Возрождения Бога в мире DхD.

Великая Четвёртая Война шиноби, развязанная Учихой Обито, скрывавшимся под личиной Тоби, подходила к своему кровавому завершению. Лишь горстка живых осталась от былого альянса — седьмая команда, уцелевшая лишь благодаря Саске Учихе, вовремя воззвавшему к Сусаноо, чья броня, подобно древнему доспеху самурая, окутала их, словно последний оплот разума в этом безумии. А вокруг — коконы. Бесчисленные, мертвенно-бледные, впитывающие жизнь, высасывающие чакру из тех, кто ещё вчера был воином, другом, врагом… Теперь же — лишь пища для Древа, жалкие сосуды, опустошаемые в угоду чьей-то безумной мечте. — Остались лишь они… — раздался голос, холодный, как лезвие, отточенное веками. Мадара. Он парил в вышине, облачённый в белое, словно ангел возмездия. Его некогда чёрные, как вороново крыло, волосы побелели, а глаза… О, эти глаза! Пурпурные, с концентрическими кругами, всевидящие, всезнающие. А на челе — третий Шаринган, зловещий символ его новой, непостижимой силы. — Свет не проникает сквозь эту броню… — прошептала чёрная материя, что обволакивала тело Обито, пока его сознание тонуло во тьме. — Того чёрного даже не задело… — Саске… — Наруто, сжимая кулаки, обернулся к товарищу. — Как нам вырвать их из Гендзюцу? — Риннеган… — ответил Учиха, и в его взгляде читалась тяжесть выбора, горечь познания. — Только он. — Я вам не позволю. — раздался голос Зецу, скользкий, как змея в траве. — Осталось лишь стереть вас… — Что я и намерен сделать. — произнёс Мадара, и в его словах не было ни гнева, ни ненависти — лишь ледяная уверенность. — Осторожно, Наруто… — Саске сжал меч. — Мы окружены. Его тени — повсюду. — Я не позволю вам идти дальше. — голос Мадары гремел, как гром перед концом света. — Я разорвал кармический круг этого мира. Освободил людей от страданий, от боли, от бессмысленного существования… — Ложь! — вскричал Узумаки, и в его крике слышалась вся боль мира, вся ярость, вся непримиримость. — Наруто… — Мадара покачал головой, будто сожалея о чём-то. — Ты мешаешь людям обрести счастье. Взгляни вокруг — больше нет войн. Я превратил этот ад в рай. Исправил ошибку Хаширамы. — Что ты называешь его ошибкой?! — вскинулась Сакура, и в её голосе дрожали и страх, и гнев. — Ваша деревня не желает признавать… — Мадара усмехнулся, и в этой усмешке была вся горечь тысячелетий. — Но план Хаширамы… Его мечта изменить мир шиноби… Она провалилась. И в этот миг, под свинцовым небом, среди бескрайнего поля коконов, последние воины стояли перед последним выбором — сражаться… или принять "рай", купленный ценой всей человеческой воли. Мадара стоял, овеянный холодным ветром, его белые одежды колыхались, как саван над миром, который он вознамерился перекроить. Вопрос Харуны задел в нём что-то давнее, почти забытое — тот старый, давно зарубцевавшийся шрам. — Мы с Хаширамой... — начал он, и в голосе его, обычно твёрдом, как сталь, дрогнула тень сомнения. — Мы построили деревню. Мы верили, что это положит конец войнам... Он говорил о прошлом, но слова его были полны глухой, неутолимой горечи. Да, они возвели стены, создали порядок, разделили власть... Но что из этого вышло? — Шиноби не изменились. — голос его стал тише, но от этого лишь страшнее. — Они продолжили копить силу, сеять разруху... Саске слушал, и в его памяти всплыли слова самого Хаширамы, сказанные тогда, в сумраке между жизнью и смертью, когда Орочимару воскресил их для битвы. Тот же рассказ. Та же боль. И в этот миг — резкая, кинжальная боль. Чёрная, липкая масса — Зецу — пронзила Мадару, как нож предательство. — Ты ошибаешься, Мадара. — голос Зецу был тихим, почти ласковым, но в нём сквозила тьма глубже самой смерти. — Ты не спаситель. И до конца ещё далеко... Мадара вздрогнул, но не от боли — от этих слов. — Как ты смеешь утверждать, что, в отличие от Обито, можешь пользоваться другими? — продолжал Зецу, и каждое его слово било точнее любого клинка. — Ты заблуждаешься, думая, что ты особенный. Ты, дорогой мой друг... тоже живёшь во тьме. Во тьме, которую я сотворил. Мадара повернулся, и в его глазах впервые за столетия мелькнуло нечто, что можно было назвать страхом. — Зецу... О чём ты? — прошептал он. — Это я тебя создал. Ты — воплощение моей воли. Но Зецу лишь усмехнулся — усмехнулся так, будто знал всё наперёд. — И снова ты не прав. — ответил он, и в его голосе звучала неизбывная, древняя правда. — Моя воля... это воля Кагуи. И тогда Мадара понял. Понял, что всё это время он был лишь пешкой. Что его мечта, его гнев, его величайший замысел — всё это было лишь частью чужой игры. И мир вокруг него впервые за долгие годы померк. Никто не понимал, о какой Кагуе говорил Зецу. Никто — кроме Саске. И когда Учиха начал говорить, слова его падали, как камни в бездну, пробуждая в слушателях древний, первобытный ужас. Он рассказывал то, что поведал им Хагоромо — историю его матери, историю начала всех бед, историю той, что принесла в этот мир чакру. И пока он говорил, Зецу действовал. Чёрная, зловещая масса впитывала чакру Древа, перекачивая её в Мадару — в его тело, в его кровь, в его душу. И тогда Мадара взорвался. Не так, как взрываются люди — а как лопается воздушный шар, как разрывается сама реальность. И на его месте явилась Она. Кагуя Ооцуцуки. Белая, как лунный свет, кожа. Длинные, струящиеся, будто живые, волосы. Глаза — как у клана Хьюга, но в тысячу раз древнее, в тысячу раз страшнее. А на лбу — Шаринган, горящий, как проклятие. Она была облачена в белое кимоно с широкими рукавами, и каждый её жест, каждый взгляд дышал вечностью, величием, ужасом. Седьмая команда напряглась. — Эти двое... — голос её был тихим, но от этого ещё более леденящим. — Приёмники Хагоромо и Хамуры? Она активировала Бьякуган, и её взгляд пронзил Наруто и Саске, просканировал их чакру, увидел в них то, что было скрыто от всех. — Нет... — прошептала она, и в её голосе звучали века ненависти, века ожидания. — Скорее... Индру и Асуру. И в этот миг они поняли. Поняли, что стоят не просто перед сильным врагом. Они стоят перед самой Историей. Перед самой Судьбой. Перед той, что была здесь ещё до того, как мир стал миром. И битва, которая должна была вот-вот начаться, уже не была просто битвой. Это было Возмездие. Это было Откровение. Это был Конец. Она всматривалась в них – в этих дерзких, неразумных детей, в чьих жилах текла чакра её сына. В чьих глазах горел тот же неукротимый огонь, что и в глазах Хагоромо. Какаши уже открыл рот, чтобы спросить – но мир вокруг вдруг перевернулся. Поле битвы исчезло. Теперь они стояли на дне огромного кратера, где под ногами булькала раскалённая магма, дышащая смертью. Свиток с кунаи, удерживающий Какаши, надорвался. Учитель и Харуна полетели вниз – в эту огненную бездну. Но Наруто – быстрый, как мысль – уже создал клона, который схватил их на лету. А в это время Кагуя ударила. Крыло ястреба Саске взорвалось в клубах дыма. Учиха рухнул – но Наруто успел. Он поймал друга. Создал ему опору. И тогда Кагуя увидела. Увидела в них – их. Хагоромо. Хамуру. Тех, кто предал её. Тех, кто запечатал её. Свою же мать... Глаза её потемнели. Если нельзя избавиться от одного – значит, нужно убить обоих. Пространство разорвалось. Она оказалась за их спинами. Её холодные, белые руки сомкнулись на их горлах. — Похоже, Кагуя видит в вас своих детей... — раздался скользкий, ядовитый голос Зецу. — Мило, не правда ли? Дети, которые запечатали свою мать... Бедная несчастная мать... — Но... зачем? — Наруто хрипел, пытаясь вырваться. — Я думал... они запечатали Десятихвостого... — Похоже, ты всё не так понял... — усмехнулся Зецу. — Куро Зецу... — Саске сквозь сжатые зубы выдавил вопрос. — Кто ты... на самом деле? - Тень растянулась в улыбке. — Пока Кагуи не было... я записывал всё. Всё, что происходило. Влиял на историю шиноби... Он замер, наслаждаясь их недоумением. — Вся история шиноби... это воскрешение моей матери. И тогда стало ясно. Они – всего лишь пешки. Пешки в игре, которая длится уже тысячу лет. А над ними возвышалась Кагуя – мать, преданная своими детьми. Богиня, ставшая монстром. Начало и конец всего. И её руки сжимались всё туже... Кагуя, сжимая их горла, высасывала из них чакру, а Зецу, с наслаждением наблюдая за этим, готовился вновь поведать историю, тянущуюся сквозь века. Но парни не желали слушать – их души, израненные, но не сломленные, восстали против прародительницы. И началось великое странствие сквозь миры – от раскалённых лавовых полей до ледяных горных вершин, от безжизненных пустынь до душных, непроходимых джунглей. Каждый новый мир был испытанием, каждый шаг – мукой. Но седьмая команда, связанная невидимыми нитями доверия и братства, не отступила. И вот – победа. Кагуя и Зецу запечатаны. И тогда явился Он – Хагоромо Ооцуцуки, Мудрец Шести Путей, чей лик светился мудростью и печалью. — Поздравляю вас, дети мои... — проговорил он, и голос его звучал как эхо из далёкого прошлого. — Вы сумели запечатать мою мать, пробудившуюся, чтобы уничтожить этот мир... — Спасибо, старик-мудрец... — Наруто, усталый, но не сломленный, улыбнулся. — Мы победили, потому что были одной командой. — Это очень хорошо... — кивнул Хагоромо. — Итак, дети мои... что вы намерены делать дальше? - Курама, Девятихвостый, первым нарушил молчание: — Я не знаю, как остальные... но я останусь с Наруто. Я знаю его с самого рождения... — Я согласна с Курамой... — добавила другая хвостатая. — Внутри него... я чувствую себя в безопасности. Остальные Биджоу лишь молча кивнули и, один за другим, растворились в теле Наруто. И тут – взгляд Сакуры. Тот самый взгляд, который Наруто видел десять лет назад – полный презрения, непонимания, почти отвращения. Хагоромо, закончив свою миссию, растворился в воздухе, его дух наконец обрёл покой. И в тот же миг Гендзюцу пало. Коконы раскрылись. Люди внутри них начали просыпаться – растерянные, слабые, но живые. Мир спасён. Но в глазах Сакуры всё ещё горел тот самый немой укор. А Наруто стоял, чувствуя, как внутри него бурлит сила девяти хвостатых – сила, которая теперь навсегда стала частью его. Победа была одержана. Но какой ценой? И что теперь ждёт их в этом новом мире, мире, где тени прошлого всё ещё шепчутся за спиной?