если имя твое есть бездна

Бездна – глубокое, неизмеримое пространство, ущелье или впадина; громадный разлом. Первобытный хаос до рождения жизни. Края Дьявола; Преисподняя. Безбрежный подземный океан.

      Когда очередная капля воды, сорвавшись с потолка, с трескучим звоном разбивается о замшелый пол, от разорвавшейся в голове боли Дайнслейф чуть морщится. Он, разлепляя тяжелые веки, приникает щекой к гладкому камню, онемевшими от холода пальцами скоблит по полу и громко вздыхает. От усталости у Хранителя тело ломит: на запястьях кровавые мозоли из-за стальных кандалов, шея – на коротком поводке цепи, пригвожденной кольцом к стене. Дайн шевелит затекшей ногой, шипит, когда под кожей колючие мурашки возникают, и пытается сесть. Он неаккуратно задевает мыском ботинка железные звенья, вновь морщится, ощущая болезненную пульсацию в висках, и спустя несколько мгновений наконец садится.       Дайнслейф уже не помнит, когда он в последний раз по-настоящему спал. Здесь дни и ночи слились воедино, а время жидким огнем течет по венам. Ему и не хочется; все, что во снах приходит к Хранителю, – это кошмары и сонм призраков, которых Дайн помнит слишком хорошо. Которых он будет помнить еще многие и многие декады, если жизнь его, гиблая и проклятая, не оборвется. Не спит Дайн еще и потому, что во снах к нему приходит она. По-прежнему солнечная, такая же яркая – не запятнанная отчаянием и чужой злобой в сердце, накрывшей Люмин, как тень в ясный день. При виде ее лица Дайнслейфу, по правде, становится только хуже. Вот потому он и не спит.       Сегодня в коридорах нет его надзирателей, но Дайнслейф только рад. Ему кажется, что еще один день наедине с бессвязной болтовней магов Бездны – и он рехнется окончательно. Хранитель приваливается к стене, пытается уложить длинные ноги удобнее. Стальной ошейник впивается в шею при неосторожном движении, скрадывая воздух, и мускулы на лице Дайна на мгновение напрягаются под бледной кожей. Он запрокидывает голову чуть вверх и назад, пока не касается затылком шершавой стены, вперивается в покатый потолок своей темницы отсутствующим взглядом. Чуть погодя, Дайнслейф вновь закрывает глаза и принимается отсчитывать про себя количество капель, разбившихся о камни, и не сразу замечает, как к нему приходит хрупкий и тревожный сон.       Вскоре чьи-то шаги раздаются по пустынным клеткам гулким эхом, и Дайнслейф испуганно вздрагивает. Распахнув глаза, он долго и часто моргает, прогоняя болезненные грезы, пытается сфокусировать взгляд и подтягивает колени к животу, присаживаясь удобнее. Люмин равняется с камерой, в которой коротает свои дни Хранитель, в руках у нее поднос. Над деревянной миской поднимается едва заметный пар, и скоро ароматный запах свежего обеда заполняет собою коридор. Из-за голода Дайн чувствует, будто у него вместо желудка образовалась пропасть, во рту скапливается слюна. Сколько времени он уже не ел? Кажется, с момента своего заточения.       – Дайн, – Люмин разрывает тишину первой, сухо отплевывая его имя, от льдинок в ее голосе Дайнслейфу хочется если не исчезнуть, так съежиться и сделаться маленьким.       – Люмин, – хрипло отзывается Дайнслейф и не узнает собственного ослабевшего голоса. Он дергает рукой; при грохоте железных звеньев в голове, разрывая мозг, будто прокатывается стальной шарик.       Дверь на проржавевших петлях распахивается с продолжительным скрипом, отчего Дайн стискивает зубы, медленно моргает. Люмин делает через порог два шага, к Хранителю не приближается и ставит поднос на пол. Она не сводит с Дайна пытливого, острого взгляда, и мужчина чувствует этот тяжелый взгляд каждой клеточкой своего тела. Точно так же иной раз можно ощутить липкие паучьи лапы, ползущие по коже.       – Дайн, – все тем же ледяным тоном повторяет Люмин. Хранителю огромных усилий стоит придушить в груди стон, полный страданий, – ты заперт здесь уже неделю и до сих пор ничего не хочешь рассказать. Разве тебе не надоело?       Но Дайнслейф молчит. Его взгляд скользит по гладким булыжникам, в щелях между которых набился отсыревший мох, мысли гуляют где-то не здесь. Он не хочет слушать, но все же чужое присутствие давит на плечи, как камень на грудь утопленнику. Люмин ждет, не произносит ни звука. И это – только часть пытки Хранителя.       – Дайн, – когда ее голос, мягкий и бархатистый, вновь разрывает тишину, Дайнслейф рефлекторно дергается. – Ты ведь голоден? Я приготовила для тебя обед, как в прежние времена. Помнишь? Тебе всегда нравилась моя стряпня.       Дайнслейф помнит – и от воспоминаний сердце щемит только сильнее. Люмин продолжает:       – Будь хорошим мальчиком, как прежде, Дайн: расскажи мне все, и тогда сможешь вновь попробовать моей еды. Взгляни на меня, Дайн.       Он, нехотя, поднимает взгляд, щурится, всматриваясь в лицо девчонки. Люмин спокойна, непоколебима даже, а в янтарных глазах плавает кроха сочувствия. Есть там что-то еще, но Дайнслейфу со своего места у ног принцессы – словно псу – разглядеть этого не суждено. Он облизывает высохшие, потрескавшиеся от жажды губы и внезапно думает, что хочет сдаться, – что ему необходимо сдаться. Он хочет, как и раньше, прильнуть щекой к ее хрупким коленям, почувствовать в волосах нежные пальцы. Хочет услышать песни, которые Люмин напевала с толикой грусти, чтобы Хранитель сумел заснуть, хочет бросить на произвол целый мир ради нее одной. Вот только той Люмин, его Люмин, больше не существует: ту путешественницу, спустившуюся на заре со звезд, давно смыло волной отчаяния. Хранитель похоронил ее в сырой земле собственными руками.       От ощущения бессилия Дайнслейф тихо выдыхает. Глаза у Хранителя блестят, но слез нет, – давно уже высохли, испарились в адском огне, в котором сгинула родина. Дайн бросает короткий взгляд на поднос у ног Люмин, жадно втягивает носом вкусный запах и с трудом отворачивается. Молчит. Принцесса в ответ на чужую упрямость цокает языком.       – Ты всегда был таким упрямым? – раздраженно бросает Люмин, мыском сапога толкает поднос. Деревянная плошка переворачивается, расплескивая содержимое на замшелый пол, пару раз стукается об углы камней, прежде чем отлететь в угол камеры. Дайн и тогда молчит, опускает напряженные веки. А Люмин чувствует, как к щекам кровь приливает, внутри все кипит от ярости.       – Я приду завтра, Дайн. Хорошо подумай над тем, что хочешь мне сказать.       Ее быстрые нетерпеливые шаги обрываются вслед за хлопком массивной стальной двери, но перед глазами у Хранителя еще долго стоит фантомный белесый образ, обрамленный золотыми прядями. Она не уходит, даже когда мужчина закрывает глаза, и Дайнслейф проводит мучительную ночь, пытаясь поймать ее призрак, отголосок былого тепла, – ничего с собою поделать не может. Жалкий.       Утром Дайнслейфу становится легче. Утром ее зыбкий силуэт растворяется в сером свете, уходит в сумерки, и оттого Дайнслейфу легче. Он прогоняет чуткую дремоту, с трудом разгибается и снова садится на полу. Хранитель ждет, как настоящий пес, посаженный на цепь, а у самого сердце в предвкушении новой встречи лихорадочно колотится. Дайн бы его остановил; вырвал из груди собственными руками, бросив под ноги Люмин ошметками последней привязанности, позволил бы надругаться, но гордости у Хранителя более нет. Не перед ней. Не перед самопровозглашенной принцессой зла, которую Дайн так искренне любит.       Прежде, чем скрипнет дверь в темницу, а Хранитель услышит легкие шаги с ровным цокотом каблуков, проходит, кажется, целая вечность. Люмин останавливается у решетки, мягким взглядом окидывает Дайнслейфа. Хранитель, подняв голову, жадно скользит по плавным чертам и изгибам фигурки путешественницы, и на мгновение гипсовый слепок ее лица разбивает тень улыбки. Люмин плавно толкает железную дверь ногой, приближается к Дайнслейфу практически вплотную. Она опускается перед ним на колени; воспаленный взгляд Хранителя ревностно следит за каждым девичьим движением, будто старается запечатлеть хрупкий стан принцессы навечно. Поднос из ее ладоней опускается на пол, по левое бедро от Дайна, и мужчина, с неохотой оторвав глаза от лица Люмин, переводит взгляд на деревянную посуду.       – Это отвар, – поясняет Люмин, беря в ладони деревянную чашку. Хранитель смотрит на нее вскользь, в глазах у Дайнслейфа немой вопрос. – Я подумала, тебе необходимо хоть немного восстановить свои силы.       Он не спорит: язык у Дайна от жажды прилип к верхнему небу, губы потрескались, а в глотке ощущение такое, будто он наглотался раскаленного песка. Он сглатывает вязкую слюну, внимательно наблюдает за тем, как Люмин, придерживая чашку за дно, подносит ее к лицу Дайнслейфа, заглядывает в чистые медовые глаза. Хранитель на мгновение робеет, но затем подается навстречу, жадно припадает к краю стакана и делает первый глоток. Путешественница ему помогает, наклоняя чашку, с укоризной качает головой.       – Не торопись так, Дайн, иначе захлебнешься, – мягко журит она Дайнслейфа, однако мужчина не слушает. Живительная влага смачивает горло, от ее прохлады и терпкой горечи он словно заново оживает. Струйки влаги бегут по подбородку и шее Хранителя, падают на колени, впитываясь в брюки влажными пятнами. Чашка пустеет за несколько секунд, – и Дайнслейф отстраняется со вздохом тяжелым, но благодарным. Прогорклый вкус лекарственных трав остается на губах и языке; Хранитель его словно не замечает.       Она возвращает чашку на поднос и тянется к Хранителю. Дайнслейф отшатывается от принцессы, отдергивает голову в сторону, и рука у Люмин на полпути застывает.       – Не волнуйся, – вполголоса произносит она своим бархатистым, елейным голосом, – я ничего тебе не сделаю.       И он, поколебавшись немного, безропотно верит. Люмин касается подбородка Дайна подушечками пальцев, стирает с него пролившуюся воду и улыбается. От ее улыбки у мужчины сердце до боли сжимается, а грудь стягивает стальным кольцом из воздуха. Он шепчет на полувздохе:       – Люмин…       Но путешественница прикладывает к губам Дайнслейфа указательный палец и укоризненно качает головой.       – Расскажи мне, Дайн. У тебя была целая ночь на то, чтобы подобрать верные слова, – принцесса придвигается вплотную к Хранителю, шепчет ему в губы. Ее горячее дыхание опаляет лицо невыносимо, сладковатый девичий запах кружит голову. Дайнслейф завороженно опускает глаза к персиковым, с изгрызенной сердцевиной, губам Люмин, сжимает пальцы на руке в кулак и с усилием отворачивается.       – Я… не могу, – хриплым, еще неокрепшим голосом произносит Дайнслейф, а Люмин, неудовлетворенная таким ответом, раздраженно цокает языком.       Она вплетает пальцы в волосы Хранителя, скользит ладонью от затылка до макушки и дергает его за голову властным порывом так, чтобы глаза мужчины встретились с ее собственными. Дайнслейф подчиняется, и от увиденного ему делается горько. Люмин смотрит в его лицо с ледяным презрением, мед в нежных девичьих глазах – стеклянная карамель. На радужках больших красивых глаз Дайн может видеть собственное отражение – жалкое, трижды никчемное. И невероятно одинокое.       – Я добра к тебе, Дайн, а ты продолжаешь упрямиться. Что еще мне сделать, чтобы сломить твою гордость?       Ох, если бы ты только знала, думает Дайнслейф, но вслух своей насмешки не озвучивает. Он чуть щурится, когда пальцы Люмин с силой сжимают пряди, запрокидывают вверх голову. Хранитель безвольно позволяет, закатывая глаза к потолку. Люмин это, очевидно, не устраивает, потому что, оперевшись ладонью в пол, она льнет к Дайнслейфу еще ближе, нависает над ним, чтобы точно видел ее лицо, красивое, но кукольное, – без единой эмоции даже сейчас.       Люмин нажимает в затылок Дайна ладонью, заставляет его придвинуться навстречу, и вдруг накрывает губы Хранителя своими. У Дайна от неожиданности по спине прокатываются мурашки, он ладонью хватает принцессу за узкую коленку. Цепи грохочут, перекрывая собою мысли, но в поцелуе Дайнслейф чувствует, как путешественница самодовольно улыбается. Она целует губы мужчины пылко и торопливо, словно боится, что он ее оттолкнет, но Дайн остается недвижим, непоколебим, как камень, – или так, по крайней мере, происходит до первого укуса. Люмин ощутимо впивается зубами в нижнюю губу, и острая боль, пронзившая Хранителя, отрезвляет. Дайн припадает к ее поцелую с немыслимой жадностью, смакует сладкий привкус цветов, тающий на языке, металлический шлейф свежей крови и более ни о чем не думает. Ладонь в перчатке скользит по колену выше, прокладывая себе путь до бедра, а Люмин тем временем проталкивает между губами Хранителя язык. С губ Дайнслейфа проливается глухой низкий вздох. Принцесса опускает ладонь ему на щеку, придерживает и направляет в поцелуе так, как нравится ей самой. Дайн не возражает: на глаза опускается пелена дурмана, в груди для воздуха делается тесно. Он пытается отвечать, однако путешественница не позволяет. Сжимая второй ладонью шею Хранителю, она откровенно вытрахивает своим языком его рот, исследует до того жадно, что Дайн дважды скулит, как побитая собака, и обвивает длинные пальцы вокруг девичьего бедра.       Поцелуй первой разрывает именно Люмин. Воздух между ними делается влажным и горячим, а укушенная губа Дайнслейфа чуть ощутимо пульсирует. Блестящая паутинка слюны повисает между Хранителем и девчонкой, и принцесса обрывает ее языком. Легкие еще немного горят, под ребрами при вдохе прокатывается колючий воздух. Дайнслейф стремится удержать это мгновение, стремится удержать ее еще ненадолго, но Люмин стряхивает руку со своего бедра с искренним пренебрежением, поднимается на ноги, а затем, не обронив ни слова, торопливо уходит. Дайн слышит, с какой остервенелой силой за нею хлопает дверь, тяжело вздыхает и откидывается спиной на стену. Облизывается, пытаясь почувствовать вновь сладкий вкус языка Люмин, закрывает веки, пробуя воспроизвести фантомные ощущения поцелуя. Усталость омывает Дайна, как волна, есть ему совсем не хочется, несмотря на аппетитный запах, исходящий от забытого путешественницей подноса. Вместо этого Дайнслейф грезит, и сам не замечает того, как вскоре проваливается в зыбкие, умиротворенные сны. И на этот раз Хранителю ничего не снится.       На следующий день Люмин его не навещает. Не приходит и на другой, – зато коридоры темницы вновь заполняются бессвязной болтовней магов, охраняющих Дайнслейфа. Он, на самом-то деле, не понимает, зачем его охранять; если бы хотел уйти, то давно сломал собственные оковы. Однако место Дайна – у ноги принцессы. Принцессы, которая испытывает к нему только злобу и презрение. Дайн это хорошо понимает.       Люмин появляется в сумрачных, сырых коридорах только на третий день, но сердце у Дайнслейфа при ее виде начинает биться быстрее. Принцесса взмахом ладони командует магам убраться, равняется с клеткой Дайна. Она окидывает взглядом несколько подносов, стоящих у ног Хранителя; еда на некоторых по-прежнему остается не тронута.       – Ты начал есть, – негромко констатирует Люмин. – Это хорошо. Хорошо.       – Зачем ты все это делаешь, Люмин? – после непродолжительной паузы вопрошает Дайнслейф, и ее отсутствующий холодный взгляд приковывается к нему.       – Ты знаешь, Дайн. Чтобы исправить старые ошибки. Чтобы сделать то, чего не удалось сделать тебе, хотя ты был их рыцарем. Единственной надеждой.       В ответ на это у Хранителя не находится слов. Его сердце болезненно сжимается, поднимается на несколько сантиметров выше, застревая в глотке. Дайнслейф издает вздох, судорожный и полный боли, обессиленно опускает ладони на колени, где плещется узкая полоса пыльного света.       – Это не мои ошибки, Люмин, – устало говорит он. – В собственной гибели виновна вся Каэнри'ах. Мой единственный грех – в том, что я не сумел им помешать, не сумел вовремя остановить этих глупцов.       Люмин кусает себя за щеку изнутри, сжимает кулаки до такой степени, что ногти впиваются в кожу. Ее разрывает от фрустрации, в груди тесно от кипящей злобы. Люмин не понимает, на что она злится, – однако Дайнслейф знает, что на все и сразу. Видит по глазам, которые полны горечи и разочарования, замечает в каждом резком движении, направленном к нему. Он смиряется; у Хранителя сердце – все равно, что открытая рана. И какая кому разница, если на ней появится очередной шрамовый рубец?       – Не смей лгать, – голос у путешественницы дрожит и трескается, как хрустальный бокал. – Я видела все эти ужасы во снах, я видела, как в огне погибали люди. Так что не смей мне лгать, Дайн.       – Значит, ты тоже ошиблась.       Слова Хранителя окатывают ее, как холодная вода из ведра. Люмин замирает, разжимает пальцы и вскидывает голову к Дайнслейфу так резко, что в шее приглушенно трещит сустав. Он спокоен, наверное, даже слишком: ни один мускул на лице не дрогнет, уголки губ опущены вниз. Дайн смотрит в ее сторону с сочувствием и нежной жалостью, и от этого взгляда кровь у Люмин закипает только сильнее.       В исступлении Люмин бросается в клетку, в ее резких движениях Дайн замечает золотистую пыль, вспыхнувшую между пальцами. Она набрасывается на него коршуном: острие меча упирается в шею Хранителя чуть выше кадыка с предупредительным нажимом, ладонь путешественницы уверенно сжимает рукоять. Дайн поднимает глаза. Взгляд у Люмин пылает праведным – как ей самой кажется – гневом, радужка превратилась в расплавленную сталь. Так она еще красивее. Волосы небрежным водопадом струятся по плечам, на щеках пышет бледный румянец, и мужчина ловит себя на мысли, что, в принципе, оказывается не против умереть прямо сейчас, – лишь бы от руки той, кого он любит. Дайнслейф, помолчав, вкрадчиво интересуется:       – Что дальше, Люмин?       – Заткнись! – принцесса отплевывает слова сквозь зубы, надавливает лезвием в шею и делает неосторожный взмах. Шов кожи под ее нажимом расходится в рану, недостаточно глубокую для того, чтобы убить Хранителя, кровавые бисеринки просачиваются сквозь нее и стекают по шее. Дайн громко вздыхает, а Люмин вдруг испуганно от него отшатывается, разжимает пальцы и со звоном роняет меч.       Плечи у нее от дрожи взмывают вверх. Путешественница смотрит на Хранителя, будто загнанный в угол кролик, глаза у нее блестят от внезапно скопившихся в уголках слез. Девчонка их душит, не дает вырваться из груди, но пара слезинок все-таки повисает на длинных ресницах. Вся злость неожиданно тает, оставляя на своем месте еще неокрепшие страх и конфуз. Скоро они поглотят Люмин с головой, посеяв в запятнанном сердце отчаяние, но прежде, чем это произойдет, принцесса бросается к Дайнслейфу.       Хранитель охает, когда вес девичьего тела наваливается на него, приподнимает от пола ладони, однако обнять Люмин пока не решается. Она прячет лицо в широкой груди Дайна, беззвучно всхлипывает и мелко дрожит. А он думает, что уже так много раз видел секунды ее слабости: ночами, просыпаясь под холодным светом звезд от очередного кошмара, Люмин искала защиты в объятиях Дайнслейфа, прижималась к его теплу так, как будто эта ночь – последняя в ее жизни. На вопросы о произошедшем Люмин никогда не отвечала и только грустно улыбалась; и постепенно Дайн не только смирился с ее упрямством, но и перестал спрашивать. Потому что уже догадался, что снилось его принцессе. Потому что уже понял, что за ужасный призрак стал ее преследовать.       Люмин возвращает Дайнслейфа от мыслей к реальности прикосновениями ладоней к бескровным щекам, и мужчине приходится собрать в кулак всю свою волю, чтобы не оттолкнуть ее. Горячие пальцы на ледяной коже обжигают, в животе трепещет стая холодных бабочек. Дайнслейф сам не замечает, как в груди поселяется сладковатый страх, как в глотке пересыхает и стягивает от нехватки воздуха. Удушливый цветочный аромат, исходящий от золотистых локонов Люмин, заполняет и кружит голову. Хранитель подчиняется. Люмин скользит подушечками вдоль израненной шеи, нажимает ощутимо большим пальцем под кадыком, повыше стального ошейника, и с дискомфортом и болью у Дайна с губ истаивает тихий вздох, легкие захлестывает чем-то горячим. Он неотрывно смотрит в лицо принцессы: ее медовые глаза с любопытством гуляют по торсу Дайнслейфа, жадно огибают каждый подтянутый изгиб и напряженные мускулы, чуть виднеющиеся под одеждой. Люмин покусывает нижнюю губу, перекатывается на Дайнслейфе бедрами и припадает к нему ближе. Ощущения горячего девичьего тела на своем, безвольном и холодном, пробуждают внутри у Хранителя что-то примитивно-исступленное. Дайн сглатывает удушливо-вязкий воздух, на дугах радужки у него проскальзывает нечто темное.       – А помнишь, – шепчет Люмин, размазывает по бледной коже на шее кровь и с нажимом проводит подушечками вокруг раны – чтобы побольнее было, – помнишь, как мы проводили время в объятиях друг друга?       Дайнслейф едва видно морщится и, разумеется, все помнит. Воспоминания о ее горячих руках, блуждающих под одеждой, о ее губах, осыпающих грудь отчаянно усердными поцелуями – лишь бы забыться – преследуют Хранителя и по сей день.       – Люмин, я…       Его слова тонут в болезненном вздохе в тот самый миг, как Люмин вновь обводит вокруг раны, скоблит пальцами по каплям крови, проступившим от ее действий. Подушечкой большого пальца она касается алого рубца на шее Дайна; от боли Хранитель шипит, как большой кот. Люмин поднимает глаза к его легко перекошенному лицу и улыбается, затем наклоняется ближе. Тяжелый, металлический запах вторгается в ее голову и тесную грудь, и путешественница безотчетно прижимается губами к порезу. Люмин бездумно проталкивает язык под распоротый шов кожи, с удовлетворением ощущает, как Дайнслейф под нею изворачивается в конвульсии, вцепляется пальцами в обнаженную кожу плеч девчонки и сжимает так, что там наверняка синяки останутся. Свежий рубец на шее у Хранителя пульсирует, испепеляет его, прогоняя по венам жидкий огонь. Дайн хрипит, стискивая зубы, напрягается всем телом; на руках у него от напряжения проступают мускулы, однако Люмин не останавливается: прихватывает губами оттопыренную кожу, языком вновь и вновь проводит по оставленному ею же ранению и проглатывает вязкую слюну, перемешанную с кровью. У Дайна же в груди стынет хрип, болезненный и жалкий, волосы налипают ко лбу от ледяной испарины. Хранитель отпускает судорожный стон и чувствует, что с каждой волной боли, которой его омывает со все новым прикосновением девичьего языка, он на шаг ближе к бессознательному порогу.       Она отстраняется, чуть только хватка Дайна на плечах слабеет. Люмин разгибается, убирая обвивающие шею Дайнслейфа пальцы, облизывается, стирая с губ и части подбородка кровавые разводы. Хранитель обмякает, привалившись к стене; дыхание его сбитое, судорожное, а лицо в пыльном свете камеры блестит от горячечной испарины. Путешественница бросает ему сочувствующий взгляд. Уголки ее губ опускаются вниз.       – Скоро пройдет, – обещает Люмин, подушечкой пальца касается края раны. Дайнслейфа от девичьего прикосновения передергивает, в сыром полусумраке его глаза блестят от непролитых слез.       – Зачем? – хрипит Хранитель. Люмин в ответ только пожимает плечами.       Отрезанный лоскут тени с рваными очертаниями зыбкой дымкой расстилается на полу; Хранитель ветви смотрит за разлитым бассейном сумрака с отрешенным лицом. Пульсация у него на шее утихает, – там остается только зуд, когда рана постепенно и неизбежно зарастает кожей, оставляя за собой только подсохшую корку крови и неестественно яркую царапину. Люмин наблюдает за чужой регенерацией с искрой восторга, будто в первый раз. Дайн же с горечью думает, что быть бессмертным – не такая уж и завидная роскошь.       Ломать тебя, в конце концов, будут бесконечно.       Прикосновения Люмин на его горячих щеках липкие, забираются под кожу, как ледяные иглы, но Дайнслейф закрывает веки и судорожно втягивает цветочный аромат путешественницы носом. Под сердцем у него грохочет пустота, разрастается, сметая под давлением легкие, и Хранитель ветви поддается. Он льнет к рукам Люмин; она скользит выше, гладит скулы, откидывает со лба влажные от испарины волосы. Смотрит в распахнувшиеся глаза Дайна: лазоревую радужку пожирает тьма, стелющаяся пеленой, два расширившихся хрусталика в форме остроконечной звезды дрожат. Люмин прижимается собственным лбом ко лбу Дайнслейфа, и на мгновение расстояние между ними снова стирается, низводясь к нулю. В этот короткий миг, исполненный нежности, Хранителю кажется, будто все как прежде, – будто не было ни Бездны, ни морока боли, окутавшего невинное девичье сердце. И каким это кажется странным: Каэнри'ах не верил в богов, но для того, чтобы выпустить наружу всю злобу этого мира, в первую же очередь потянулся именно к богине.       – Дайн, – тихо зовет Люмин своим хрустальным, уставшим голосом. – Расскажи мне. Расскажи мне все.       Но Дайнслейф молчит. Люмин продолжает:       – Расскажи. Разве истина не делает нас свободными?       – Нет, – отвечает Дайнслейф. – Ни в малейшей степени.       Дайнслейф закрывает глаза. Ее невинный образ, оскверненный безумием, вытесняет мрак, и это хорошо. Тьма давно стала Хранителю ветви подругой. К моменту, когда Дайн открывает глаза, Люмин уже ушла, а камера купается в холодном свете ночной тени. Он вдыхает затхлый сырой воздух и опускает тяжелые веки. Завтра Дайнслейф увидится с ней, и тогда свет вновь покажется ему добрым.       И Дайнслейф не ошибается. Она приходит к нему и завтра, и послезавтра, и после послезавтра. Приносит с собою горячий обед, иногда – маленький букет полевых сесилий или астр. Люмин больше не пытается давить на Хранителя, – лишь садится рядом, рассказывая о каких-то мелочах. О пальцах, солнечный свет сквозь которые просачивается, словно неосязаемая вода; о звездах и галактиках, которые так влекут ее к себе; о несправедливых, брезгливо-жестоких богах, которые утоляют свою жажду лени в грехопадениях. Люмин больше не злится; теперь она все больше напоминает ту одинокую, растерянную звездную страницу, потерявшую в чужом мире осколок себя, – теперь Люмин все больше похожа на ту девочку, которую в своих странствиях нашел Дайн. Однако какая-то часть Люмин все равно уже исчезла без следа. Развеялась по ветру, рассыпалась, как бархан.       Дни обращаются неделей, но Дайн давно потерял им счет. Он не помнит, сколько прошло с момента его заточения, да его и не очень волнует: все мысли Хранителя теперь заняты Люмин. Дайн чувствовал, что привязывается сильнее, не в состоянии теперь отпустить ее белоснежный, обрамленный копной золотых волос фантом. Потому что любовь для Хранителя ветви – то еще проклятие.       Она проводит в его темнице дни напролет. Позволяет себя целовать, целует в ответ, касается нежными пальцами лица Дайнслейфа и объятия дарит такие теплые, что сердце мужчины радостно трепещет. Колючая тревога, скребущая у Дайна в затылке, угасает, притаившись, и сердце больше не саднит, покрывшись сухой язвочкой. Хранитель усыпляет собственную бдительность, свою осторожность, разве что хвостом по воздуху не бьет, как самый настоящий цепной пес, – но то потому, что хвоста у Дайнслейфа и в помине нет. Люмин только этого и добивается, когда держит ладони Дайна в своих руках, когда поочередно, неторопливо-медленно – как пытка – касается губами худых острых костяшек. Дайнслейф вновь доверяет ей, как будто и не было этих трехсот лет лжи, как будто последние двести Люмин не провела во тьме, все больше предаваясь безумию.       В один из подобных дней, пока снаружи руин с шорохом скатывается дождь и вода, просачиваясь сквозь трещины в камнях, разбивается о покатый пол, Люмин все-таки не приходит. Морок стелется по отшлифованным сыростью камням, расслаивается на бесформенные тени и туман, клочьями врывающийся сквозь щели в стенах. Дайнслейф следит за бредовой чехардой света и мглы; на душе его неспокойно. Хранителю, вообще-то, страшно: ощущение полной невесомости и иллюзорности овладевает всем телом, так, будто страх полностью выел его изнутри или превратил в парашютик одуванчика. Сердце зловеще грохочет где-то в глотке. От молний, освещающих пустынный коридор, пальцы изнывают.       Одиночество, наполненное эхом девичьего запаха и звонкого голоса, заполняет собою каждый уголок сознания. Дайн вцепляется в остаточный образ Люмин крепко и ревностно, – будто бы она никогда сюда не вернется или, что еще хуже, уже умерла.       Для Хранителя вскоре время сливается в единый поток. Косые линии дождя, не прекратившегося ни завтра, ни послезавтра, перечеркивают бледное лицо Дайнслейфа, старые шрамы ноют в унисон. Когда он уже собирается сдаться сырой тьме, за дверью неожиданно раздаются легкие шаги. Чувство облегчения накрывает Дайна с головой, от радости сердце вот-вот выпрыгнет. Люмин останавливается у клетки, и от одного взгляда на нее Дайнслейф снова ощущает страх и беспокойство. Глаза девчонки – два темных омута – угрожающе блестят, на лице – гипсовый слепок жгучей ярости.       Люмин взмывает с места, врываясь в темницу Хранителя. Короткие каблучки отстукивают слишком громко, эхо их отскакивает от замшелых стен. Дайнслейф невольно задерживает дыхание, пока Люмин падает рядом с ним на колени. Нежную кожу счесывают грубые камни, несколько струек крови сочится из свежих царапин, – на лице у путешественницы желваки напрягаются, но отнюдь не от боли.       – Я знаю, что ты сделал, – шипит Люмин. – Я знаю. Верни мне его, Дайн. Верни.       И весь пазл в голове Дайнслейфа неожиданно складывается воедино. Он отпускает горький смешок; уголки губ, при виде ее чуть было не растянувшиеся в улыбку, вновь опускаются. Люмин мрачнее тучи, а у Хранителя ветви во рту привкус обмана – прогорклый и цианидовый, как самый настоящий яд. Сердце ссыпается на осколки в легкие, каждый вдох подобен ножу: полосует гортань, царапает грудь. Дайнслейф впервые смелеет, придвигаясь навстречу к своей принцессе:       – Заставь меня, Люмин.       В ее груди прокатывается глухой рокот. Дважды повторять не приходится: Люмин тянет руки к шее Дайнслейфа, задыхаясь от гнева, ногтями царапает тонкую кожу, затянувшую недавний шрам. Под давлением предательски нежная кожа багровеет, покрываясь бороздами, и лопается от натяжения. Горячая кровь заливает ладони Люмин, пачкая воротник Дайнслейфа, а путешественнице, кажется, того мало. Она хватает скользкими пальцами ошейник, дергает Хранителя до того грубо, что он не удерживается от рассеянного «ох». Звенья цепей с грохотом перекатываются по полу, холодная сталь впивается в кожу. Дайнслейф рефлекторно хватает ошейник руками, хочет ослабить давление, но просунуть пальцы под него не решается. Люмин тащит его остервенело, как пса на утопление, толстая цепь позади Хранителя натягивается и грозит лопнуть. Весь воздух из легких Дайн выпускает с шипением. Голос делается хриплым, пока он предпринимает попытку позвать Люмин, весь мир перед глазами вдруг плывет и становится слишком ярким. От нехватки воздуха у Дайна в низу живота внутренности сворачиваются в узел; мрак заволакивает сознание.       Путешественница разжимает на кандалах пальцы так же внезапно, и Дайн, вновь чувствуя свободу, делает резкий вдох. Он припадает спиной к стене; холодный воздух с трудом протискивается в саднящую глотку, сердце принимается биться быстрее. Дайнслейф пытается сфокусировать на ее лице взгляд, и едва это ему вновь удается, на лазури радужки разливается не страх – ненависть.       Люмин смотрит в глаза, полные отчаянной мести, и неожиданно громко хохочет. Пальцы пачкают атласный шелк в красный, словно мазки неосторожного мастера, руки девичьи, как гибкие лозы, опоясывают плечи Дайнслейфа. Путешественница накрывает губы Хранителя, бескровные и бледные, нежным поцелуем, и вся ненависть бездумно тает у нее на языке. Люмин отстраняется спустя мгновение; Дайн тянется вслед за губами, прежде чем принцесса не останавливает его.       – Прости, Дайн.       Звук ее голоса глухой, будто Люмин похоронили под толстой коркой льда. Дайнслейф, слыша его, вздрагивает и в нерешительности поднимает глаза к путешественнице. Его взгляд встречается с глубокой бездной, что прячется за длинными ресницами, на щеках Люмин – красные пятна лихорадочного румянца. Из золотистых прядей дышит озноб, озоновые искры молний прячутся в волосах. Дайн медленно протягивает ладонь с желанием пропустить локоны сквозь пальцы, но останавливает самого себя на полпути, – Люмин с грустью улыбается, следя за опустившейся рукой Хранителя, поднимается на ноги, чуть покачнувшись. Исцарапанное колено немеет, на подкладке длинного сапога разводами сворачивается кровь. Люмин хватает ладонями подол; платье собирается на безупречных изгибах девичьей талии в складку, обнажает молочно-сливочную кожу бедер и линию белоснежного белья. Дайнслейф следит за ее движениями с недоумевающим взглядом, поднимая глаза на уровень обнаженной кожи, сглатывает вдруг скопившееся напряжение и с немым вопросом заглядывает в лицо Люмин.       – Если будешь хорошим мальчиком, – добавляет Люмин, легонько кивает. Дайн неторопливо облизывает пересохшие губы.       Он подносит к лицу ладонь, стягивает зубами перчатку и отправляет ее на пол. Дайнслейф хватает Люмин под коленкой, зарабатывая для себя рассеянный, но такой сладкий вздох, оттягивает вниз ткань перепачканного сапога и обводит подушечкой на большом пальце царапины. От его прикосновений у путешественницы по ноге распространятся алый узел онемевших мурашек. Люмин чуть хмурится. Хранитель продолжает: помогает принцессе согнуть ногу, выпятив колено, нежно целует девичьи ранки. Дайн прижимается к ним языком, медленно облизывает царапины, проглатывая комочки свернувшейся крови. Ее вкус на языке дурманит Хранителю ветви голову, пальцы крепче обвиваются вокруг тонкой ноги. С губ Люмин соскальзывает пара беззлобных усмешек, ресницы трепетно взмывают вверх и снова опускаются. Наконец, еще чуть погодя, Дайнслейф мокро целует путешественницу в колено и отстраняется. Серебристая ниточка слюны тянется за губами мужчины и обрывается.       Широкая ладонь накрывает шелковистое бедро практически полностью, и Дайнслейф ощущает странное чувство одержимости при виде своих же пальцев, сжатых вокруг ноги Люмин. Взгляд заволакивает темная пелена, внутри рождается примитивная похоть – кровавая, тяжелая, давящая в грудь. Большим пальцем Дайн забирается под резинку ее белья, слишком уж несерьезного для принцессы, оттягивает и шлепает ею по коже. Люмин дергается в мужской хватке, шипит от резкой боли и щурит глаза. У Дайнслейфа от удовлетворения в низу живота все кипит. Он подтягивает путешественницу ближе и касается носом мягкой кожи на внутренней стороне ноги. Горячий воздух, сладковатый от естественного запаха Люмин, закупоривает легкие. Дайн губами скользит по бедру, прихватывает его зубами в самой нежной части и ощутимо кусает. Путешественница вновь изворачивается в хватке, ахает с непривычки и хрипло смеется. Влажный след тлеет у нее на бедре, как уголек, контрастируя с девичьей бледностью. Хранитель ветви обводит пульсирующий участок кожи большим пальцем и незаметно улыбается. Кожа у Люмин по-аристократичному белая, – и ему нравится, потому что на ней можно оставлять собственные метки. Он тянется к принцессе вновь, чтобы в забытьи подарить еще одну отметину, но Люмин отталкивает Дайнслейфа от себя. В растерянности Хранитель поднимает глаза, вызывая у путешественницы новую усмешку.       – Я хочу узнать от тебя все, – Люмин перехватывает платье в одну ладонь, второй с ласкою касается щеки Дайнслейфа. – Ты ведь расскажешь мне, не так ли? Как хороший мальчик.       Дайнслейф торопливо кивает и вторит ей, как завороженный:       – Да.       Люмин триумфально улыбается, убирая ладонь с лица Хранителя ветви. Она, запустив руки под платье, избавляется от белья и разгибается. Дайн хватает Люмин ладонью за поясницу; от обманчивого прикосновения вдоль ствола позвоночника у принцессы мурашки бегут. Сухие горячие губы касаются низа ее живота, оставляют пылкие лихорадочные поцелуи, скользя ниже. Языком Дайнслейф проводит по лобку, неаккуратно толкается кистью в девичий живот, скорее, просто не рассчитав, и отвлекается только для того, чтобы укусить Люмин за проступающую тазобедренную косточку. Он подтягивает девчонку ближе и помогает ей закинуть бедро на собственное плечо, сжимает Люмин поясницу, добиваясь тихого полувздоха. Путешественница упирается расцарапанной коленкой Хранителю в грудь, сжимает пятерню в его волосах – чтоб не грохнуться – и неаккуратно задевает мыском обуви рокочущие цепи. Дайну до них дела нет – он опускается ниже: скользит языком между половых губ, собирая солоноватую влагу и испарину, сжимает пальцами нежную ягодицу так, что на ней следы останутся. Люмин судорожно выпускает через нос воздух, послабляет брови и позволяет себе закрыть веки. Горячее дыхание на чувствительной коже посылает по всему телу мурашки, в низу живота творится что-то странное. К щекам приливает кровь, расцветая в румянец. И даже к двум черным хрусталикам возвращается былая позолота.       Совсем скоро ее сдержанные вздохи обращаются тихими стонами. Люмин вплетает пальцы в волосы Дайнслейфа, бедра ее мелко дрожат. Дайн накрывает горячую кожу губами, втягивает в рот и посасывает, тщательно вылизывая каждый ее участок. Скользнув ниже, кончиком языка толкается в узкую дырку. Путешественница над ним громко всхлипывает, едва не извивается в крепкой хватке рук Хранителя. Ее сладковатый голос, разбитый напряжением, подстегивает Хранителя: отвлекшись, он мажет мокрыми губами по бедру Люмин, хаотично покрывает его поцелуями и только затем возвращается к прежнему. Дайн смыкает губы на клиторе, осторожно втягивает его в рот, хватая путешественницу за ногу крепче, и задевает языком. С губ Люмин проливается громкий стон, в исступлении девчонка кусает себя за губы, чтобы приглушить себя саму. Хранитель между девичьих ног влажно чмокает, язык его танцует на чувствительном клубке нервов с каждым взмахом все быстрее. Путешественницу бросает в дрожь, узел вожделения в животе затягивается туже. Перед глазами Люмин все плывет в томной пелене, а в груди узко. От дурмана голова кругом, и принцессе приходится крепче схватить локоны Дайнслейфа, чтобы удержать равновесие.       Дайнслейф ощущает напряжение чужого тела, как свое собственное. Он прижимается губами к горячему лону снова, тщательно вылизывает напоследок между половыми губами и отстраняется. Хранитель выныривает из-под платья Люмин, облизывает губы и снизу вверх смотрит в лицо путешественницы, затянутое маревом вожделения. Ее щеки пылают пунцом, на влажных ресницах застыли непролитые слезы. Персиковые, чуть пухлые после укусов, губы приоткрыты, Люмин жадно хватает ртом воздух, пытается отдышаться. Грудь девичья то медленно поднимается, то опускается снова. Дайнслейф борется с неожиданно нахлынувшим на него желанием отыметь принцессу пальцами, и желание это оказывается сильнее. Схватив Люмин за талию, Дайн тащит ее вниз и ставит на колени через свое бедро. Лицо путешественницы, охваченное пылом, равняется с его собственным. Ладонью Дайнслейф скользит вдоль спины Люмин, ощущая девичью дрожь под каждым прикосновением, сжимает под платьем обнаженную ягодицу и проглатывает липкое напряжение. Он собирает подушечками излишки влаги, думает, что так, наверное, нельзя, – однако все равно толкается сразу двумя пальцами в принцессу. Путешественница от неожиданности порывается сдвинуть бедра вместе, издает жалкий всхлип и прижимается лбом, чуть влажным от пота, к плечу Хранителя. Дайнслейф двигает рукой торопливо-рвано, вгоняет пальцы по самые костяшки, плавно вынимает и снова вгоняет. Едва не царапает нежные складки Люмин, с нажимом продавливает переднюю стенку и вгрызается зубами в шею девчонки. Путешественница запрокидывает голову, всхлипывает, расслаиваясь на громкие стоны от каждого толчка. Дайн рычит от ощутимой тесноты принцессы, кусает шею за ухом, оставляя за собою влажный пульсирующий след. Люмин изгибается в пояснице, раздвигая ноги навстречу крепнущему удовольствию, вздохи ее льются с губ чаще и громче.       – Давай, принцесса, – на хриплом выдохе произносит Дайн, проглатывая последние буквы и раздвигая сомкнувшиеся вокруг пальцев стеночки. – Кончай для меня.       С новым грубым толчком Люмин поддается: белый огонь стремительно прокатывается по венам, взгляд застилает пелена. Томный узел в животе натягивается до предела и наконец лопается, на радужке взрываются звезды. Люмин скулит, приваливаясь к Хранителю ветви, сладострастно-тянущие судороги охватывают ей бедра, плечи, катятся по спине. Дайнслейф в последний раз вгоняет в путешественницу пальцы, зарабатывая для себя разбитый полувсхлип, сопровождаемый ее судорожной дрожью, и плавно вытаскивает руку из-под платья. Он тянет пальцы в рот, медленно слизывает с них всю липкую влагу и поворачивается к принцессе лицом. В его сторону путешественница даже не смотрит: ресницы у Люмин полуопущены, в глазах истаивает вожделенная эйфория. Она глубоко дышит, намереваясь восстановить дыхание, румянец на щеках почти выцвел. Собственное возбуждение внезапно врезается в затылок Хранителя, напоминая о себе мучительно-тягучей, но приятной болью ниже живота. Дайнслейф его контролирует – возрастающая пульсация на позабытой вскрытой ране, затянувшейся к этому времени коркой крови, ему в этом помогает.       Вскоре Люмин поднимает тяжелую голову. Сладкий туман рассеивается, и медовые глаза вновь подергиваются дымкой одержимости. Путешественница выжидающе смотрит на Дайна; Хранителю под тяжестью этого взгляда хочется рассмеяться. Он размыкает хватку на хрупком теле своей принцессы, намеренно проводя пальцами по ее правому бедру, откидывается на стену и сколупывает запекшуюся кровь ногтем.       – Я уже говорил тебе, Люмин, и скажу это снова, – взгляд Дайнслейфа пригвождается к путешественнице, когда она неожиданным движением придвигается ближе. Хранитель душит вздох, опускает тяжелые веки. – Твоя правда неправильная. Ты ошиблась.       Люмин, однако, думает совсем иначе. Путешественница стискивает зубы, ее маленькая ладонь наотмашь опускается на щеку Дайна. На бескровной коже остается красный жгучий след, голова Хранителя безвольно откидывается в сторону. Люмин резко поднимается на ноги, покачнувшись, поправляет подкладку сапога и торопится покинуть клетку.       – Я приду завтра, Дайн, – холодно бросает путешественница, взглянув на него исподлобья.       Хранитель ветви едва сдерживает улыбку. Он перекладывает ноги удобнее, трет влажные разводы на бедре мякотью ладони. От каждого движения цепи перекатываются по полу с неприятным грохотом. Дайнслейф вдруг обнаруживает, что дождь давно закончился. Ну конечно.       Дверь в темницу захлопывается с жалобным скрипом. Люмин делает прочь от клетки Дайна два шага, но внезапно останавливается, оборачивается к Хранителю. И после следующих слов путешественницы мужчина обнаруживает, что не может сдержать самой гнусной ухмылки.       Потому что прежде, чем выскользнуть из подземелья, Люмин произносит:       – Хорошенько подумай над тем, что хочешь мне рассказать.