катарсис | catharsis

Кончики пальцев Чу Ваньнина теперь напоминали чернослив, мокрые и сморщенные от долгого пребывания в холодной воде. Группа прачек неподалеку болтала и смеялась, обмениваясь сплетнями друг с другом, стирая и отжимая мокрое бельё. Чу Ваньнин обычно не влезал, скрываясь из виду, пока делал свою собственную работу, прячась за большим каменным креплением дворца. Время от времени он ловил себя на том, что прислушивается к их болтовне, особенно когда слуги упоминали знакомые имена. Всего было не так много слуг, которым было позволено входить и выходить из резиденции Чу Ваньнина, и сам он был ограничен определённой территорией, по которой мог передвигаться. Именно поэтому Чу Ваньнин мог узнавать какие-либо новости о происходящем за пределами его холодного дворца, исходя только из сплетен слуг. В этот раз выяснилось, что Добродетельная Супруга скончалась. Служанка утверждала, что император даровал владелице Дворца Сюй кусок белой ткани, на котором та повесилась, в то время как другая настаивала, что император испачкал собственные руки, отделив голову супруги с её плеч. В любом случае, факт оставался фактом: она была мертва. – Я слышала, что Е-фэй скрывала свой гарем с кунцзэ на заднем дворе, – промолвила одна из прачек. – Император никогда не навещал её, поэтому она так долго могла хранить это в тайне. Жун-пин был тем, кто доложил о сокрытии гарема. Он застал Е-фэй вместе с одним из её кунцзэ. Другая служанка покачала головой. – Е-фэй была цяньюанью, так что на неё не было управы. Поистине Добродетельная Супруга! – Каждый знал, что ей не нравится император. Я даже представить не могу, как она могла сохранять свой титул так долго. Чу Ваньнин застыл. Было очевидно, что между Е Ванси и императором не было никакой любви, однако та Е Ванси, которую он знал, не была порочной женщиной. Она была сильной и серьёзной, определённо не той супругой, которая стала бы держать в своём дворце кунцзэ. Скорее всего, кто-то подставил её. Если Жун Цзю и правда был тем, кто "разоблачил" её секрет, то это только укрепляло веру Чу Ваньнина в то, что Е Ванси была невиновна. Чу Ваньнин на себе испытал методы Жун Цзю. Императорская Наложница помогла усугубить отношения между Чу Ваньнином и императором, оставив их без возможности на улучшение. Действия чжунъюна всегда были подозрительными, но у Чу Ваньнина не было и шанса доказать это. Чу Ваньнин задался вопросом, станет ли следующей жертвой Жун Цзю Цзян-фэй или Наньгун-фэй. В конце концов, Императорская Наложница, казалось, прокладывала свой путь через супругов. Была ли возможность, что он также пойдёт против Императрицы Сун? Раздумывая, он прикрыл свои глаза, ослабляя хватку на одежде. Если он и впрямь пойдёт против неё, он проиграет. У императора с императрицей были отношения, напоминающие "любовь-ненависть". В одну секунду он обращался с ней грубо и жестоко, а в следующую с любовью и нежностью. И всё же, всякий раз, как он оказывался в затруднительном положении, выбирая меж императрицей и кем-нибудь другим из своего гарема, в конце концов он всегда предпочитал императрицу. Эта суровая правда мучила Чу Ваньнина всё снова и снова. Он не верил, что император когда-нибудь примет его сторону. Эти убеждения были заброшены им давным-давно, вырваны вместе с его ногтями. Императрица Сун была матерью этой нации, законной женой, достойной, чтобы стоять рядом с Тасянь-цзюнем, когда все остальные в гареме оставались простым украшением. Чу Ваньнин с усилием ударил свою мокрую одежду, грозное выражение исказило черты его лица. Прачки неподалёку продолжали щебетать о других событиях во дворце, хотя большинство из них были настолько скучными или детскими, что даже не могли хоть как-то развлечь. Единственной другой примечательной вещью, которую они случайно упомянули, были разговоры о стычках вдоль северо-западной границы с Тюркским каганатом, что было, возможно, признаком более крупных сражений в будущем. Его бывший ученик Сюэ Мэн служил в этом районе. Если бы когда-нибудь разразилась война, именно Сюэ Мэн возглавил бы силы империи. Чу Ваньнин сомневался, что он сможет добиться успеха. Закончив отжимать свои немногие вещи, которые казались просто ничем на фоне гор белья прачек, Чу Ваньнин собрал одежду, собираясь вернуться в свою резиденцию и развесить её там. Он уже думал уйти, как одна из служанок заговорила. – В Павильоне Алого Лотоса начали перестройку. Мне сказали, что это ради новой наложницы – особенной. Чу Ваньнин застыл. – О? Кто же она? – Это так романтично! Очевидно, император нашёл возлюбленного своего детства, того, кого всё это время разыскивал. Много лет назад они были слугами одного дворца, пока однажды... Павильон Алого Лотоса? Возлюбленный детства? Его взгляд потускнел. Только один человек мог быть этой любовью. Как, должно быть, доволен император. Женщины просто сплетничали об этом событии. Так почему же слова были так невыносимы, словно колючие острия, вонзающиеся в него одно за другим? На сердце Чу Ваньнина стало тяжело, оно сделалось притупленным, кровоточащим, и он стиснул зубы, испытывая чувство праведного негодования. Он сам сыпал себе соль на раны. Чу Ваньнин фыркнул и продолжил свой путь к резиденции, кипя от обиды. Павильон Алого Лотоса был его дворцом, пока он был любимым супругом императора. В нём хранилось так много воспоминаний между ним и императором, и теперь его предстояло снести и построить заново, и всё ради драгоценного Ши Мэя. Несомненно, император сделал это нарочно, намереваясь взволновать Чу Ваньнина таким решением. Потому что если он не... если он не сделал этого нарочно... это означало бы, что он вообще не думал о Чу Ваньнине. Чу Ваньнин посмотрел вверх и уставился на полуразрушенную вывеску над своим дворцом. Не то, чтобы он жаловался на свою новую резиденцию. Ему всё ещё давали еду и крышу над головой – разве этого не было достаточно? В зимние месяцы было довольно холодно, и у него было много работы, но он обнаружил, что пока он держится подальше от других наложниц, его жизнь может оставаться довольно необременительной. И это было наиболее важным. Последние несколько месяцев он старался не напрягаться, опасаясь, что любой стресс может повлиять на здоровье ребёнка. Чу Ваньнин поставил корзину с одеждой и начал развешивать бельё сушиться, остановившись, чтобы нежно положить дрожащую руку себе на живот. Спустя шесть месяцев округлость живота было довольно сложно заметить, но Чу Ваньнин знал, что это чудо, что он вообще пережил первые три месяца. Те первые месяцы были ужасными, когда ему нужно было приспосабливаться к новой диете – или её отсутствию – и всей той работе, которую было необходимо выполнять. Как было бы проще, будь Ло Сяньсянь, единственный человек, которому он мог довериться, всё ещё рядом. Она была бы единственной, кому Чу Ваньнин рассказал бы. Она всегда дарила ему талисманы на удачу, подавала травяные настои после визитов императора, надеясь, что Чу Ваньнин сможет понести. – Важно, чтобы у Вас был ребёнок, Чу-фэй, – как-то сказала Ло Сяньсянь. – Любовь императора может быть невечной, но ребёнок останется подле Вас. В то время Чу Ваньнин не воспринял её слова всерьёз, отчасти из-за того, насколько он был ослеплён императором, а отчасти из-за его собственной убеждённости в том, что он бесплоден. Он долгое время подавлял свою натуру, что даже не был уверен в возможности понести, но, несмотря на это, Ло Сяньсянь продолжала хранить надежду. Его служанка беспокоилась, что в один день Чу Ваньнин увянет в одиночестве, как и многие цветы до него. И Чу Ваньнин остался один – как и боялся – хотя долго так продолжаться не могло. Всего несколько месяцев, и у него появится ребёнок. Он осторожно погладил свой живот, чувствуя, как изнутри становится тепло и спокойно. Небрежно развесив бельё, он уже чувствовал себя измотанным. Дыша через раз, он вернулся в свою комнату. Бо́льшая часть его сил отдавалась малышу, что, по его мнению, было типичной реакцией организма кунцзэ во время беременности. Из-за этого больше похудел, чем набрал вес. Чу Ваньнин глянул на себя в зеркало – он казался более пугающим и уродливым, чем обычно, его черты лица выглядели измождёнными, синяки пролегли под покрасневшими глазами. Если бы император увидел его сейчас... он, вероятно, даже не узнал бы его. Император, император, император. Чу Ваньнин старался даже в мыслях не упоминать его имя, отказываясь думать об императоре, как о чём-то неабстрактном. Он ненавидел вспоминать о тех немногих счастливых днях с ним. Он ненавидел вспоминать о собственной оплошности. Тот мужчина стал ничем иным, как частичкой его памяти, одним из фрагментов прошлого, что был спрятан под замком глубоко внутри, подальше от чужих глаз. Если бы Чу Ваньнин когда-нибудь отпер этот сундук, чтобы вновь увидеть и полюбоваться теми воспоминаниями, они бы изувечили сердце Чу Ваньнина столь сильно, что он просто истёк бы кровью. Он потряс головой, стараясь избавиться от угнетающих его мыслей. Одна из причин, почему он выглядел столь скверно, заключалась в том, что он не получал достаточного количества питательных веществ в своей пище. Повара и без того были скупы, поэтому он не мог настоять на пересмотрении своего рациона без объяснения тому причин. Он не мог позволить дать кому-то знать о его беременности. Ло Сяньсянь, единственный человек, кому он возможно мог довериться, уже была мертва. Вот так просто. Он был неблагоприятной супругой, поэтому никто не должен был его оберегать. Если бы стало известно, что он беремен, причём, будучи первой понёсшей наложницей, вещи могли пойти двумя путями. Первый: его бы заставили прервать развитие плода. Возможно, открытое, публичное мероприятие, где они выбили бы из него ребенка, или даже просто небольшой, осторожный приказ подмешать абортивные средства в еду. Было очень легко сделать так, чтобы его ребёнка не существовало. И второй: даже если он доживёт, если благополучно родит счастливое, здоровое дитя... как только ребёнка обнаружат, его заберут. Раненое, собственническое чувство взросло в нём при этой мысли, протестующе скуля. Скорее всего, они отдадут его ребёнка императрице, законной жене, у которой не было собственных детей. И Чу Ваньнин снова останется один. Он, вероятно, больше никогда его не увидит. Он задавался вопросом, будет ли императрица Сун мучить ребёнка, потому что это была плоть и кровь Чу Ваньнина. Эта женщина обращалась с ним так ужасно, что было бы справедливо ожидать, что его дитя постигнет та же участь. Его ребёнок был обречён страдать в этом дворце. – Я защищу тебя, – пробормотал Чу Ваньнин вслух, чувствуя себя от этого неловко, из-за чего его щёки покраснели. Часть его всё ещё раздумывала, сможет ли он выполнить это обещание, или ему суждено вновь потерпеть неудачу в защите любимого человека. Он отругал себя за такую удручающую мысль. Он пытался отговорить себя от таких негативных доводов, но в его ситуации было трудно не думать об этом. Вздохнув, Чу Ваньнин вернулся в свою комнату, чувствуя себя довольно измученным. Если бы он всё ещё занимался самосовершенствованием, у него наверняка было бы больше сил. Он лёг на свой тюфяк, чувствуя, как солома зудит и впивается в кожу. Мышцы его спины протестующе застонали, а веки стали тяжелее, чем обычно. Чу Ваньнин знал, что ему следует встать, что ему нужно найти что-нибудь поесть, но он слишком вымотался. Усталость наконец взяла верх, и он закрыл глаза, погрузившись в недолгий мирный сон. _______________________________________________ Боль накрыла его посреди ночи. Он проснулся от резей в животе. Внутренности Чу Ваньнина скрутило так внезапно и безжалостно, отказываясь отпускать. Он схватился за свой живот, хрипя, в то время, как агония продолжала сводить его с ума. Скинув с себя изношенные простыни, Чу Ваньнин обнаружил, что его ночные одежды испачканы в чём-то ослепительно красном. – Ах, – издал он что-то похожее на сдавленный вздох. – Ах! Он истекал кровью, бёдра также были покрыты какой-то жидкостью, но было ещё слишком рано, чтобы это были родовые схватки. Это был признак более сурового бедствия, чем преждевременные роды. Пока его внутренности продолжали сжиматься, Чу Ваньнин откинулся назад, опираясь на кровать. Должен ли я тужиться? У меня выкидыш? Чу Ваньнин не имел понятия. Хотя он и был кунцзэ, он был далёк от каких-то познаний в акушерстве. Он не мог сказать, что его тело пыталось сказать ему сделать или что происходило. Резкая боль, казалось, просто разрывала его нижнюю часть тела. – Кто-нибудь... - беспомощно воскликнул Чу Ваньнин, сгорбившись на боку. Он прикусил губу достаточно сильно, что из ранки стала стекать кровь, останавливая себя прежде, чем остальные слова смогли слететь с его губ. Кто-нибудь... кто-нибудь, помогите... Его верная служанка Ло Сяньсянь уже скончалась, став жертвой дворцовых интриг. Все остальные, кому было поручено служить рядом с ним, ушли полгода назад, сбежав, как только Чу Ваньнин впал в немилость императора. Время от времени к нему посылали слуг, чтобы они присматривали за ним, а не прислуживали ему, но все они убегали, едва появлялась возможность. Чу Ваньнина в настоящее время обслуживал один евнух, хотя и тот приходил только раз в неделю, когда ему нужно было доставить припасы или пайки в резиденцию. Рядом с Чу Ваньнином никого не осталось. Даже если бы Чу Ваньнин закричал, надрывая своё горло, никто бы не услышал его. Такова была судьба нелюбимого кунцзэ, которого оставили чахнуть и гнить. Чу Ваньнин глубоко вздохнул, его грудь задрожала, и он медленно опустил голову обратно. Он поднял свои дрожащие ноги, чтобы твёрдо упереться стопами в кровать и попытаться вынести эту пытку. – Мо Жань, – внезапно услышал он собственный голос, звучавший так беспомощно и испуганно. – Мо Жань! Если бы он только смог его увидеть ещё хоть раз... Возможно, ему не было бы настолько больно. Это было пыткой. Он чувствовал себя так, словно ему вырвали внутренности, оторвали важную часть его самого, и теперь он остался с ужасной пустотой внутри. Дыхание Чу Ваньнина превратилось в мягкие тихие стоны. Он прикусил свои сухие, потрескавшиеся губы так сильно, что почувствовал вкус крови, а его веки утяжелились. Ах, подумал он. Так это конец. Его руки вцепились в простыни в отчаянии и агонии. Это было несправедливо. Нисколько. Слёзы собрались в уголках его глаз, беззаботно стекая по лицу. Чу Ваньнин хотел этого ребёнка. Он хотел создать свой собственный маленький мир в этой старой резиденции, где было бы место только для них двоих. Он держал бы малыша на руках и нежно обводил его тонкие черты лица, ища любое сходство, которое он мог иметь со своим отцом. Чу Ваньнин был виновен в том, что надеялся, что ребёнок будет похож на Мо Жаня. У него была бы более беззаботная жизнь, если бы он не был таким уродливым, как Чу Ваньнин. Было бы хорошо, если бы он много улыбался. Полная противоположность ему самому. Было бы здорово, если бы он улыбался той же улыбкой с ямочками на щеках… Ещё одна вспышка боли вырвала Чу Ваньнина из его грёз и вернула в реальность. Теперь подобные мысли были неисполнимы. Мо Жань, я снова подвёл тебя, подумал Чу Ваньнин. Я и впрямь бесполезный кунцзэ. Я даже не могу подарить жизнь. Ему вдруг стало очень холодно, но он смутно винил в этом угасающую жаровню. Ему придётся попросить Ло Сяньсянь разжечь её снова, когда она вернётся после получения их карманных денег. В этот раз это заняло у неё ужасно много времени. Она так давно не возвращалась... О. Ах. Похоже, он скоро с ней встретится. Если бы... Если бы у меня был ещё один шанс... Я бы сделал всё, лишь бы не разочаровать тебя, Мо Жань. Если бы я только смог увидеть твоё лицо, тебя, до того, как всё пошло не так... _______________________________________________ Учитывая все обстоятельства, всё было не так уж и плачевно. Чу Ваньнин умер в одиночестве, свернувшись на кровати, обнимая себя собственными руками. Один труп, две жизни. Тихая, болезненная смерть. Евнух обнаружил его только два дня спустя, прибыв по приказу Тасянь-цзюня немедленно вызвать Чу-фэй. Но было уже поздно. Его Чу-фэй покинула его. _______________________________________________ Он тонул так долго, что, казалось, он забыл, как дышать. После того, что напоминало бесконечную борьбу с тёмными, вздымающимися волнами, он, наконец, вынырнул на поверхность. В одно мгновение у него сдавило грудь, его охватило вездесущее чувство паники, и всё же в следующее мгновение он почувствовал сладкую боль облегчения, и прохладный воздух, наконец, наполнил его лёгкие. Чу Ваньнин резко распахнул свои глаза и сел на кровати, жадно хватая ртом воздух. Его руки инстинктивно потянулись к шее, чтобы убедиться, что ничего не стягивает его горло. Ничего не найдя, он глянул вниз. Крови на бёдрах больше не было, простыни заменили на свежие, а его живот был плоским. Он потерял ребёнка. Точно. Его глаза защипало, и он сильно прикусил губу, хотя бы для того, чтобы остановить стон, грозящий вырваться из его горла. Чу Ваньнин лёг на спину, медленно перевернулся и обхватил себя руками за живот. Прости, прости, прости. Я ничего не могу сделать верно. Слёзы покатились по его щекам, и он шмыгнул заложенным носом. Он позволил себе просто лежать, в одного оплакивая своё несчастье в течение этих нескольких мгновений. Он оплакивал своего ребёнка, оплакивал потерю того, что дал ему Мо Жань. – Эта слуга приветствует Наложницу Чу, – произнёс нежный голос. Чу Ваньнин застыл. Он едва ли мог поверить в это. Голос звучал так же, как и тот, знакомый, но она была мертва уже на протяжении нескольких месяцев. Ло Сяньсянь склонила колени перед ложем, склонив свою голову к полу. – Ты... – Чу Ваньнин замолчал за нехваткой слов. Ло Сяньсянь слегка приподняла голову, всё ещё отказываясь смотреть в глаза. – Имя этой слуги Ло Сяньсянь. Я буду служить Вашему Высочеству с этого дня. Что? Почему она ведёт себя так, будто это их первая встреча? – Я умер? – спросил Чу Ваньнин охрипшим голосом. Он пылко уставился на Ло Сяньсянь, обводя взглядом каждый дюйм черт её лица. Ло Сяньсянь моргнула, её лицо побледнело. Она поднялась и быстро стала осматривать тело Чу Ваньнина, будто пытаясь найти травму. – Что-то случилось, Ваше Высочество? Вы помните, что случилось? Когда её руки дотронулись до чужого лба, чтобы проверить, нет ли жара, Чу Ваньнин поймал её утончённое запястье и нежно сжал. Он мог дотронуться до неё. Она не чувствовалась эфемерной. Она чувствовалась реальной. Беспокойство Ло Сяньсянь возросло ещё больше, она нахмурилась. Чу Ваньнин отпустил её. – Нет... Я и правда ничего не помню. Расскажи мне. Что-то кольнуло его глаза. Он отказывался позволять слезам выйти наружу при Ло Сяньсянь. Она жива, она живёт и дышит. – Ваше Высочество чуть не утонули, спасая дочь министра, которая упала в пруд Восточного Дворца. Ваши ноги в чём-то застряли, и Вы не могли выбраться. Остальные супруги просто стояли и смеялись! Если бы не слуга Е-фэй, столкнувшийся с императором, когда та попросила о помощи, Ваше Высочество могли бы умереть! Что-то шевельнулось в его воспоминаниях, событие, произошедшее много лет назад. . . Его лёгкие были заполнены водой. Он чувствовал, как давится ей и задыхается, он пытался всплыть на поверхность, но что-то удерживало его. В следующий момент он почувствовал, как что-то тёплое и крепкое схватило его запястье, сжимая и вытягивая наверх. Наконец, вынырнув, он хватал ртом воздух, инстинктивно обнимая своего спасителя и дрожа. Тот, кто держал его, усилил хватку, когда поднимал его из воды, и она была столь сильной, что это было почти болезненно. Почти. Чу Ваньнин поднял глаза на своего спасителя, готовый поблагодарить его, но слова благодарности застряли где-то в горле, как только он встретился с этими тёмными, пронзительными глазами. – Учитель, – поприветствовал его Тасянь-цзюнь, капли воды стекали по его лицу, головной убор съехал набок, а ханьфу промокло. – Ты столь сильно желаешь умереть? Чу Ваньнин отвернулся, не в силах выдержать исследующий взгляд императора. Он почувствовал, как покраснели его уши, надеясь, что Тасянь-цзюнь не заметит этого. Император окинул его взглядом, что был подобен горящим углям. Чу Ваньнин почувствовал, как император прильнул к нему, обжигая горячим дыханием его ухо. – Я задаюсь вопросом... ты боялся, что я переверну табличку с твоим именем сегодня? Беспокоился, что будешь запятнан своим бывшим учеником? Может, ты надеялся умереть, как какой-то святой Будда, мм? Ощутив безжалостный укус на своём ухе, он взвизгнул, почувствовав, как по его коже потекла тёплая жидкость. Император отпрянул, облизнув окровавленные губы. – Я тебе не позволю этого, Чу Ваньнин. Чу Ваньнин почувствовал, как его тело разгорячилось, проявив обычную реакцию на присутствие цяньюаня, что было успешно проигнорировано. – Там была маленькая девочка, – возмущённо произнёс он. – Нужно было спасти её. Тасянь-цзюнь уставился на него. – И, конечно, ты её спас. Мой гордый, благородный учитель. Его мозолистый большой палец нежно провёл по щеке Чу Ваньнина, и император посмотрел вниз, пристальный взгляд, казалось, был прикован к груди кунцзэ. Чу Ваньнин опустил глаза и покраснел ещё больше. Несмотря на то, что этим утром он был провозглашён цайжэнем, супругом талантов в гареме императора, Чу Ваньнин не одевался соответствующе. Его белые одежды не предназначались для плавания, и прямо сейчас они плотно обтягивали его фигуру. Он прикрыл свою грудь руками и уставился на императора. – Прекрати пялиться, – стиснул он зубы. Тасянь-цзюнь ухмыльнулся и ущипнул чужую щёку. – С чего бы? Ты мой. Я могу смотреть так, как сам пожелаю. – Все остальные тоже? – Чу Ваньнин взглядом указал на окружающих их придворных дам и слуг. Император прижал Чу Ваньнина к своей груди, поворачиваясь к толпе наблюдателей. – Вон. Они быстро ретировались, следуя приказу, оставив Тасянь-цзюня и Чу Ваньнина одних. Эти двое сидели там, казалось, несколько часов, что на самом деле были лишь несколькими минутами. Они просто сидели в тишине, переплетённые объятиями. Император первым нарушил молчание, отстранившись от Чу Ваньнина. – Тебе нужно сменить одежды, – пробормотал он. – Прежде, чем ты поймаешь простуду. Чу Ваньнин почувствовал, как кивает, и открыл рот, чтобы что-то сказать, но его слова были пресечены губами Тасянь-цзюня, что крепко прижался к его губам. Это было совсем не похоже на его первый поцелуй много лет назад, неуклюжий и целомудренный, символ невинной первой любви. Нет, этот был пошлым и мокрым, всепоглощающим огнём, который угрожал поглотить его целиком. Тасянь-цзюнь брал, брал и брал, оставляя Чу Ваньнина взволнованным и задыхающимся. За ужином Тасянь-цзюнь сделал так, как и угрожал прежде – перевернул табличку с именем Чу Ваньнина и взял его в первый раз в этот вечер. Тасянь-цзюнь, полагавший, что Чу Ваньнин был чжунъюном, был весьма удивлён, обнаружив в нём черты кунцзэ. Этот опыт был болезненным, кровавым. Чу Ваньнин помнил, как испытывал множество эмоций, его горе и ненависть к себе были самыми сильными из них, и всё же, несмотря на это, в нём была виновная, уродливая часть, которая радовалась тому, что его трахнул бывший ученик. Конечно, они поссорились на следующее утро из-за инцидента у пруда. Тасянь-цзюнь желал вставить своё слово о том, как Чу Ваньнин прыгнул в воду, будучи весьма недовольным риском, на который была готова пойти его наложница, чтобы спасти кого-то, кого он считал незначительным. Чу Ваньнин же был возмущён пренебрежением императора к жизни, и он яростно заявил, что до тех пор, пока он может спасти кого-то, он будет подвергать себя опасности снова и снова. Ему определённо точно не стоило говорить это. Император даровал Чу Ваньнину два блестящих браслета, наручники, высасывающие культивацию из его вен, из-за которых Чу Ваньнин потерял своё золотое ядро. – Это твоё наказание, Ваньнин, – Тасянь-цзюнь был в гневе, впервые столкнувшись с яростным сопротивлением. Он быстро раздел Чу Ваньнина и, прижав к столу, остервенело вбивался в его тело. – Ты должен помнить, что сейчас ты не в том положении, когда можешь кого-то спасти. Ты не можешь даже защитить себя. Именно этот момент был переломным в их жизни, именно в этот момент Чу Ваньнин осознал масштабы того, что произошло с его бывшим учеником, и всё же без его совершенствования у него не было возможности что-либо исправить. . . Чу Ваньнин заставил себя вынырнуть из воспоминаний и вернуться в реальность. Тот случай произошёл в день, когда Тасянь-цзюнь провозгласил его цайжэнем. Три года назад. – Император, – слабым голосом произнёс он. – Он спас меня? Ло Сяньсянь охотно кивнула. – Да! Он был довольно обеспокоен случившимся. Вы едва ли были способны дышать и пробыли без сознания весь сегодняшний день. Чу Ваньнин взглянул вниз, рассчитывая увидеть браслеты, но его запястья не были ими окольцованы. Его пальцы прижались к венам на запястье, проверяя поток ци, и он вздохнул с облегчением, почувствовав золотое ядро. У него всё ещё были навыки совершенствования. Было ли это и впрямь возможно? Что он очнулся, будучи тремя годами ранее, прежде чем его лишили культивации, прежде чем он навлёк на себя интерес императора, чтобы позже потерять его. Переполненный эмоциями, он скрыл своё лицо в ладонях. Теперь те три года ничего не значили, они остались в памяти только страшным сном. У него была возможность всё исправить ради своего будущего и будущего Мо Жаня. Мо Жань, подумал он. Правда ли я могу спасти тебя? Неважно, возможно это или нет. Чу Ваньнин никогда не сдастся, ради Мо Жаня. И теперь, у него всё ещё было его золотое ядро... он мог бы попытаться удалить эту глубоко укоренившуюся обиду из сердца Мо Жаня. Если бы это было возможно, если бы он действительно мог совершить такое – Чу Ваньнин был готов обменять всю свою культивацию на такое чудо. После этого ему она больше не понадобится, так как он уже потерял титул старейшины Юйхэн, как только император объявил его цайжэнем. Даже после того, как он достиг бы своей цели и удалил яд, он не смог бы покинуть дворец. Если бы он попытался, он не сомневался, что Тасянь-цзюнь выследил бы его и отрезал ему ноги, чтобы предотвратить дальнейшие попытки. Это была одна из многих угроз императора в его прошлой жизни. Итак, Чу Ваньнин смирился с судьбой наложницы, однако он поклялся прожить эту жизнь иначе, чем предыдущую. В самой тёмной части своего сердца он сам знал, что никогда по-настоящему не отталкивал императора, когда тот приходил в Павильон Алого Лотоса. Он покраснел при воспоминании о том, каким бесстыдным он был, оказывая очень слабые протесты перед лицом императора, прежде чем в конечном счёте он сдавался. На этот раз Чу Ваньнин не собирался поддаваться. Он будет избегать императора любой ценой и проживёт остаток своих дней тихо и мирно. Просто ещё один безликий цветок гарема. Это был единственный верный способ бороться со своей судьбой. Чу Ваньнин отнял руки от своего лица и заметил озабоченный взгляд Ло Сяньсянь. – Не говори никому, что я очнулся, – тихо попросил он её. – Не сейчас. Некоторые евнухи и слуги, вероятно, уже слышали, как мы разговариваем, так что просто веди себя так, будто я снова потерял сознание. Я чувствую себя не очень хорошо. – Ваше Высочество, – занервничала Ло Сяньсянь, отводя взгляд. Чу Ваньнин взял её руки в свои, умоляюще смотря на неё. – Прошу. Это единственное одолжение, о котором я попрошу тебя. Мне нужно сделать всё, чтобы избежать императора. Ло Сяньсянь оживилась. – Вы хотите получить внимание императора? Чу Ваньнин замер, запутавшись в ходе мыслей девушки. – Наоборот. Я не хочу его благоволения. Я просто хочу прожить долгую мирную жизнь. Я не желаю видеть императора в ближайшее время. Доводы были вескими, так почему же ему так сдавило грудь? Ло Сяньсянь была умной девушкой. До этого момента она работала во дворце уже на протяжении нескольких лет и знала, как жестока жизнь подле императора. Её больше не нужно было убеждать, чтобы она согласилась. – Когда Вы снова почувствуете себя хорошо? – склонив голову, спросила Ло Сяньсянь. – Я дам тебе знать. И разузнай, где император будет проводить сегодняшнюю ночь. Я хочу убедиться, что он проводит время с другими наложницами, – солгал Чу Ваньнин. На самом деле, ему бы не хотелось знать ответ на этот вопрос, но ему было необходимо быть осведомлённым о местонахождении императора этой ночью. В прошлом, когда другие наложницы выставляли напоказ свои подарки или любовные укусы ему в лицо, он становился невыносимо злым. Он ненавидел себя за то, что был недостаточно красив, что был недостаточно интересен, чтобы удержать внимание Мо Жаня. И всё же он каждый раз позволял императору проводить ночь в своей постели – тщетная попытка удержать его рядом с собой. Он знал, что его мысли не были добродетельными, но ничего не мог с собой поделать. Он был ревнивым, эгоистичным существом по своей природе, совсем не похожим на то, каким должен быть настоящий кунцзэ. Хороший кунцзэ поощрял бы любую попытку расширить семейную родословную, даже если бы это означало, что их цяньюань женится на другом кунцзэ. Чу Ваньнин должен был очистить себя от этих затяжных, собственнических чувств. Если он и научился чему-то в своей прошлой жизни, так это тому, что император не принадлежал и никогда не будет ему принадлежать. _______________________________________________ Ло Сяньсянь сделала так, как он просил, сообщив, что император не перевернул табличку с именем за ужином. Тасянь-цзюнь планировал удалиться в свои покои после того, как закончит с дневной бумажной работой, слишком занятый, чтобы отвлекаться на дела своего гарема. Это была такая прекрасная возможность, которая в иной раз могла представиться только через месяц или два. Чу Ваньнин знал, что не может упустить её. Позже той же ночью, когда весь дворец уже был объят сном, Чу Ваньнин выскользнул под покровом темноты. Он был одет в простую серую мантию типичного дворцового стражника, которую нашла для него Ло Сяньсянь. Дежурные охранники были не самыми бдительными, отчего Чу Ваньнин неодобрительно прищёлкнул языком, как только вырубил ещё одного стража быстрым ударом в нерв на шее. Хотя ему и было на руку, что ни у кого из охранников не было хоть какого-то уровня совершенствования, он беспокоился, что кто-нибудь с не самыми добрыми намерениями может прокрасться и причинить вред императору. Он отбросил свои заботы в сторону и медленно вошёл в покои императора. Шаги Чу Ваньнина были тихими. Ни звука не донеслось, когда он приблизился к императору, который спал на своей кровати, окружённый тёмным шёлковым пологом. Черты лица Мо Жаня были неразличимы из-за занавесок, его фигура была не более чем тенью. Только после того, как Чу Ваньнин осторожно отодвинул полог, он смог увидеть знакомый изгиб носа, тонкие брови и сильную челюсть. Он всегда выглядел таким умиротворённым, когда спал. Будто ненависть и гнев покидали Мо Жаня, и он вновь становился тем улыбающимся невинным юношей. Чу Ваньнин почувствовал боль, страстно желая протянуть руку и проследить ею за этими чертами, почувствовать тёплую кожу Мо Жаня на своей собственной– Он замер, отдёрнув себя прежде, чем рука успела коснуться чужого лица. Чу Ваньнин сделал глубокий, тихий вдох. Его уши, несомненно, покраснели, и ему стало стыдно за себя, за свою презренную тоску по этому человеку. Когда-то этот мужчина был мальчиком. Мягкосердечным мальчиком, протянувшим руку к Чу Ваньнину, позволяя заклинателю обучать и направлять себя, защищать себя. Наконец, он может исполнить эту обязанность. Чу Ваньнин взял себя в руки, сосредоточённо прищурив глаза, и свёл пальцы вместе, собирая поток ци. Он нерешительно ощупал область груди императора, ища источник мучений Мо Жаня. Ему потребовалось несколько попыток, чтобы в конце концов найти место, где пустил корни Цветок Ненависти. Если бы он посмотрел на лицо Мо Жаня, то наверняка увидел бы, как подёргиваются губы императора, как трепещут его веки. За долю секунды Чу Ваньнин вонзил кончики пальцев в грудь императора, прямо над сердцем, и потянул. Горячо, горячо, горячо! Оно жгло так сильно, так яростно, что Чу Ваньнин чувствовал себя так, словно с него заживо сдирали кожу. Он слышал крики, ужасные гортанные звуки, разрывающие его барабанные перепонки. Цветок атаковал, пытаясь заставить его отпустить, оставить его в покое. Чёрная, пузырящаяся тьма, двигаясь от его рук, ползла вверх по руке и направилась прямо к сердцу. Чу Ваньнин не мог этого позволить. С шипением его хватка на цветке только сильнее сжалась, затем он вытащил корень и стебель. Он на мгновение задержал его в руке, отшатываясь от кровати. Чу Ваньнин взглянул на уродливую вещь в своей руке, умирающий, хрипящий цветок, сочащийся черной жидкостью. Такая мелочь была ответственна за порчу души его ученика. Чу Ваньнин раздавил цветок без раздумий, а затем уничтожил его остатки огнём. Пепел зашипел и превратился в ничто, рассеявшись, будто Цветка Ненависти никогда и не существовало. Но доказательство этого будет продолжать оставаться. Чу Ваньнин поспешил осмотреть Мо Жаня, чтобы узнать, какой ущерб нанесло удаление цветка. Император схватился за грудь, затуманенными глазами уставившись на Чу Ваньнина, на его лице появилось уродливое хмурое выражение. – Ты! – он попытался сесть, но, закашлявшись, подавился собственной кровью. Избавление от цветка было довольно болезненным делом, оно оставило зияющую дыру в груди Мо Жаня, которая закрывалась слишком долго, следуя желанию Чу Ваньнина. Обычно, Мо Жаню ничего не стоило исцелить себя, когда дело доходило до незначительных травм, но эта рана гноилась годами, и яд не был удалён полностью. Столь много в Мо Жане было разрушено, отколото и уничтожено - скорее всего, некоторые его части никогда не смогут восстановиться. Чу Ваньнин помог императору лечь обратно. Он заставил его замолчать и очень нежно прикрыл глаза Мо Жаня рукой. – Мо Жань, я... Я был тем, кто обидел тебя. Так что, пожалуйста, отнесись к этому к не более, чем сну. Он убрал руку, только чтобы прижать окровавленный кончик пальца ко лбу Мо Жаня. Попытка запечатать его воспоминания. Мо Жань схватил его за запястье, сжимая его в своей хватке. – Чу Ваньнин! – злобно зарычал он. – Даже не смей– Он не закончил предложение, борясь с заклинанием, прежде чем окончательно сдался, закатив глаза к затылку. Рука Мо Жаня безвольно упала на кровать. Чу Ваньнину потребовалось мгновение, чтобы собраться с мыслями. Он чувствовал себя таким опустошённым, таким истощённым и слабым. Это было то же самое чувство, которое он испытывал в своей прошлой жизни, умирая в одиночестве в постели. Пошатываясь, он вышел в коридор. – Сюда! Кто-нибудь, сюда! Мо Жань, – он прикусил собственный язык. – Император..! Этого было достаточно. Как только двери императорского дворца распахнулись, Чу Ваньнин отступил в тень, и, спотыкаясь, вернулся в свою собственную резиденцию. Он смутно помнил, как дошёл до своего дворца. Большая часть воспоминаний была размыта. Самым важным было то, что он успешно вернулся, никого не встретив. Когда Чу Ваньнин рухнул в постель, чувствуя, как по всему телу пробежал озноб, он пришёл к осознанию того, что в течение следующих нескольких дней Ло Сяньсянь больше не нужно будет лгать о том, что он плохо себя чувствует. Теперь это было правдой. _______________________________________________ Император был прикован к постели в течение трёх дней, борясь с ужасной лихорадкой. Позже Ло Сяньсянь рассказала Чу Ваньнину, что он и император провели одинаковое количество времени без сознания, и оба проснулись на четвёртый и последний день болезни. Именно столько времени потребовалось Чу Ваньнину, чтобы прийти в себя, будучи ослабленным от удара цветка. Услышав новость о том, что император теперь здоров, Чу Ваньнин забеспокоился, что он может прийти в его резиденцию и начать домогаться до него. Его самым большим страхом было то, что Мо Жань узнает о том, что сделал Чу Ваньнин, и обвинит его в предательстве. Но ему нечего было бояться. Запечатывание памяти сработало. Мо Жань не приходил к нему. В течение первых нескольких дней после выздоровления императора в гареме не случалось никаких движений. И уж точно не в направлении крошечного дворика Чу Ваньнина. Когда Мо Жань снова начал посещать наложниц, первым делом он разыскал императорскую Наложницу Жун и Императрицу Сун. Всё выглядело так, будто император забыл, что даровал своему бывшему учителю титул, будто забыл о существовании Чу Ваньнина вовсе. Это было к лучшему. Чу Ваньнин рассудил, что это было именно то, чего он хотел. Так почему же было так больно? В прошлом на Мо Жаня не нужно было накладывать заклинание, чтобы тот забыл о Чу Ваньнине. Чу Ваньнин был уродливым созданием, непривлекательным, острым камнем в сравнении с прекрасными цветами гарема. Ему не хватало ни красоты, ни запаха, и он всё ещё подавлял свою натуру кунцзэ, благодаря навыкам совершенствования. Его первая ночь с Мо Жанем никогда не случалась в этой временной шкале, и поэтому император не обнаружил, что его новая наложница на самом деле была кунцзэ, а не чжунъюном. В интересах Чу Ваньнина было, чтобы император оставался в неведении. Если он узнает, он снова причинит Чу Ваньнину боль, выбросив его, как только наиграется. Он знал, что то небольшое влечение, которое император испытывал к нему, зависело от его природы кунцзэ и сладкого аромата, исходящего от его кожи. Чу Ваньнин был временным развлечением, игрушкой, на которой можно было испытать все таящиеся желания. В своей прошлой жизни Тасянь-цзюнь возвращался к другим своим наложницам, как только уставал от своего старого, уродливого учителя. Он приходил в Павильон Алого Лотоса всё реже и реже, пока не посетил его в самый последний раз – в тот день, когда они окончательно поссорились. Они подрались из-за миски с вонтонами, которую Чу Ваньнин приготовил для императора. Оглядываясь назад, он понимал, что это была не более чем запоздалая мысль, возможность для Чу Ваньнина приготовить еду для своего цяньюаня, как и положено хорошему кунцзэ. Так почему же один только вид простого блюда привёл Тасянь-Цзюня в такую ярость, что он бросил миску с вонтонами к ногам Чу Ваньнина? Чу Ваньнин думал, что может читать настроение императора. Он понимал, что когда император вёл себя так жестоко, это было не потому, что он был жестоким человеком, а потому, что его душа была разъедена цветком, укоренившимся в его сердце. Но в тот раз... Руки Чу Ваньнина дрожали, когда он, собрав все свои силы, пытался собрать разбитую чашу с пола, не обращая внимания на колющую пальцы боль, когда каждый осколок ранил его кожу. В этом не было вины Мо Жаня. Его нельзя было винить. Он был всего лишь– – Учитель, я правда, правда ненавижу тебя, – напряжённым голосом сказал он. Он протянул руку, пальцы прошлись по шелковистым чёрным волосам. Император поднял его с земли за волосы, не обращая внимания на шипение от боли, вырвавшееся у Чу Ваньнина, не обращая внимания на слёзы, которые текли по его щекам. – Знай своё место, – наклоняясь, прошипел Тасянь-цзюнь. – Ты ничто. Ты никто. Всё в тебе – каждая деталь – ты подражаешь ему в каждой мелочи, которую делаешь, надеясь утешить меня воспоминаниями! Я не дурак. Я вижу насквозь каждую твою уловку, каждый твой развратный жест. Тасянь-цзюнь отшвырнул Чу Ваньнина в сторону, и он едва успел сгруппироваться, прежде чем упал на пол. Чу Ваньнин чувствовал себя так, словно его голова раскалывалась надвое. В ушах зазвенело, и у него сдавило грудь так, что едва ли он мог дышать. Теперь Чу Ваньнин понял, почему чаша с вонтонами разозлила императора. Он прижался лбом к полу, чувствуя, как его беззвучно трясёт. Как он мог забыть? Он сжал руки в кулаки, когда Тасянь-цзюнь позвал евнуха в Павильон Алого Лотоса, чтобы написать свой королевский указ. С каждым словом осколки стекла впивались в ладони ещё сильнее. – Достойная супруга Чу вознёсся выше своего истинного положения и вызвал недовольство императора, – заявил Тасянь-цзюнь с весельем в голосе. – Он должен быть понижен до кайну и заключён в холодный дворец, дабы обдумать свои действия. Медленно Чу Ваньнин поднял голову, его взгляд двигался вверх, пока не встретился с тёмным, сердитым взглядом императора. Чу Ваньнин злобно посмотрел в ответ. Это было несправедливо. Совсем нечестно. Император даже не дал ему шанса объясниться, прежде чем вышвырнуть его. Как легко это было для него. Это был последний раз, когда он видел Мо Жаня. Был ли это последний раз в обеих его жизнях? Глаза Чу Ваньнина защипало при воспоминании об этом, и он потёр грудь, пытаясь унять жгучую боль. Он, казалось, был уверен, что это скоро пройдёт, как и его чувства. Чем больше пройдёт времени, тем легче будет забыть. У него был комфортный статус наложницы и никакой боли. Чего ещё он мог желать? Прошло несколько дней, и Чу Ваньнин почувствовал скуку. Ло Сяньсянь пыталась обучить его вышивке, чтобы скоротать время, но все её усилия закончились ужасно. – Ох, Ваше Высочество! Какой замечательный кот! – похвалила его работу Ло Сяньсянь. – Это цветок, – сказал Чу Ваньнин. – Прошу простить меня, Чу-цайжэнь! – Ло Сяньсянь преклонила колени, стукаясь головой о пол. – Эта слуга заслуживает смерти! Чу Ваньнин быстро помог ей встать, встревожившись её искренними извинениями. – Я же говорил тебе, Ло Сяньсянь, – произнёс он, нахмурив брови. – Тебе не нужно извиняться, когда ты не сделала чего-то, что и правда заслуживало бы смерти. – Конечно, Ваше Высочество! – она быстро кивнула. – Эта слуга запомнила ваши слова. Чу Ваньнин не особо верил, что его слуга перестанет беспричинно извиняться. В прошлой жизни заняло год, чтобы Ло Сяньсянь смогла привыкнуть к нему. – Боюсь, мне не особо в это верится, – пробормотал он, нахмурившись, как только он увидел на своей вышивке изображение улыбающегося кота. Он отбросил платок в сторону. Если бы иголку и нитку заменили сталью и винтами, то Чу Ваньнину повезло бы куда больше. Он предпочитал прочное оборудование тонкой ткани. – Ваше Высочество может попробовать что-нибудь ещё! – Ло Сяньсянь улыбнулась, кивнув. – Мы можем потратить месячную зарплату, купив гуцинь. Если Вы обучитесь этому, Вы сможете сыграть для императора. Последнюю часть она произнесла довольно тихо. Чу Ваньнин вспомнил о тех часах, которые он когда-то провёл, сгорбившись, его лицо было залито слезами, а пальцы кровоточили, изрезанные струнами стоявшего перед ним инструмента. – Только посмотри на струны, – ворковал Тасянь-цзюнь ему на ухо, прижимаясь сзади к Чу Ваньнину. – Ты навёл такой беспорядок, Чу-фэй. Только не говори мне, что думаешь, что подобное выступление заслуживает моей похвалы? Играй снова и снова, пока не исполнишь без ошибок. Нет, подумал он. Только не снова. – Я думаю, что моя игра понравится императору меньше всего на свете, – отверг он идею с улыбкой. – Кроме того, я не хочу играть для него. Я не хочу, чтобы он меня заметил. Я просто хочу прожить долгую, спокойную жизнь за этими стенами. Если император хоть раз окажет мне милость, спустя несколько лет я умру мучительной смертью. Он констатировал это как факт, потому что так оно и было. Лицо Ло Сяньсянь побледнело от его слов. – Эта слуга понимает, – она снова склонила голову. – Я больше не буду говорить об этом. Я только подумала, что, может быть, Вы передумали? Чу Ваньнин махнул рукой. – Всё нормально, – уверил он её, слабо улыбаясь. – Я понимаю, что ты просто желаешь мне лучшего. Последовала тишина. Ло Сяньсянь начала собирать предметы вышивки и складывать их в корзину. Чу Ваньнин откинулся на спинку стула. – Ты в последнее время проходила мимо садов? Он не покидал своей резиденции с той ночи, когда уничтожил цветок, боясь столкнуться с императором. Однако, обнаружив, что скучает по свежему воздуху, он вспомнил, что император очень редко посещал сады. Ло Сяньсянь покачала головой. – Эта слуга слышала, как другие говорили, что в это время сады очень красивы, так как там цветут всевозможные растения. Может быть, Вашему Высочеству хотелось бы прогуляться сегодня днём и взглянуть на них? Чу Ваньнин что-то промычал, что было равносильно его согласию. Позже он пожалел об этом решении. Ему следовало пройтись к садам в другой день. Именно в садах его путь снова пересёкся с путём Мо Жаня, его судьба была решена.