На ножах

Сакура оказалась дома лишь под вечер следующего дня. Усталость накатывала волнами, становясь всё сильнее с каждой неумолимо бегущей вперёд секундой. Девушка медленно опустилась на софу в коридоре, не включая свет. Не моргая, уставилась в стену, а затем опустила взгляд на едва различимые очертания своих рук. В носу всё ещё стоял запах гари, который она почувствовала, оказавшись на территории особняка Учиха — вернее, того, что от него осталось. Сакура мотнула головой, стараясь стереть из памяти потерянный взгляд друга. Его испуганные глаза, казалось, оставили очередной шрам на её израненном сердце. Сейчас, сидя на кожаной софе, которая отдавала привычным для квартиры Акасуна холодом, Сакура больше всего хотела вернуться в свою юность — туда, где она была счастлива, не зная ничего о преступном мире и многочисленных потерях, отнявших её беззаботность и умение радоваться мелочам. Ручка двери запищала, привлекая внимание девушки, но она не шелохнулась. Неяркий свет озарил коридор, когда на пороге появился Сасори, включивший лишь часть ламп, размещённых на молочном потолке. Блеклое освещение старило его. Только сейчас Сакура заметила на лице мужа несколько морщинок между бровей, которые, однако, ничуть его не портили. Девушка сама не знала, почему вдруг почувствовала необъяснимую тоску. Возможно, причиной тому стал измождённый вид Сасори, на которого она не смотрела вот так, с близкого расстояния, уже довольно давно. Сакура не знала, что творится в его жизни и не хотела знать, прячась от тошнотворной реальности вместе с Хиданом, который любезно предоставил ей убежище — и металлический привкус адреналина с ноткой горечи виски на кончике языка. Сакура знала, что рано или поздно ей придётся сделать выбор. Придётся понять, кто же такой Сасори — и либо принять его, либо окончательно послать к чёрту. Всё это время Сакура бежала. Не столько от Сасори, сколько от самой себя. В глубине души ещё совсем юная Харуно не хотела сталкиваться с тем Сасори, который сейчас стоял посреди коридора и смотрел на неё своими пронзительными глазами. Несмотря на всё, что между ними было, маленькая девочка отчаянно цеплялась за образ красивого парня, который когда-то покорил её своим искусством и галантностью, а главное — желанием защитить её от всего мира. Прошло много лет. И новая Сакура понимала: они оба выросли. Столкнувшись с тем миром, в котором Сасори и остальные чувствовали себя как рыба в воде, Сакура — с помощью Хидана и собственных проснувшихся амбиций — стала его частью. Теперь она смотрела на многие вещи иначе и начинала понимать причины некоторых поступков. Не только Сасори — всех, кто её окружал. Единственное, что оставалось неизменным во всём том безумии, что творилось вокруг, — чувства Сасори, которые он никогда не скрывал ни от неё, ни от других. Сакура не знала, почему это осознание пришло именно сейчас, но предполагала, что причиной тому стали стресс и разом нахлынувшая моральная измотанность. — Всё нормально? — тихо спросил Сасори, опускаясь перед Сакурой на одно колено, чтобы поймать её взгляд. Он даже не снял пальто, что было для него, по меньшей мере, несвойственно. Но потерянный взгляд жены впервые за долгое время заставил Сасори насторожиться. В последнее время на них многое навалилось. И, зная психику Сакуры, он понимал, что она чувствует. — Я не знаю, — ответила девушка, рассматривая его лицо так, будто видела впервые. На самом деле Сакура пыталась понять, насколько сильно изменился Сасори с того момента, как она увидела его впервые. Но кроме морщинок и блёклых теней под глазами, не поменялось ровным счётом ничего. Всё те же яркие ресницы, бледная кожа и парочка едва заметных веснушек, которые можно было увидеть, лишь приблизившись почти вплотную. Даже сейчас она могла бы дать ему тот же возраст, что и в год их знакомства. Несмотря на стресс и нервы, Акасуна выглядел ненамного старше. И то — только при определённом освещении и ракурсе. Смотря на мужа, Сакуру мучил лишь один вопрос: почему он не сказал, что Ино была жива? Был ли возможен такой расклад, что Сасори воспользовался её состоянием, чтобы наконец заполучить её себе? Сакура не знала и не хотела задавать вопрос, который бы вновь стал причиной пропасти между ними. Но на этот раз — навсегда. — Как только я разберусь с некоторыми делами, мы сможем ненадолго улететь отсюда. Выберешь страну, которая тебе понравится, и количество дней, — сказал Сасори, привлекая её внимание. — Думаешь, это решит все наши проблемы? — Сакура усмехнулась, чувствуя, что находится на грани истерики. — Я смотрю на нас с тобой… и не узнаю ни тебя, ни себя. Во что превратилась наша жизнь? Чёрт возьми! — девушка попыталась встать, но Сасори обхватил её колени, удерживая на месте. — Сакура, поверь, я не меньше тебя желаю, чтобы всё, что сейчас происходит, оказалось бредовым сном. Но пока у нас нет другого выхода, кроме как принять ту реальность, в которой мы живём. Я знаю, что этот год выдался непростым. Но часть всего уже позади. Тебе не нужно ни о чём думать — я со всем разберусь сам. И когда всё закончится, больше ничего не будет нам мешать. Он объяснял ей происходящее так же спокойно, как и всегда. Даже сейчас, находясь на грани того, чтобы поддаться эмоциям и послать всё к чёрту, как это хотела сделать Сакура, Сасори продолжал думать холодной головой. Он и сам не был рад происходящему за последние месяцы. Даже у него начинали сдавать нервы. Неудивительно, что Сакура вспыхнула, как спичка. — Я обещаю тебе, что всё наладится. Веришь мне? Девушка вновь посмотрела в его глаза, чувствуя, что впервые за долгое время хочет ему поверить. Больше всего на свете она желала, чтобы Ино оказалась рядом. Пусть и вместе с взбалмошным Дейдарой. Их перепалки с Сасори когда-то казались ей такими родными — ведь баталии между лучшими подругами и парнями — это вполне привычная история. Иногда Сасори был невыносим. Ей хотелось его придушить. Даже во времена учёбы в институте он доводил её своей опекой и нездоровым желанием отгородить от того же Итачи. Вспомнив об этом, Сакура могла с уверенностью заявить: фокусы с таблетками — это вполне в духе Сасори. Он никогда не действовал напрямую, выбирая изощрённые способы, с помощью которых всегда добивался цели. Но с другой стороны, если сама Ино до сих пор не дала о себе знать — значило ли это, что у неё была веская причина пойти на такой шаг? Сакура не могла сложить пазл, потому что не понимала, что именно произошло. Но знала одно: если ситуация действительно вышла из-под контроля, Сасори — точно тот, на кого можно положиться. Он знал, как подчистить следы и умел держать лицо. И если бы Иноичи нагрянул в их квартиру, у Сасори бы и мускул не дрогнул. Он всегда умел хранить тайны. — Сакура? — Акасуна вновь обратился к жене, обеспокоенный тем, что она снова ушла в себя. Ему не нравилось её состояние. К тому же он не ночевал дома прошлой ночью и не знал, чем она занималась. Несмотря на частые перепалки, происходившие между ними в последнее время, Сасори не любил оставлять Сакуру одну. — Извини, я просто… — девушка выдохнула, чувствуя, как слова застревают в горле. Его понимающий взгляд и непоколебимое выражение лица заставляли задуматься о том, что рано или поздно всё наладится. Неважно, какими путями он это сделает. Сакура знала: в конечном итоге Сасори справится. Он всегда справлялся — ради неё. Она наклонилась к нему, просто поддавшись странному, едва различимому импульсу, который исходил откуда-то из груди — оттуда, где уже давно всё жгло. Коснулась лбом его виска, вцепилась пальцами в лацкан пальто. Замерла на миг, будто только так можно было остановить время. — Я больше не могу, — еле слышно выдохнула Сакура, и в этом шёпоте было всё: и бессилие, и обида, и… надежда, что в этот раз она не будет ни о чём жалеть. — Я устала, Сасори. Он обнял её, не говоря ни слова. Притянул ближе, как будто боялся, что лишнее движение может разрушить этот хрупкий мир, вдруг образовавшийся между ними. Его руки, знакомые до боли, но уже почти забытые, скользнули по её спине со свойственной Сасори аккуратностью. Так прикасаются к вещам, которые дороги и могут разбиться. Спустя несколько секунд он поцеловал её с присущей ему требовательностью. Но возможно впервые за всё время их брака Сакура не была против. Наоборот — она тянулась к нему и отвечала так отчаянно, как будто была уверена, что Сасори вот-вот исчезнет. Сегодня ей больше всего на свете не хотелось оставаться одной. И пусть их супружеская жизнь с самого начала не была настоящей, Сакура впервые подумала о том, что не так уж и сильно жалеет об этом браке. Она потянулась за подолом своей кофты и стянула её через голову. Движение вышло резким, почти раздражённым — будто эта ткань мешала ей дышать. В такой же резкой манере сдёрнула с Сасори пальто и, расстегнув пуговицы рубашки, бросила её на пол. В перерывах между поцелуями он всё ещё вглядывался в её лицо, чтобы уловить хотя бы малейшее сомнение и желание сделать шаг назад. Но Сакура не собиралась отступать. И он позволил ей увлечь себя в омут горечи, которая всё это время ждала, когда её выпустят наружу. Её горячие руки скользнули по его шее, пальцы остановились на затылке, путаясь в мягких волосах. Он целовал её медленно, жадно, будто пробуя заново каждый миллиметр кожи. Губы касались шеи, ключиц, ложбинки между грудей — осторожно, с затаённой нежностью, в которой пряталась вся невыносимая тоска последних месяцев. Сакура откинулась на спинку софы, позволив себе утонуть в этом моменте, как в омуте, где уже не нужно было ни думать, ни вспоминать всё то, что между ними было. Её грудь поднималась с каждым вдохом, и она чувствовала, как внизу живота всё натягивается до боли. Не стоило отрицать, что сейчас она безумно желала Сасори. Всего и без остатка. Словно почувствовав её настроение, Сасори слегка отстранился, чтобы посмотреть на неё — прищуренно, с той самой усмешкой, в которой всегда пряталось больше, чем хотелось признавать. Сакура почти не дышала, когда он наклонился ближе, прошептав в самое ухо: — Ты вся дрожишь. Неужели настолько сильно скучала по мне? Его чёртово самодовольство вновь вылезло в самый неподходящий момент. Возбуждение начало граничить с диким желанием влепить болезненную пощёчину. Сакура была одной из самых противоречивых женщин в жизни Сасори. Глядя в её потемневшие от вспыхнувшей злости глаза, он видел внутреннюю борьбу, которую было не скрыть ничем. Сакура искала в нём защиту, надежду и гарантию, что всё будет в порядке. Но в то же время ей хотелось кричать ему в лицо о том, что он ей не нужен, что она может обойтись без него. Сакура сгорала в собственном пламени, не осознавая, что это убеждение было необходимо в первую очередь ей, а не ему. Сасори провёл языком по её ключице, ловя выдох, в котором всё ещё читался дуэт возбуждения и злости. Но ему было необходимо отыграться. Особенно за её тусовки с Хиданом. Он развёл её бедра, медленно, в привычной ему манере, глядя на неё так, чтобы Сакура уяснила: она его. Но тень непокорства всё ещё проглядывала в её глазах. И это не могло не раздражать. — Знаешь, что меня бесит, — выдохнул он, прикусывая мочку её уха, — ты до сих пор не понимаешь, что не сможешь принадлежать никому, кроме меня. Сакура захлебнулась на вдохе. От его слов, от его тела, от того, как он снова подчинил себе всё её существо. Она пыталась что-то сказать, но Сасори не дал ей — его губы снова накрыли её, требовательно, почти издевательски. Это был их личный язык любви. Их вечная борьба. Когда он вошёл в неё, Сакуре показалось, что между ними больше не осталось никаких преград. Всё, что копилось внутри все эти месяцы, вырвалось наружу. Каждый его толчок говорил ей: «Я помню». И вместе с тем: «Я не прощу». — Всё совсем как раньше, да? — его голос хрипел, и он взял её за подбородок, заставив смотреть в глаза. — Никто не может делать с тобой то, что делаю я. И ты это знаешь. Её губы дрожали, но она не отвела взгляда. Сасори ускорился. Её имя сорвалось с его губ срывающимся стоном, и он навис над ней, сжав пальцы на её бедре. Он будто пытался проникнуть в самую суть её, стереть все следы чужих прикосновений. Он прижимал её к себе так, будто боялся, что она снова передумает и оттолкнёт его. — Больше никаких чёртовых гонок, — выдохнул он у её уха. — Слышишь меня? Я не отпущу тебя, Сакура. Никогда. Сасори наклонился ниже, пряча лицо в её шее, и его дыхание стало сбивчивее. Он вряд ли осознавал, насколько красив в данную минуту. Подрагивающие ресницы, упрямый взгляд и желание подчинить граничили с нежностью, которая была доступна лишь ей одной. Сакура зажмурилась, вцепилась в его плечи, как в спасательный круг, который мог уберечь её от этого безумия. В какой-то момент все ощущения соединились в единое цветное пятно. Девушка вскрикнула — рвано, на одном дыхании — и оставила едва заметные красные линии на спине Сасори, когда тело охватила волна острого, чистого удовольствия. Он не отстранился. Только крепче прижал её к себе, продолжая двигаться — отчаянно, глухо, уткнувшись лицом в её шею, постепенно теряя контроль. Сакура почувствовала, как его мышцы напряглись. Движения стали глубже, дыхание сбилось. Сасори вдруг сжал бёдра девушки — будто даже сейчас, находясь на грани, пытался доказать её истинную принадлежность — и замер, оставив лёгкий, почти собственнический укус на скуле. Тишина была плотной, почти осязаемой, но у Сакуры звенело в ушах из-за произошедшего. Она медленно отстранилась от Сасори и только сейчас заметила, какой бардак они оба устроили, всё ещё находясь в коридоре. — Даже не удосужился отнести меня в спальню, — фыркнула девушка и, подхватив свои вещи, исчезла в дверном проёме, прежде чем Сасори успел сострить в ответ. Акасуна усмехнулся, впервые за долгое время ощущая умиротворение. Сегодня он не станет действовать Сакуре на нервы. Испортить послевкусие секса казалось ему непростительной глупостью.

*** 

16 часами ранее.

В нос бил сильный запах гари. Признаться честно, от него Итачи воротило, но он не мог сдвинуться с места — ноги будто приросли к земле, а всё его существо охватило незнакомое ранее возбуждение. В правом тлеющем крыле раздался взрыв, и стены, а точнее то, что от них осталось, начали с треском падать вниз. Ярко-оранжевые искры взметнулись в чёрное небо под внимательным взглядом представителя семьи Учиха. Семьи. Он уже давно не чувствовал себя её частью. Рабом — да. Человеком, который уже много лет нёс на себе непосильное бремя. В его голове до сих пор звучали отрывки фраз: — Ты должен, Итачи… — Это твой долг… — Отцу больше не на кого положиться… — Задача Саске в другом… Иногда эти навязчивые голоса не давали ему спать, но последние несколько месяцев подряд Итачи и вовсе не мог уснуть без пары таблеток. Его душили обязательства, возложенные на плечи с юности. Теперь, будучи взрослым мужчиной, Итачи больше не чувствовал, что принадлежит себе. Он ощущал себя марионеткой, кукловодом которой был его больной отец. Отец. Вспышка осознания пронзила затуманенный разум Итачи. Ноги вдруг оторвались от земли и бросились в сторону уцелевшего крыла — там находилась спальня родителей. Ему казалось, что от мраморной полукруглой лестницы, ведущей в широкий коридор, его отделяют несколько шагов. Но на самом деле расстояние было куда больше, чем представлял себе Итачи, а жадное пламя тем временем продолжало пожирать фасад особняка. На его глазах место, в котором он жил с самого рождения, начало складываться, как карточный домик. Дыхание перехватило, и Учиха закашлялся. В лицо ударил жар, который тут же сопроводил сильнейший грохот. Языки пламени выбили витражные стекла, и Итачи почувствовал, как чьи-то сильные руки оттаскивают его назад. — Cazzo! Tutto è andato a puttane! — раздалось у уха Учиха, и сквозь болезненное осознание случившегося до Итачи дошло, что приехал Мадара. — Там отец и мать… Мадара, там… Нужно их вытащить! — он дёрнулся, но крепкая хватка дяди не дала ему сделать даже шаг в сторону особняка. — Нельзя! Стой на месте! — приказал Мадара, поворачиваясь в сторону прибывших под мощные аккорды сирен машин. Несколько пожарных, скорая и полицейский автомобиль припарковались недалеко от места, где вовсю бушевало пламя. Ещё немного — и огонь начал бы распространяться на сад, а также на паркинг, который находился в пятидесяти метрах от дома. Предвидев это, пожарные ринулись к особняку, развернув специальные рукава. Спустя всего несколько секунд мощные струи воды вступили в борьбу с огненной стихией в левом крыле. Итачи чувствовал, что ещё немного — и он не сдержится. Его вывернет прямо на итальянскую рубашку Мадары. Всё то, что его окружало, было разрушено и сожжено. Часть спасателей уже исчезли внутри обвалившихся стен, но Итачи и Мадара понимали: выбраться из-под горящих обвалов было просто невозможно. Мадара смотрел на племянника, и его сердце разрывалось от сочувствия, несмотря на то, что он видел много крови и смерти, которые, казалось, должны были сделать его непробиваемым человеком. Но правда была в том, что даже Учиха Мадара имел слабое место. Всё, что касалось его семьи, всегда было на первой полосе и оказывало огромное влияние на состояние Мадары. Но несмотря на масштаб сложившейся трагедии, он уже прикидывал, как помочь Итачи и Саске. Его мысли снова и снова возвращались к делам компании, и в голове формировался план — какую часть он может взять на себя, чтобы облегчить состояние старшего племянника. Между тем было важно сохранить доходы фирмы, чтобы обеспечить достойное будущее младшему. И пусть на счетах Учиха хранилось немеренное количество денег, Мадара, будучи экспертом фондового рынка, знал: акции, вероятно, уже поползли вниз. Очевидно, этот фактор не принесёт колоссальных убытков, однако всё начинается с малого. Мадара знал, что здесь и сейчас никто из них не должен опускать руки. Где-то сзади раздался визг тормозов, но Итачи и Мадара не обернулись. Их внимание было приковано к пожарным, несущим на руках два тела. К ним навстречу тут же бросились фельдшеры, но даже с расстояния было видно, как они качают головами и даже не притрагиваются к своему инвентарю. Очевидно, спасать было уже некого. — Как же так? — сдавленный голос Сакуры заставил мужчин оторвать взгляд от страшной картины, но лишь на пару секунд. Итачи вдруг вырвался из хватки Мадары и бросился к фельдшерам, расправляющим чёрные пакеты. Один из них попытался преградить ему путь, но второй, судя по всему старший, махнул рукой. В силу своего опыта он понимал: мешать бесполезно, да и бессмысленно. Где-то раздался крик пожарного, и фельдшеры направили к нему ещё одни носилки. Только сейчас до Итачи начало доходить, что помимо его родителей в доме находилась прислуга: две пожилые помощницы, которые следили за порядком и готовили еду. Он опустил взгляд на обезображенное тело, покрытое многочисленными ранами и ожогами — в некоторых местах кожа лопнула и расползлась. И лишь по золотому, но покрытому сажей браслету можно было понять, что перед Итачи его мать. — Итачи, не надо, — Мадара вновь оказался подле племянника и попытался оттащить его в сторону. — Не смотри, я прошу тебя. — Отпусти, — прохрипел племянник, сбрасывая его руку резко, почти грубо. — Мне нужно его увидеть. Так и не произнеся вслух слово «отец», Итачи приблизился ко вторым носилкам, где ещё под полотном лежал мужчина, ненамеренно причинивший ему множество страданий. Он хотел сдёрнуть полотно, но в последний момент остановился. Рот дёрнулся то ли в гримасе, то ли в полуулыбке, и Мадара напрягся, увидев такую перемену в лице племянника. Тем временем два фельдшера сами стащили ткань с трупа — им было необходимо погрузить тело в пакет. Взгляд Итачи остановился на лице отца, которое, как ни странно, было почти не тронуто огнём. Мысли в голове перешли на ультразвук, и Учиха почти инстинктивно закрыл рот ладонью, чувствуя, как какая-то часть его сознания начинает вопить при виде мертвенно закрытых глаз и приоткрытого рта. Казалось, отец вновь выпил снотворное и уснул, но где-то на подкорке Итачи слышал голос, твердящий, что всё кончено. — Ну всё, хватит, — твёрдо сказал Мадара и, взяв его под локоть, направился в сторону своего автомобиля, где их уже ждали офицеры полиции и Сакура. Итачи обернулся последний раз, не в силах отвести взгляд от того, к кому все эти годы испытывал сильную любовь вкупе с самой жестокой ненавистью. Перед тем как молния чёрного пакета окончательно скрыла лицо покойного, ему показалось, будто он увидел одобрительную улыбку. И тогда Итачи медленно — почти с изумлением — растянул губы в ответ. Зверь, спрятанный за маской человека, наконец одержал над ним победу.

***

— Послушайте, Итачи-сан, — с раздражением проговорил следователь, отбрасывая ручку в сторону. — Я задаю вам один и тот же вопрос уже двадцать минут. По протоколам, в доме сработала пожарная сигнализация. В итоге из огня выбрались только вы. Остальные — ваши родители и две горничные — погибли. Повторяю ещё раз: вы предпринимали какие-либо попытки спасти их? Итачи, сидевший напротив, выглядел уставшим, но когда он, наконец, ответил, его голос не дрогнул: — Я один выбрался из дома, когда почувствовал запах дыма, а затем увидел пламя. Следователь сдержанно кивнул и продолжил, голос его стал чуть строже: — Но вы же могли попытаться вывести остальных? Ваших родителей, тех, кто с вами жил? Почему этого не произошло? Итачи откинулся на спинку стула, словно собираясь с мыслями: — Я не смог. Пожар начался быстро, и дым заполнил все комнаты. Родители... Отец был болен, практически не вставал с постели. Я пытался найти их, но... дым был слишком густым. Мне было нечем дышать. Я искал горничных, но так и не нашёл. Всё случилось слишком быстро. Следователь хмуро смотрел в лицо молодого человека, не скрывая сомнений: — Значит, вы просто ушли из горящего дома? Так и не предприняв попыток спасти своих близких? Итачи покачал головой, чувствуя, как слова застряли глубоко в горле. Он хотел возразить и попытаться оправдаться, но что-то глубоко внутри не давало сказать ни слова. В глазах промелькнули боль и смятение, и мужчина благодарно кивнул, когда следователь, отступившись, протянул ему стакан воды. Дверь в допросную резко распахнулась, и внутрь вошёл Мадара. По одному выражению его лица было ясно, что он не намерен слушать ничьи возражения.  Ему пришлось поднять немало связей, чтобы, наконец, выдернуть племянника из следственного отдела. И прямо сейчас он не собирался терять и минуты — молча кивнул следователю, а затем обратился к Итачи: — Пойдём отсюда, допрос окончен. На улице было холодно. Воздух резал лицо мелкой пылью мороси, казался будто выжатым из серого неба, и асфальт под ногами блестел, как нефть. Мадара ни разу не обернулся на здание следственного отдела, не поблагодарил старшего, не бросил ни полуслова тем, кто стоял по ту сторону закрывшейся двери. Он просто шагал рядом с Итачи — будто вся эта ситуация уже разыграна заранее, и оставалось только добраться до последнего аккорда. — Как ты? — спросил он, когда шум дверей остался позади, и улица встретила их глухим, сдавленным дыханием ночного города. — Всё в порядке? Вопрос прозвучал тихо, почти тепло — непривычно, даже неестественно. Итачи едва заметно кивнул. Он шёл чуть впереди, в пальто, которое выглядело безупречно, но пахло гарью. Несмотря на это, его плечи всё так же были расправлены, и в его осанке всё ещё оставалась та самая пугающая, непрошибаемая благородность, от которой у людей бежали мурашки по коже. Сакура ждала у машины. Замёрзшая, с красным от холода носом, в пальто, которое казалось слишком лёгким для такой зимы. Она обняла себя за плечи, нервно покачивалась с пятки на носок, и взгляд её метался между ними — полный тревоги, неуверенности и надежды. — Итачи… — Сакура коснулась его руки. — Я здесь. Всё будет хорошо. Он перевёл на неё взгляд. Медленно. Очень медленно. И вдруг издал хриплый смешок. Сначала один — будто кто-то нажал на спусковой крючок. Затем второй — болезненный и надрывный. А затем хлынул смех — дикий, непривычный, как будто разорвавший на части то, что Итачи сдерживал внутри слишком много лет. Сакура отшатнулась. Мадара замер. Итачи чуть склонил голову набок и с совершенно неуместной улыбкой сказал: — А хотите знать, кто поджёг особняк? Тишина повисла в воздухе и стала почти осязаемой. Сакура была готова поклясться, что почувствовала её кожей. — Я, — выдохнул он. — Я сам. Поджёг. Убил их всех. На лице девушки застыло что-то между ужасом и неверием. Мадара резко шагнул ближе, как будто хотел врезать племяннику, встряхнуть его, стереть с него эту дьявольскую ухмылку. — Что ты несёшь? — глухо спросил он. Итачи только посмотрел на него и едва слышно сказал: — Правду. И в этой «правде» не было ни раскаяния, ни вины. Только нестерпимая, ледяная пустота.