонхва — и в этом молчании было что-то пугающее, будто он сам стал тенью себя. Юнхо, всегда его правая рука, тоже замолчал. Его стальной взгляд потускнел, улыбка исчезла, и он ходил, сгорбившись, будто нёс на плечах груз, который не мог сбросить. Они больше не искали жертв, не собирали толпу, не смеялись громко — их компания, некогда шумная, теперь была почти невидимой, растворялась в потоке студентов, которые проходили мимо, не замечая. Ёсан, когда-то причина их ненависти, теперь был рядом. Он сидел за их столом в столовой, бледный, с глазами, полными усталости, но уже без страха. Его руки дрожали, но держали стакан твёрдо, и он пил медленно, будто боялся, что любой звук вернёт его. Сонхва не смотрел на него, не извинялся — слова были не нужны, — но подвинул ему стул, когда тот пришёл, и это значило больше, чем любые извинения. Ёсан не говорил о Сане, не плакал, но его глаза, полные боли, выдавали всё. И в этой боли они были вместе — не друзья, а соучастники вины, тяжёлой, как дым. Минги, всегда рядом с Ёсаном, стал их тенью, просто присутствием. Его кулаки больше не сжимались, его голос, когда-то грубый, стал мягче, и когда он говорил — слушали все. Он не отпускал Ёсана одного, и в этом была любовь, спасение. Быть рядом, чтобы не утонуть. Уён уехал. Он не выдержал. Той ночью, после того как Сан ушёл в туман, оставив за собой кофе, кровь и ненависть, Уён сломался. Его крики, его слёзы — всё было слишком. Утром он собрал вещи, немного, в один рюкзак, и уехал в дом матери в Кояне, не сказав никому, кроме короткого сообщения Юнхо: «Мне нужно уехать. Прости.» Его место за столом осталось пустым, его смех больше не звучал, и никто о нём не говорил, но все чувствовали дыру в груди, которая не заживала. Они пытались жить дальше. Ходили на пары, пили кофе из автоматов, сидели в столовой. Но всё было не так. Сонхва брал книги в библиотеке, но не читал — взгляд скользил по страницам, не цепляясь. Юнхо писал что-то в тетради, но строки были кривыми, бессмысленными. Ёсан рисовал, но линии ломались, как царапины на лице Сана. Минги смотрел в окно и видел только реку. А Хонджун, с его синими волосами, всё ещё яркими, но уже не такими вызывающими, иногда приходил, приносил кофе и пытался говорить. Его голос, тёплый, но растерянный, тонул в их тишине. Они не искали Сана. Не звонили, не писали. Его имя стало табу — проклятием, которое нельзя произносить, но оно всё равно висело в воздухе. Они знали, что он где-то там, — с его расцарапанным лицом, с разбитой рукой, с той пугающе счастливой улыбкой, — и это знание было хуже страха. Однажды, в пятницу, они сидели в парке под голыми деревьями. Ветер гнал по дорожкам листья, и Сонхва, глядя в землю, сказал тихо: — Он победил. Никто не ответил. Ёсан сжал блокнот, Минги кивнул, Юнхо закрыл глаза. Хонджун посмотрел на них, его синие волосы упали на лоб, и он тоже ничего не сказал. Они пытались жить дальше, но жизнь, которую знали, осталась там — в тумане, с Саном, который ушёл, унося с собой их силу, их смех, их самих. Прошёл месяц, потом два. Город, всё ещё серый, но уже не мёртвый, начал дышать иначе. Зима пришла тихо — без света, но с холодом, который очищал. Воздух стал прозрачным, острым, пахнущим снегом, дымом и чем-то новым — почти забытым, как надежда.Улицы, когда-то пустые и гнетущие, теперь наполнились звуками: шагами, смехом, светом витрин. Ребята снова ходили по ним. Не как тени, а как люди, которые научились жить с прошлым, не забывая, но отпуская. Их шаги, всё ещё осторожные, стали твёрже; голоса — живее. И в этом холоде, в этом свете, он, Сан, отступал всё дальше — не призрак, а воспоминание, которое больше не ранит. Сонхва ожил первым. Его глаза, всё ещё с тенью бессонных ночей, начали светлеть. Его смех, когда-то резкий, стал мягким, тёплым. Он не командовал, не искал власти, но его спокойное присутствие снова собирало их вместе. Юнхо, с его прямым взглядом, теперь улыбался широко. Его шутки, грубоватые, но добрые, разрывали тишину. Ёсан, всё ещё бледный, но уже с румянцем, снова рисовал — на салфетках, в блокнотах, на обрывках бумаги, и смеялся до слёз. Минги стал их якорем: уверенный, ровный, с открытыми ладонями, готовыми к рукопожатию. А Хонджун, с его синими волосами, больше не прятал их — носил ярко, как знак. Его голос, его смех, его кофе в термосе наполняли их вечера теплом, которого им так не хватало. Они гуляли по парку, где снег искрился под фонарями, и по набережной, где река — всё ещё тёмная, но уже не пугающая — текла спокойно под тонким льдом. Они сидели на лавках, пили горячий шоколад, который Хонджун приносил в термосе, и смеялись, когда Минги ронял снежок прямо в кружку, а Ёсан рисовал его с сосульками в волосах. Фотографировались — Сонхва с лёгкой улыбкой, Юнхо, высунув язык, Хонджун с глазами, искрящимися в свете фонаря, Ёсан, прячущийся за блокнотом, и Минги, обнимающий всех за плечи. Эти фото были яркими, живыми, и под ними никто не писал ничего, кроме смайликов и сердец. По вечерам они собирались у Чона. Квартира, когда-то душная от страха, теперь была полна света и тепла. Лампы горели, окна были запотевшие, запах пиццы смешивался с ароматом чая, который заваривал Хонджун. Они играли в карты, спорили, кто моет посуду, смотрели странные фильмы, которые выбирал Ёсан, и смеялись, когда Сонхва засыпал на диване, а Минги рисовал ему усы маркером. Музыка играла громко, Ким подпевал фальшиво, но с энтузиазмом. Юнхо доставал старую приставку, и они рубились до утра, крича и толкаясь, как дети. Тревога ушла. Тени растворились. Он — Сан — больше не шептал из углов, не смотрел из зеркал, не дышал в затылок. Его имя не произносили, но оно больше не жгло. Оно стало частью прошлого — шрамом, который не болит, но помнит. Они не искали его, не звонили, не писали. Где-то глубоко они знали: он живёт своей жизнью — с его кофе, с его тишиной, с его свободой, которую выбрал сам. Однажды, в морозный январский вечер, они сидели на крыше дома Юнхо — с бутылками соджу и коробками пиццы, глядя на город, искрящийся огнями. Хонджун, с его синими волосами, блестящими в свете фонарей, поднял бутылку и сказал, тихо, но уверенно: — За нас. За то, что мы здесь. Сонхва улыбнулся. Его глаза, ясные, но с лёгкой тенью, смотрели в небо. — За нас, — повторил он. Ёсан рассмеялся. Минги толкнул его в плечо. Юнхо поднял бутылку выше, и они чокнулись. Стекло звякнуло, как колокольчик, и в этом звуке, в этом смехе, в этом свете они были вместе — не идеальные, не прежние, но живые. Два дня спустя, в полдень, когда солнце заливало улицы золотым, почти летним светом, дверь квартиры Чона распахнулась с привычным скрипом, и в проёме, залитом тёплым сиянием, появился Уён — отдохнувший, свежий, с румянцем на щеках и глазами, искрящимися, как у ребёнка, вернувшегося из долгого путешествия. Его волосы, чуть отросшие, но аккуратно уложенные, блестели, а улыбка, широкая и лёгкая, осветила комнату, пропитанную запахом пиццы и смеха. Он стоял с рюкзаком за плечами, в яркой футболке с каким-то дурацким принтом, и в его голосе, звонком и живом, звучала неподдельная радость: — Ну что, соскучились? Комната взорвалась. Сонхва, сидевший на диване, вскочил, его лицо, обычно спокойное, озарилось редкой, искренней улыбкой, и он первым бросился обнимать Уёна, хлопая его по спине так, что тот засмеялся, задыхаясь. Юнхо, с бутылкой содовой в руке, рявкнул что-то радостное, пролил половину на пол и тоже обнял его, чуть не задушив. Ёсан, с блокнотом в руках, подбежал, глаза блестели от слёз — слёз счастья — и он уткнулся в плечо Уёна, бормоча что-то неразборчивое. Минги, стоявший у окна, улыбнулся своей редкой, тёплой улыбкой и просто кивнул, но его взгляд говорил всё. А Хонджун, с его всё ещё яркими синими волосами, подскочил последним, вручил Уёну термос с кофе и объявил, что теперь официально партия в карты отменяется, потому что «вернулся король». Они смеялись, говорили все сразу, перебивая друг друга, и в этом шуме, в этом тепле, квартира Чонов снова стала домом — не просто местом, а сердцем, которое билось громко, живо, настоящее. Уён рассказывал о Кояне, о прогулках по полям, и его голос, лёгкий, но полный жизни, будто выгонял последние тени, ещё прятавшиеся в углах. — Я скучал, — сказал он, сидя на диване, окружённый всеми, с куском пиццы в руке. — Но я... я готов. Снова с вами. И они были счастливы. На следующий день свет был другим. Всё тем же — но будто холоднее, настороженнее, как если бы солнце чувствовало, что сегодня что-то изменится. Они сидели в аудитории, в большом, гулком зале университета, где свет лился через высокие окна, отражаясь на партах, покрытых царапинами и надписями. Пятеро занимали задний ряд, как всегда. Их смех, приглушённый, но живой, разносился по залу, заглушая скучный голос преподавателя, бубнящего о маркетинге. Уён кидал им записки, свернутые в шарики, пока Сонхва не шикнул на него — но сам при этом улыбался. Ёсан рисовал в тетради карикатуру на Юнхо, Минги ритмично качал головой в такт мелодии в наушниках, и всё было так, как должно быть: легко, тепло, правильно. Дверь аудитории открылась. Скрип, тихий, но острый, разрезал гул голосов, и в проёме появился он. Сан. Зал замер. Их ряд замер. Мир, казалось, остановился, сузившись до одной точки — до этого человека, вошедшего спокойно, уверенно, с лёгкой, почти неуловимой улыбкой. Он изменился.Брюки, идеально сидящие, белая рубашка с закатанными рукавами, крепкие плечи. Волосы, чёрные, коротко подстриженные, зачёсаны назад, открывая лицо — чистое, здоровое, с тонкими шрамами, как нити, тянущимися от виска к подбородку. Рука, когда-то разбитая, теперь цела. Его глаза — ясные, без тьмы, без яда. Он был... другим. Сан прошёл к первому ряду, его шаги, ровные, уверенные, отдавались эхом по паркету. Он сел, бросил рюкзак, достал тетрадь, ручку — будто это был самый обычный день. Улыбнулся кому-то из соседей, кивнул, тихо рассмеялся. Его голос был тёплым, живым. И он не посмотрел на них. Он просто не замечал. Сонхва почувствовал, как дыхание застряло в горле. Юнхо перестал улыбаться, сжал пальцы на парте. Ёсан уронил карандаш, но не нагнулся за ним. Минги затаил дыхание. Уён — только что смеявшийся — замер, в его глазах мелькнула тень, не злость и не страх, а что-то глубже, неуловимое. — Это... он? — прошептал Чон младший. Никто не ответил. Сан писал что-то в тетради, смеялся, жил — как будто их, пятерых, никогда не существовало.И в этом спокойствии, в этом новом свете его лица, было что-то, что ранило сильнее, чем прежняя ненависть. Звонок, резкий и короткий, разрезал гул аудитории. Студенты, шумные и торопливые, начали собираться, голоса, смех, скрип стульев заполнили зал. Но для пятерых в заднем ряду мир остался неподвижным, застывшим в том моменте, когда Сан, новый, чужой, счастливый, сидел впереди, не замечая их. Юнхо первым пришёл в себя. Его рука дрогнула, он повернулся, чтобы сказать что-то, крикнуть, но... Место было пустым. Парта, где секунду назад лежали тетрадь и рюкзак, была чистой, как будто никто там не сидел. Ни шрамов, ни голоса, ни следа дыхания. Сонхва резко встал, стул скрипнул, отозвавшись эхом. — Где он?! — вырвалось у него. Несколько студентов обернулись, но никто не понял, о ком он говорит. Никто не видел. Уён, всё ещё сидевший, сжал края парты, пальцы побелели. — Он... он был здесь. Я видел, — прошептал он. Минги встал, взгляд метался по залу, тяжёлый, растерянный. Сана не было — ни в дверях, ни среди студентов, ни в окнах. Ёсан, прижав блокнот к груди, задрожал, а потом тихо всхлипнул. Сон, не говоря ни слова, подошёл ближе, положил руку ему на плечо — осторожно, будто боялся спугнуть. Его пальцы слегка сжали ткань свитера, короткое движение, почти незаметное, но в нём было больше поддержки, чем в словах. — Это... это был не он, — выдавил Кан, голос ломался. — Это не может быть он! Он ушёл! Он ненавидел нас! А потом просто... исчез? Я не понимаю! Минги тихо покачал головой, но не отпустил плечо. Он молчал, просто стоял рядом, будто своим присутствием пытался удержать Ёсана от того, чтобы тот не рассыпался прямо здесь. Они вышли в коридор — шаги неровные, торопливые. Толпа студентов текла мимо, но их пятеро были как остров, отрезанный от мира. Свет из окон бил на пол, отражаясь в лужах после вчерашнего дождя. Сонхва прислонился к стене, глядя куда-то вдаль. — Это был он, — сказал тихо. — Я видел шрамы. Его глаза. Но... он был счастлив. И потом... просто испарился. Юнхо сжал кулаки. — Как призрак, — выдохнул он. — Мы все видели. Он был здесь. А потом — ничего. Уён, всё ещё побледневший, прошептал: — Может, это... галлюцинация? Нет... Я трогал его тогда, на улице. Он был настоящий. А это?.. Что это было? Минги стоял у окна, не отрывая взгляда от города. Его отражение в стекле было усталым, но в глазах мелькала тревога. Он провёл рукой по лицу, потом снова посмотрел на Ёсана — тот дрожал, не в силах успокоиться. Минги шагнул ближе, снял со своей шеи наушники и протянул их. — Послушай, — тихо сказал он. — Помнишь эту мелодию? Ёсан моргнул, будто вынырнув из тумана. Музыка, едва слышная, зазвучала в его ушах — простая, мягкая. Он кивнул, не в силах говорить, и всхлип оборвался. — Он не смотрел на нас, — сказал Минги, теперь почти шёпотом. — Как будто мы не существуем. Ёсан уронил блокнот. Он раскрылся на странице — их рисунок, всех вместе, на крыше, смеющихся. Яркие краски, живая память — против их растерянности. — Я думал, мы отпустили его, — прошептал он сквозь слёзы. — А он... вернулся? И исчез? Почему? Сонхва поднял блокнот, пальцы дрожали. — Мы не знаем, — сказал тихо. — Может, это был он. Может, нет. Но он жив. Юнхо кивнул, положил руку на плечо Ёсана, поверх руки Минги. — Он не наш. Больше не наш. Уён взглянул в окно, где солнце отражалось в лужах, и спросил всё так же шёпотом: — А если он вернётся? Минги покачал головой. — Не вернётся. Это был... прощальный поклон. Или мираж. Они стояли в коридоре, пятеро, окружённые шумом университета, но в полной тишине. Их сердца били неровно, мысли путались. Минги всё ещё держал руку на плече Ёсана, и тот, наконец, просто наклонился вперёд, уткнувшись лбом в его грудь. Сон не двинулся — только глубоко вздохнул и закрыл глаза, позволяя ему выдохнуть всё, что осталось. Сонхва вдруг отлучился. Оставив всех в недоумении, он пробормотал что-то про «сейчас вернусь», и его шаги, быстрые, но неуверенные, унесли его по коридору, где гул голосов студентов постепенно стихал, растворяясь в белом шуме. Он не знал, зачем идёт именно туда — в тот самый туалет на втором этаже, где запах хлорки и старой плитки всё ещё висел в воздухе, как напоминание.Дверь, тяжёлая, с облупившейся краской, скрипнула, когда он толкнул её, и холодный свет мигающей лампы ударил по глазам, отражаясь в потрескавшихся зеркалах. Он замер. Сан стоял у дальнего умывальника, наклонившись, смывая руки под тонкой струёй воды. Чёрные волосы, аккуратно зачёсанные назад, блестели от капель; белая рубашка, заправленная в брюки, подчёркивала широкие плечи. Он поднял голову, встретился взглядом с Сонхва в зеркале — и улыбнулся. Легко. Спокойно. Как будто ничего не было. Сан выключил воду, стряхнул капли с пальцев, взял бумажное полотенце. — О, Сонхва, — сказал он, голос тёплый, почти дружеский, с лёгкой насмешкой, будто они виделись вчера. — Давно не пересекались. Пак не двигался. Сердце колотилось в горле, кулаки сжались сами собой, но он не знал — злость это или страх. — Ты... — выдавил он, голос хриплый, напряжённый. — Ты был в аудитории. А потом... исчез. Сан повернулся, вытирая руки, и кивнул, будто речь шла о пустяке. — Да, был. Ушёл. У меня пара закончилась. — Он бросил полотенце в урну, точно, без суеты. — А ты всё ещё ходишь в этот туалет? Прикипел, что ли? Сонхва шагнул вперёд. Его тень легла на плитку, воздух стал тяжелее — как тогда, месяцы назад, когда он смеялся, ломая. — Это не смешно, — сказал он, голос дрожал, но в нём звенела сталь. — Ты... ты вернулся. Изменился. И делаешь вид, что нас нет. Сан слегка наклонил голову. Его глаза — тёмные, ясные — смотрели прямо, без ненависти, без боли. Просто — смотрели. — А я и не делаю вид, — ответил он спокойно. — Вы не существуете для меня. Это разные вещи. — Ты ненавидел нас. — Сонхва сжал челюсти, пальцы дрогнули. — Ненавидел, — согласился Сан, ровно, без тени горечи. — А потом перестал. Это как бросить курить. Сначала тяжело, потом — легко. Он сделал шаг к двери, но Сонхва преградил путь, рука легла на косяк, блокируя проход. — Подожди, — выдохнул он. — Ты... ты не можешь просто так уйти. Опять. Сан остановился, посмотрел на его руку, потом — в глаза. И улыбнулся. Та же лёгкая, почти дружеская улыбка. — Я уже ушёл, Сонхва. Давно. Просто ты этого не заметил. Что-то внутри старшего сжалось — не злость, не страх. Пустота. — И всё? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Просто... всё? Сан кивнул. Его взгляд смягчился, но не потеплел — просто стал спокойным. — Всё. Живи, Сонхва. Ты уже начал. Я вижу. Он мягко, но твёрдо отодвинул его руку и прошёл мимо. Плечо Сана коснулось плеча Сонхва — легко, без давления, как ветер. Пак не позволил двери открыться и поставить точку в их странном, почти нереальном разговоре. Его рука, дрожащая, но решительная, рванулась вперёд; ладонь ударила по холодному металлу, и дверь, отскочив, скрипнула в протесте, отозвавшись эхом в пустом, пропитанном хлоркой и временем помещении. Сан, почти шагнувший за порог, остановился. Его фигура — чёткая, в белой рубашке и чёрных брюках — стояла в свете коридора, словно вырезанная из света. Он не обернулся сразу: лишь чуть повернул голову. Профиль, спокойный, аккуратный, осветился тусклым светом лампы. В этой тишине, в этой паузе было что-то, что заставило Сонхва задержать дыхание — будто любое движение могло спугнуть мгновение. — Подожди. Ещё одно. Только одно. — голос Пака дрожит, но остается твердым. Сан медленно повернулся. Его улыбка осталась прежней — мягкой, почти дружеской, но теперь в ней появилась едва заметная усталость, как у человека, который уже всё сказал и просто ждёт, когда его отпустят. Его глаза — тёмные, чистые, далёкие — встретили взгляд Сонхва. И в них не было ни злости, ни боли. Только спокойствие. То самое, которое режет острее любого крика. — Говори. Я слушаю. Сонхва делает шаг вперёд, и тень ложится на потрескавшуюся плитку. — Ты… правда счастлив? Там, где ты теперь? С этим… всем? Сан посмотрел прямо. Без тени насмешки, без желания уклониться. Его взгляд был чист, как река в ясный день. — Да. Пауза. Тяжёлая, как воздух перед грозой. — И всё, что было… — сглатывает, — река, кровь, я… всё это просто исчезло? Как будто ничего не было? Сан пожал плечами — легко, почти небрежно, но не с пренебрежением. Просто свободно. Свобода теперь сидела на нём, как белая рубашка — чисто, уверенно, без напряжения. — Не исчезло. Перестало болеть. Он подошёл ближе. Не угрожающе, не нависая — просто чтобы говорить тише, чтобы слова не рассыпались по этому пустому, звенящему пространству, где каждый звук отзывался эхом, как в могиле. Его близость, такая реальная и такая чужая, заставила Сонхва напрячься до боли в плечах. — Ты помнишь, как я плакал здесь? Как ты смеялся, прижимая меня к стене? Как твои друзья смотрели на это? — Говорит тихо и отчетливо. Он чуть наклоняет голову, и в тусклом свете едва проступают шрамы на щеке. — Я тоже помню. Каждый день. Но теперь… это как фильм про чужих людей. Смотрю — и не чувствую ничего. — А если я скажу… что мне жаль? — Пак на секунду опускает взгляд, а затем поднимает обратно — Скажи. Вдох. Выдох. — Мне жаль. Правда. За всё. Сан кивнул — медленно, с той же лёгкой уверенностью. Его взгляд скользнул по лицу Сонхва, будто взвешивая каждую дрожь, каждую искренность. — Принято. Он повернулся к двери, его шаги были спокойны, как дыхание человека, который наконец поставил точку. Но Сонхва, не в силах отпустить, сделал шаг вперёд — последний, отчаянный. — Сан. Сан остановился. Рука уже легла на ручку, но он не обернулся полностью — лишь посмотрел через плечо. Чёрные волосы блестели в тусклом свете, профиль был неподвижен. — Ты… вернёшься? К нам? Хоть когда-нибудь? — Нет. — он открыл дверь. Свет из коридора залил всё вокруг — плитку, зеркала, бледное лицо Пака, который стоял, не в силах двинуться. — Береги их, Сонхва. Они теперь твои. Сонхва не дал тишине установиться. Его рука, всё ещё дрожащая — уже не от страха, а от отчаянного желания понять, — вновь толкнула дверь. — Стой. — хрипло, — Ещё. Скажи — зачем ты пришёл? В аудиторию. Сюда. Зачем? Сан медленно повернулся. В его движении не было спешки — лишь плавная, выверенная уверенность, от которой воздух между ними натянулся, как струна. Его улыбка — лёгкая, почти дружеская, но с оттенком усталости — мелькнула снова. Взгляд — прямой, спокойный, без намёка на прежнюю злость. — А ты думал, я пришёл за тобой? — с иронией, — Расслабься, Сонхва. У меня пара. Просто пара. — Не ври. Ты исчез из аудитории. Как призрак. А теперь — здесь. В этом месте. Почему? Сан слегка наклонил голову. — Совпадение. Или ты и правда думаешь, что я специально выбрал место, где ты меня ломал? — он чуть улыбается — Это ты сюда пришёл, Сонхва. Не я. — Ты знал, что мы там будем. Ты видел нас. И всё равно сел. Смеялся. А потом просто ушёл. — он сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. — Зачем? Чтобы показать, что тебе плевать? Сан сделал шаг ближе. Не угрожающе, но достаточно, чтобы воздух между ними стал густым, почти вязким. Сонхва ощутил, как его сердце стучит слишком быстро — не от страха, а от чего-то непонятного, болезненно живого. — Плевать? Нет. Мне не плевать, Сонхва. Мне всё равно. Это не одно и то же. Я пришёл, потому что это мой университет. Моя жизнь. — пожимает плечами, — А вы... просто фон. — Фон? После всего? После реки? После этого? —в голосе вспыхивает сдержанная ярость. Он обводит рукой помещение, эхо бьёт по стенам, — Ты правда хочешь, чтобы я поверил, что тебе всё равно? Сан смотрит прямо. Его глаза — тёмные, спокойные — не дрогнули. Он подходит ближе, и Сонхва чувствует лёгкий запах нового одеколона — свежего, чужого, не его. — Веришь — не веришь... это уже не моё дело. Я живу, учусь, дышу. А ты — всё ещё здесь. — он наклоняется ближе и продолжает почти шёпотом — Всё ещё цепляешься за то, что давно утонуло. Сонхва замирает. Его дыхание сбивается. Взгляд Сана — чистый, ровный, пустой от всего, кроме странного, спокойного света. Он приближается к уху старшего, обжигая горячим дыханием — Хочешь вспомнить, как было раньше?