катарсис | catharsis

У Мо Жаня оставалось немного воспоминаний с его юности. Он помнил глухую боль в желудке, его мать, изо всех сил старающуюся накормить своего сына, холод, проникший в кости, стоило ему только переступить порог дворца в качестве давно-потерянного-сына-императора, и подлые глаза на пáру с сочащимися ядом словами издевающихся над ним чиновников. Над ним насмехались и другие принцы, считая его слабым звеном среди всей королевской семьи, а Мо Жань изо всех сил старался завести друзей. Но никто не хотел брататься с уличной крысой, наименее любимым сыном императора. Грязная кровь бежала по его венам, настолько ядовитая и тошнотворная, что никто не осмеливался приблизиться к нему. Его дворец был совсем скуден – слуг было немного, денег выделяли недостаточно. Мо Жань всё ещё часто голодал – его еду крали собственные слуги, довольствуясь видом голодного ребёнка. Мо Жань не жил в роскоши. Он ненавидел дворец и людей, живущих в нём. Его умирающая мать обещала, что всё станет лучше, если он передаст её кулон и письмо главному чиновнику, если он раскроет свою личность и останется во дворце. Мо Жаню не стоило её слушать. Нужно было просто сдаться и умереть подле. Было бы не так больно. Годами обида и гнев накапливались в нём, а вместе с этим он становился всё слабее и болезненнее. Однажды ночью слуга его старшего брата вытащил его в сад и избил Мо Жаня палкой. Мо Жань хотел лишь присутствовать на банкете тем вечером, наполнить желудок и лишь мельком увидеть прославленного Старейшину Юйхэна, кто, по настоянию Царственного Отца, должен был обучать Наследного Принца. – Тупая псина! – усмехался слуга, нанося новый удар по руке. – Думаешь, ты достоин сидеть подле Их Королевских Величеств? Сделай им одолжение. Иди, утопись в озере! Слуга так и оставил его там – лежать и трястись от холода под кустом. Одежда Мо Жаня была тонкой и пестрила дырками. У его дворца не было средств на новую, по крайней мере, так говорил евнух, отвечающий за хозяйство. Поэтому он просто лежал в саду, его тело болело от ушибов и порезов; он то приходил в сознание, то снова впадал в забвение, как только его желудок начинал требовать еду. Он боялся, что слуги могли оставаться неподалёку, готовые вновь поднять на него руку и преподать ему урок. Мо Жань устал от боли. Мо Жань закрыл глаза, чувствуя, как погружается в приятный сон. А затем случилось чудо. – Что ты здесь делаешь, маленький принц? – спросил нежный голос. Мо Жань поднял голову, приоткрыв затуманенные глаза, чтобы увидеть фигуру Бодхисаттвы, сияющего в чистых белых одеждах и держащего фонарь в одной руке. Он не мог разглядеть его лицо во тьме ночи, но Мо Жань знал, что этот человек красив. – Еда, – пробормотал он со слезящимися глазами. Он знал, что звучит и выглядит жалко, но ему было всё равно. Мо Жань просто был ребёнком. Как он мог быть сильным после всех тех страданий, что он пережил? – Хочу есть... Незнакомец протянул руку и провёл по холодной щеке Мо Жаня тёплыми костяшками пальцев. Он прищёлкнул языком и удалился, и, прежде чем Мо Жань успел это понять, его плечи окутало тепло. Но оно не могло сравниться с жаром, который вспыхнул в этот момент в его груди. С одним шелестом одежды этот незнакомец снял свой собственный белый меховой плащ и накрыл им Мо Жаня. Сложив руки и склонив голову, заикаясь, Мо Жань произнёс: – С-спасиб– Незнакомец перебил его. – Ты – принц, – упрекнул он холодным голосом. – Ты никому не должен кланяться. Веди себя как принц, и к тебе будут относиться соответствующе. Слова были жестокими. Мо Жань, пристыженный и кроткий, сильнее укутался в мех. Он закрыл слезящиеся глаза и открыл рот, чтобы крикнуть, что неважно, как он себя ведёт, никто всё равно не будет его уважать– Незнакомец поставил фонарь возле Мо Жаня и покинул мальчика, не сказав ни слова. Мо Жань почувствовал себя собакой, которая была приласкана и выброшена одним человеком. Он так и остался сидеть там, одновременно ощущая благодарность и злобу. Такие острые слова... и такой тёплый плащ. Он уснул, очнувшись только тогда, когда почуял запах еды. Бледная тонкая рука подтолкнула к нему чашу с супом и миску с вонтонами. – Поешь, – сказал незнакомец, преклоняя колено перед Мо Жанем. Его лицо осветил фонарь, и Мо Жань наконец смог различить черты своего спасителя. Они были прекрасны и божественны – обворожительный вид, который Мо Жань никогда бы не забыл. Хоть его прежние слова жалили холодом, его действия бесспорно отдавали противоположным. Мо Жань медленно ел, зная, что если ускорится, его желудок не сможет удержать еду. Он не сводил взгляда с острого лица незнакомца, пребывая в восторге от красоты. Незнакомец ушёл, также не проронив ни слова, и, несмотря на это, эта маленькая встреча оставила Мо Жаня в глубоком впечатлении. Даже если он больше не помнил его лицо, даже если это было не более чем великолепием размытой царственности. Он последовал совету незнакомца и начал вести себя как принц. Он наказал слуг, что смотрели на него сверху вниз, воспроизводил в своей голове чужой голос, даже когда его старшие братья издевались над ним. Он добился уважения к себе, хотя всё ещё сталкивался с насмешками со стороны дворца отца. Мо Жань надеялся, что ему будет достаточно просто увидеть лицо того незнакомца вновь. Он верил, что узнает его, и хотел лишь быть достойным оставаться рядом с ним. Возможно, это положило начало его собственности цяньюаня, но Мо Жань был зависим. Поэтому, спустя года, когда Старейшина Юйхэн вернулся во дворец, Мо Жань предстал перед ним. С горящими глазами Мо Жань объявил, что выбирает его в качестве своего учителя. Старейшина Юйхэн обучал помощника лекаря Ши Мэя, слугу, который спас Мо Жаня много лет назад. Старейшина Юйхэн был выдающимся и красивым, хотя его очарование было больше похоже на острый лёд, чем на нежный лепесток. Двор уважал и боялся Старейшину Юйхэна, и положение Мо Жаня в обществе значительно повысилось бы, если бы этот человек принял его. Мо Жань многое выиграл бы от того, будь его учителем такой почитаемый человек, как Чу Ваньнин. Однако бессмертный не желал принимать Мо Жаня в ученики. Он отказывался и настаивал на том, что не намерен оставаться при дворе в качестве учителя ни одного из принцев. Это был просто визит. Он уже согласился обучать двоюродного брата Мо Жаня Сюэ Мэна, сына генерала, и даже принял помощника лекаря. Старейшина Юйхэн не хотел быть вовлечён в придворную политику. Или он так сказал. Мо Жань был уверен, что Чу Ваньнин смотрит на него свысока, видя в нём не больше, чем простую грязь. Однако Мо Жань был настойчив. После этого он много раз появлялся перед совершенствующимся – в библиотеке, в садах, в конюшнях. Куда бы ни пошёл Старейшина Юйхэн, принц найдёт его. И в итоге, Старейшина Юйхэн смягчился. Мо Жань не имел понятия, что заставило его передумать, но он радостно принял решение Юйхэна. Наконец-то! Чу Ваньнин стал его учителем. Его. Он остался при дворце, обучая Мо Жаня и двух других учеников. Эти годы стёрлись из памяти Мо Жаня. Он помнил совсем немного, но в те времена что-то изменилось, и в сердце Мо Жаня взросли ядовитые шипы. Ши Мэя отправили на дополнительное обучение, в то время как Сюэ Мэн последовал за своим отцом на войну. Переросли ли именно тогда чувства Мо Жаня в нечто иное? Он не понимал собственных эмоций, но чем больше времени он проводил наедине со своим учителем, тем сильнее желал его. В конце концов, принц больше не мог отказывать себе. Учитель отослал Ши Мэя в пустынную сельскую местность. После этого, конечно, Мо Жань был в ярости. Конечно, он хотел вонзить клыки в плоть Чу Ваньнина, преподать ему урок. Он бы приковал его к себе – в браке, в соитии – везде, где потребовалось бы. Неважно, что он был чжунъюном. Мо Жань бы пометил его. Его рассуждения были беспорядочными, но конечным результатом было то, что Чу Ваньнин будет принадлежать ему. Он потянулся, чтобы заполучить его, но– Его отвергли. Его учитель с раскрасневшимися щёками и распухшими губами, которые практически умоляли о новых поцелуях, его член, явно затвердевший под коленом Мо Жаня... он всё ещё отталкивал его и размахивал когтями. Чу Ваньнин ударил его по лицу жгучей пощёчиной. Лицо Мо Жаня подалось в другую сторону, губа оказалась рассечена. Он повернулся, чтобы с недоверием посмотреть на своего учителя, но Чу Ваньнин был неумолим. – Не смей прикасаться ко мне, – зашипел он, впиваясь ледяным взглядом. Он выпрямил плечи, гордо поднял подбородок, и в этот момент всё, чего хотел Мо Жань – принудить учителя преклониться, чтобы он мог заткнуть его рот своим членом. Но он этого не сделал. Ему потребовались все его силы, чтобы сдержаться, когда каждая частичка его тела горела для этого мужчины, сгорая от желания. – Учитель, – прохрипел он. Лишь на мгновение он почувствовал, как ломается его сердце. Битое стекло пронзило его гниющую плоть, его губы задрожали, а глаза наполнились слезами. Лишь на мгновение. Он оцепенел, его глаза превратились в огниво, как только он шагнул прочь от Чу Ваньнина, и он открыл рот, скривив губы, готовясь к яду, который он извергнет, – но Чу Ваньнин метнулся прочь, прежде чем он успел заговорить, прежде чем он успел даже подумать о том, чтобы обхватить его за запястье и притянуть обратно в свои объятия. Трус, – подумал Мо Жань. Его зрение затуманилось, и поток воспоминаний прервался, растекаясь в бесконечное море пустоты. Он знал только то, что Старейшина Юйхэн ушёл, поэтому император умер. И Мо Жань заполучил трон. Единственное, он не был Мо Жанем. Больше не был. Может, именно здесь произошёл первый раскол? В последующие годы Тасянь-цзюнь не знал ничего, кроме плоти и крови, его одержимость дремала. Единственный мир, который он знал, был миром крови, резни и похоти. Он убивал, кого хотел. Трахал, кого хотел. Но больше всего он был доволен. А почему бы ему не быть? Тасянь-цзюнь был императором. Ему не были нужны прошлое, его воспоминания, и поэтому он активно стремился покончить с теми маленькими напоминаниями, которые находил. Тасянь-цзюнь забыл, кем он был. Не было смысла пытаться вернуть воспоминания. И до сих пор– К нему вернулся Чу Ваньнин. Старейшина Юйхэн вернулся во дворец, и это было равносильно добровольной отдаче себя в руки императора. Внезапно, Тасянь-цзюнь почувствовал себя так, как раньше, свежее ощущение молодости, невинное чувство люб– Похоти. Собственности. Желания обладать. Требовать то, что по праву принадлежало ему. И, внезапно, мир стал для них двоих – для Мо Жаня и Чу Ваньнина – таким, каким должен быть. Он рассмеялся, когда обнаружил влагу на бёдрах учителя, потому что, конечно же, он был кунцзэ – конечно же? – это имело столько смысла. Кунцзэ и цяньюань, идеальная пара. Но этому не суждено было случиться. Мо Жаня подменили ещё давно, его сердце наполнилось горечью и холодом. Император не мог позволить Чу Ваньнину отделаться так легко за его предательство. Тасянь-цзюнь часто огрызался и жестоко обращался с Чу Ваньнином, наслаждаясь его болью, его печалью. Он трахал Чу Ваньнина в его течки и шептал, что тот не больше, чем тугая дырка для траха, замена для ученика, которого он отослал много лет назад. Он вырвал крылья Чу Ваньнина и отнял его культивацию. Если Чу Ваньнин больше не был совершенствующимся, как он бы посмел сбежать? Императору нравилось ставить свою наложницу на место, размахивать перед ним привязанностью, а после отбирать. Он посещал других наложниц, показывая Чу Ваньнину его место. Тасянь-цзюнь наслаждался выражением лица Чу-фэй, изгибом его бледных губ и пылающими глазами феникса. Потому что если Чу Ваньнин плакал, раздирая свою грудь, то разве это не означало, что возвышенный бессмертный заботился о нём, хотя бы немного? Чу Ваньнин думал, он слишком хорош для императора, правитель, назначенный небесами. Он считал себя настолько выше мирских желаний и эмоций, но всё же так легко смягчался в объятиях Тасянь-цзюня. Тасянь-цзюнь хотел всё больше, больше и больше. Он хотел владеть Чу Ваньнином, ворваться в его сердце и проложить себе путь внутрь. Но тогда Чу Ваньнин не был бы так тронут. Он не льстил императору, раздвигая ноги с приглашающим взглядом и взывая к нему с помощью коварных уловок, как другие наложницы. Так относился бы к нему Жун Цзю, а Сун Цютун была бы слабой и податливой в его руках. Другие две его супруги отказывались бороться за его благосклонность, слишком поглощённые своими делами, но Тасянь-цзюнь не испытывал к ним никакого желания, поэтому он оставил их в покое. Он хотел, чтобы Чу-фэй умоляла его, открыто просила его благосклонности... если бы Чу Ваньнин мог сделать это, Тасянь-цзюнь дарил бы ему что угодно. Чу Ваньнин никогда не сделал бы этого, он был слишком тонкокожим, чтобы просить благосклонности Тасянь-цзюня. Но когда он наконец приготовил для императора, когда он сел рядом с покрасневшими щеками и смущённо отвёл взгляд, почему Тасянь-цзюнь так разозлился? Он не знал. Он не помнил ничего, кроме смутного ощущения, что Чу Ваньнин оскорбил Ши Мэя, оскорбил память его спасителя. Разве нет? Иначе Тасянь-цзюнь не отослал бы Чу Ваньнина. И всё же, его действия казались более неразумными, чем обычно, о чём он вскоре пожалел. В нутре Чу Ваньнина было так хорошо, так туго и тепло, оно так идеально подходило для его члена. Тасянь-цзюнь скучал по запаху цветов хайтана, который задержался на его коже, и он обнаружил, что проходит мимо Павильона Алого Лотоса, чтобы просто вдохнуть затхлый аромат своего кунцзэ. Он надеялся, что Чу Ваньнин приползёт к нему, своего рода испытание. Если бы он услышал новость о том, как Тасянь-цзюнь так легко ушёл и забыл его, сломался бы он? Стала бы его Чу-фэй наконец искать его, умолять, чтобы Тасянь-цзюнь взглянул на него и посетил? Тасянь-цзюнь ожидал слишком многого от своего учителя. Чу Ваньнин носил тонкие, изношенные одежды и в одиночестве проводил свои дни в холодном дворце. Ему почти нечего было есть, а его слуги обращались с ним жестоко и без уважения. Он проводил течки без своего цяньюаня. Чу Ваньнин отказывался просить о нём. Ну и ладно. Тасянь-цзюнь был бы великодушным. Он бы простил своего учителя и обратно взял бы под свою защиту. Он скучал по вкусу Чу Ваньнина и страстно желал вновь зарыться меж его скользких бёдер. Павильон Алого Лотоса оставался нетронутым, но он приказал, чтобы его отчистили и обновили, прежде чем он вернёт кунцзэ надлежащий титул. Тасянь-цзюнь, этот достопочтенный, собирался пойти на уступки первым. Он собирался повернуть голову Чу Ваньнина и укусить его шею так, как должно было быть по праву. Так почему, почему же всё пошло не так? Почему? ПОЧЕМУ? П О Ч Е М У? .... ... .. . Чу Ваньнин у м е р. . .. ... .... Потерянные воспоминания ничего не значили для Тасянь-цзюня после этих страданий. Его не заботили те куски прошлого. Нежная боль, по которой он больше не скучал. Эта боль расколола его грудь, и из неё потекла чёрная кровь, от дымки безумия ему стало тошно. Цяньюань без своего кунцзэ, который мог успокоить его, стал диким. Император и без того ранее был жестоким правителем, строгим и непреклонным в законах, но с тошнотворной сладостью горя на языке он стал безжалостным. За ночь он вы́резал половину дворца и приговорил императрицу и наложниц к смерти. Значило ли для него что-то без Чу Ваньнина? Если у него не было Чу Ваньнина, ему больше не был нужен дворец. Его не волновали ни обычные люди, ни придворные. Каждый из них мог пригодиться ему лишь ради одной цели. Он искал способ вернуть Чу Ваньнина к жизни. Но это не имело значения. Ответ всегда был одним. Учитель Чу Ваньнина был последней надеждой, но старый монах проклял его с кровавой улыбкой на лице, в то время как внутренности вываливались из разреза его живота: – Ты никогда больше не увидишь его в этой жизни. За такие слова голова монаха слетела с плеч, но сомнения успели поселиться в его голове. Он не смог даже сохранить останки Чу Ваньнина. Какая же тогда была надежда вернуть его обратно? Он ненавидел Чу Ваньнина за то, что тот оставил его, ненавидел даже их ребёнка за то, что он посмел забрать его. Если бы это неблагодарное семя не взросло и не вызвало кровотечение у Чу Ваньнина... Глаза Тасянь-цзюня покраснели. Он испытывал цяньюаньскую ярость. Лекари говорили, что у него слишком густая и горячая кровь, ему нужно было выпустить эмоции в плотских утехах, но Тасянь-цзюнь отказывался. Его гарем последовал за Чу Ваньнином, он не испытывал желания ни к кому, кроме его учителя. Даже когда его министры тряслись от страха, шепча друг другу, что гнев цяньюаня свёл императора с ума. Они устроили заговор, искали другого человека королевской семьи, на которого могли бы положиться. Они послали императору куртизанку-кунцзэ, желая остудить кровь императора для обнадёживающей кратковременной передышки. После того, как третья кунцзэ вернулась в том же состоянии, что и две прежние – порезанные на кусочки так, что их невозможно было распознать, – министры быстро забросили эту идею. Их следующие действия включали в себя возведение одного из них на трон императора, но Тасянь-цзюнь раздавил этих жуков ещё до того, как они успели начать суетиться. Если ему не нужно было королевство, были ли ему нужны министры? Генерал кричал на него, просил Тасянь-цзюня опомниться, но Тасянь-цзюнь больше не мог стать прежним. Генерал Сюэ умолял его, стоя на коленях, бился головой о пол дворца, пока его не залила кровь. Его гордый кузен-павлин пресмыкался перед ним. Но, смотря на это, Тасянь-цзюнь больше не чувствовал былого самодовольства. – Когда это всё уже закончится? – охрипшим голосом кричал Сюэ Мэн. – Мо Жань... наш учитель уже умер... Сюэ Мэн затронул больную тему, у Тасянь-цзюня не было выбора. Он отослал своего генерала на северо-запад начать кампанию против тюркского каганата с небольшой горсткой войск. Менее чем через год посланник каганата вернул Тасянь-цзюню сломанный меч и поблагодарил его от имени своего хана за кунцзэ, которого он им подарил. Если ему не были нужны министры, наложницы, королевство... тогда ему не был нужен и генерал. Именно тогда к нему вернулась искра надежды. Ши Мэй вернулся во дворец, и Тасянь-цзюня охватило странное чувство неправильности. Примечательно, что его первой мыслью было обхватить рукой тонкую шею Ши Мэя и задушить. Он не знал, с чего пришёл в такую ярость, с чего почувствовал ненависть и отвращение, но они внезапно пролились кровью, стоило ему увидеть своего давно потерянного товарища-ученика. Милого кунцзэ, в которого, как он думал, был влюблён. Который, как он думал, спас его. Лжец, – кричал голос в его голове. Его сердце бешено билось, сопротивляясь уродливой черноте, которая давила на него, удерживая на месте. – Мо Жань, – произнёс Ши Мэй, задыхаясь и слабо хватаясь за его руку. – Пожалуйста, я могу помочь. Он был первым человеком, кто обратился к нему по имени с того времени, как генерал Сюэ был отослан. Это было единственной причиной, по которой Тасянь-цзюнь ослабил хватку. Его рука безвольно упала вдоль тела, и он вопросительно уставился на Ши Мэя. Чжунъюн захрипел и закашлялся. У Тасянь-цзюня было смутное сомнение, что Ши Мэй уже достаточно помог, но всё же позволил ему говорить. – Я могу помочь тебе вернуть его к жизни, – хриплым голосом пообещал Ши Мэй. – Я знаю способ. Тасянь-цзюнь почувствовал, как его грудь задрожала от сдерживаемого смеха. – Знаешь способ? – недоверчиво переспросил он. – Способ, который этот достопочтенный – прочесавший весь континент, консультировавшийся с бессмертными со всего света – каким-то образом не нашёл? Ши Мэй склонил голову. – Это довольно уникальный метод, ему нужно небывалое жертвоприношение. Я боюсь только... что тебе придётся слишком много заплатить. Что-то сдавило его сердце, впивая в него когтями. Ему не стоит доверять Ши Мэю. Но он беспокоился об этом меньше всего. К кому ещё он мог обратиться за помощью? Его министры и советники подвели его. Любое предложение, любой метод не работали. Если Ши Мэй клялся, что может вернуть Чу Ваньнина, Тасянь-цзюнь должен был хотя бы выслушать его. Император махнул рукой, жестокая улыбка отразилась на его лице, глаза покраснели. Ши Мэй вздрогнул и отвёл глаза, но без ведома Тасянь-цзюня на следующих словах он ухмыльнулся. – Рассказывай. Я слушаю. _______________________________________________ Резня. Бойня. Это был своего рода ритуал, требующий безбожного количества крови и плоти, пачкая руки Тасянь-цзюня тысячами жизней. Но это было ничто. Даже если это будет стоить ему всего остального мира. Он вы́резал и уничтожил весь континент, проливая всё больше и больше крови, пока у него, наконец, не закончилась плоть для жертвоприношения. Он игнорировал голос в голове, звучащий подозрительно похоже на голос генерала Сюэ, говоривший, что Чу Ваньнин возненавидит его возвращение к жизни ценою стольких жизней. Неважно, что подумает Чу Ваньнин. Тасянь-цзюнь заплатит любую цену. Даже если его кунцзэ возненавидит его после этого ещё больше. Поэтому он делал всё так, как говорил Ши Мэй, ведя себя словно натренированная собачка и убивая по приказу мастера. Тасянь-цзюнь больше не наслаждался медным запахом, от крови липким ощущением на руках. Всё, что он чувствовал – тупая боль, желание обнять Чу Ваньнина снова. Это было его конечной целью. Но почему ничего не работало? Ши Мэй также этого не понимал. С бледным лицом и плещущимся страхом в глазах он сидел перед своим аккуратно нарисованным массивом, его руки тревожно разгребали грязь. – Нет, нет, нет, почему не работает? Почему это не работает? Гнев покинул Тасянь-цзюня, и он почувствовал себя опустошённым от провала Ши Мэя. Во всяком случае, его желудок скрутило от отвращения при виде существа перед ним. – Ты не хотел вернуть учителя, – император склонил голову набок. – Так почему же ты так расстроен? Ши Мэй замер и послал ему суровый взгляд. – Убей больше людей. Принеси мне больше их смертей! Только тогда оно сработает, я обещаю! Терпение Тасянь-цзюня иссякло, но более того, иссякла его надежда. Он исчерпал себя после всех тех усилий, и к чему это привело? Лишь к раздражению. Он подошёл к Ши Мэю и снова обхватил его шею. – Раньше ты был таким красивым, что напоминал мне его. Когда же ты успел стать таким уродливым? – Ты вводил в заблуждение этого достопочтенного так долго, – он сломал Ши Мэю шею. После этого Тасянь-цзюнь остался абсолютно один. Своим пренебрежением он убил Чу Ваньнина. Отослал Сюэ Мэна, сделав его жизнь хуже смерти. Убил Ши Мэя собственными руками. Дворец опустел, остался только Евнух Лю. Тасянь-цзюнь был императором гнили и разрушения, императором, сидящим на троне из трупов. Яд ощущался слишком сладко на его языке, и он упал в собственноручно вырытую могилу, уставившись в ночное небо. Если бы я только мог увидеть твоё лицо, – задумался Тасянь-цзюнь. Таким, каким оно было прежде, чем я сломал тебя. Возможно, в смерти исполнится его желание. _______________________________________________ Тасянь-цзюнь постепенно пришёл в себя. Фрагменты возвращались один за другим, вставая на места, как осколки разбитой вазы, склеенные вместе. Воспоминания мелькали перед ним. Сцены из прошлого, которые до этого всегда были размыты, наконец стали чёткими. Более молодой Чу Ваньнин присел на корточки рядом с Мо Жанем и накрыл его собственным плащом, вернувшись с тарелкой вонтонов, чтобы накормить его. Мо Жань стоял перед большим деревом в саду и держал в руках несколько дождевых червей. Чу Ваньнин пристально посмотрел на него сверху вниз, в его выражении было что-то нежное и редкое. Мо Жань очернил своё сердце вместо сердца учителя, позволяя злу пустить корни. Он всё видел. Он знал. Воспоминания продолжали проясняться. Незнакомые сцены из другой жизни, другой временной шкалы. Чу Ваньнин сжал в руке чёрный цветок, раздавил его и сказал: – Мо Жань, это я... я обидел тебя. Его наложница отвергла его привязанность, хотя он посылал ему такие горящие взгляды и в конце концов раскрыл свою истинную натуру императору. На этот раз Мо Жаню даже не нужно было самостоятельно раздвигать чужие ноги, чтобы обнаружить самую интимную его часть. Чу Ваньнин охотно раздвинул их самостоятельно. И всё же почему, почему, почему Чу Ваньнин отказывался выносить ему ребёнка? Он пил этот отвратительный, дурно пахнущий чай в надежде изгнать его семя. Больше всего Мо Жань хотел увидеть округлённый живот Чу Ваньнина, видеть, как его грудь набухает и течёт, и почуять, как его запах хайтана отдаёт нотками молока. Чу Ваньнин не хотел этого? Несмотря на то, что он каждый раз обхватывал ногами талию Мо Жаня, цепляясь и умоляя кончить в него каждую ночь? Был ли также противен этот Мо Жань для Чу Ваньнина, как и тот? Или могло ли быть так, что– Ах. Этот Чу Ваньнин был его Чу Ваньнином, который извлёк уроки из прошлого и не смел повторить их вновь. Как Мо Жань мог забыть об этом? Мо Жань снова воспроизвёл фрагмент из своей памяти, в котором он видел разлагающееся тело Чу Ваньнина, едкий запах гнили, заменивший запах цветов хайтана, и существо, убившее его. То проклятие скрутилось у него между ног. Крохотный, ещё не полностью сформировавшийся ребёнок с пучком тёмных волос на серой голове. Тасянь-цзюнь с ужасом и отвращением дотронулся до этого костяшками пальцев. Такая маленькая вещь убила Чу Ваньнина. Неприемлемо. Теперь он понял. Если ребёнок убил Чу Ваньнина, то, конечно, он будет делать всё, лишь бы предотвратить зачатие. После этого откровения воспоминания закончились его последней ссорой с Чу Ваньнином. Его голос прозвучал в голове Тасянь-цзюня громко и ясно. – Я думаю, жалко – быть сыном нелюбимой наложницы! – Ты думаешь, я бы стал обращаться так с тобой? Обращаться так с нашим ребёнком? – Тасянь-цзюнь услышал свой голос, звучавший в ответ. – Я не думаю. Я знаю. Последний гвоздь в его гроб. Ах, Чу Ваньнин. Прости меня, прости. Я никогда не хотел, чтобы ты умер. Намерения Тасянь-цзюня ничего не значили в отличии от его действий, и это погубило Чу Ваньнина. Он почувствовал сильную боль внутри, будто он разрезал своё сердце, чтобы Ши Мэй снова посадил внутрь семя, а затем– Ничего. _______________________________________________ Это было так, словно просто заснул и проснулся на следующее утро. – Ваше Величество, – нежный женский голос ахнул. Уже с раздражением Тасянь-цзюнь открыл свои глаза. Он резко сел на кровати и едва ли удостоил императрицу взглядом. Вместо этого он осмотрел комнату, разыскивая Чу Ваньнина, которого, конечно, здесь не было. Это была его ещё-не-мёртвая ненавистная императрица, приветствующая его возвращение в мир живых. Конечно. Возможно, он, наоборот, попал в Ад. Сун Цютун играла роль его почтительной жены слишком хорошо. Без сомнения она оставалась подле его кровати всё то время, что он был без сознания. Тасянь-цзюню хотелось усмехнуться. Он знал, что всё это было лишь представлением. Она склонилась над ним, явно испытывая облегчение оттого, что он проснулся, хотя он мог заметить красные полумесяцы на её ладони в том месте, где её ногти впились в кожу. Возможно, императрица Сун уже заказала белое траурное платье. Жаль, что ей не удастся его надеть. Он вырвался из её хватки, когда она попыталась коснуться его руки, и бросил на неё предупреждающий взгляд. – Где Чу Ваньнин? – спросил он. Натянуто улыбнувшись, Императрица Сун застыла. – Ваше Величество. Чу Ваньнин был обвинён в вашей болезни. Его держат в камере для допроса. Мы должны были проверить, действовал ли он в одиночку. Тасянь-цзюнь прикрыл глаза. Потянувшись, он схватил её за подбородок, наслаждаясь, как она поморщилась от боли. – Оу, так ты проверила? И кто же сказал тебе, что это будет мудрым решением? Министр Наньгун? Я бы посоветовал тебе перестать слушать этого труса, только если ты хочешь оставить свою голову на плечах. Он отбросил её в сторону, и та бесцеремонно свалилась на пол, жалобно всхлипывая, пытаясь вызвать сочувствие. Император самостоятельно оделся, не желая привлекать к такому простому действию слуг, чтобы не терять времени. Тасянь-цзюнь направился к двери, но оглянулся, прежде чем уйти. – Я знаю о ребёнке Наньгун-фэй. О том, которого ты хочешь выдать за своего. – Ваше Величество! – Сун Цютун побледнела. Достоинство императрицы исчезло, оторвавшись несколькими скудными словами. Сун Цютун поползла к нему на коленях, потянув за его нижнюю часть одежды, бормоча мольбы о пощаде. – Министр Наньгун был зол на него. Он угрожал бы Наньгун Сы, если бы он не понёс. Пожалуйста, пожалуйста! Накажите меня, но не трогайте Наньгун Сы! Об этом он узнал ещё в прошлой жизни. Министр Наньгун надеялся, что его сын кунцзэ сможет подарить наследника престола, и он избавится от Тасянь-цзюня, став регентом. Была лишь одна проблема: Тасянь-цзюнь не возлегал с Наньгун Сы. Итак, как же можно было сделать так, чтобы наследник был одной крови с семьёй Наньгун? Е Ваньси, цяньюань, последовавшая за Наньгун Сы во дворец в качестве части приданого и в конечном итоге также поднявшаяся до ранга супруги, зачала ребёнка. Сун Цютун выдала бы ребёнка за своего собственного, учитывая, что ей регулярно разрешали проводить ночи с императором. Тасянь-цзюнь не питал иллюзий относительно того, как появился на свет этот ребёнок. Это не было жертвой ни одной из сторон. Е-фэй составляла компанию Наньгун-фэй с самого начала их пребывания здесь, во дворце, и Тасянь-цзюнь закрывал на это глаза. Он бы спокойно позволил им покинуть дворец живыми и невредимыми вместе с их ребёнком, и всё же кое-кто вынудил его действовать. Жун Цзю публично разоблачил их. Тасянь-цзюнь не мог позволить себе, чтобы его выставили дураком. Е Ванси приняла наказание с достоинством и изяществом, не дрогнув, когда меч Тасянь-цзюня скользнул по её шее. Она утверждала, что принудила Наньгун-фэй. При этом она пощадила его жизнь и жизнь их ребёнка, хотя вскоре после того, как Наньгун Сы покинул дворец, он также встретил свой собственный конец – предполагаемое убийство его собственным отцом, министром Наньгун. Тасянь-цзюнь уставился на императрицу, её лицо было переполнено горем. Такая сильная эмоция... никогда раньше она не показывала перед ним свои истинные чувства. Ещё раз, почему он женился на ней, сделав её матерью нации? Потому что он не мог владеть Чу Ваньнином. Но не теперь. Чу Ваньнин вернулся к нему. Его учитель уничтожил гниющий цветок, пустивший корни. Чу Ваньнин остался. Он открывался снова и снова, показывая свои клыки и когти, будучи недовольным, ревнивым и полным тоски. Лишь теперь Тасянь-цзюнь понял это. Ему не был нужен никто другой, даже для того, чтобы разжечь ревность в Чу Ваньнине. Чу Ваньнин выбрал его. Это всё, что имело значение. Тасянь-цзюнь выдернул одежды из рук Императрицы Сун – вскоре уже просто Сун Цютун – и застыл. – Прекрати унижаться. Я говорю это, только чтобы предупредить тебя. Твоё место... все места здесь изменятся. Ликуй. Не обращая внимания на её реакцию, он ушёл. Всё, что было у него на уме, единственный человек, о котором он думал– Чу Ваньнин. Учитель. Его пара. Он почувствовал, как его клыки начали резаться, испытывая боль от желания вонзиться в шею Чу Ваньнина и оставить на коже неизгладимую отметину, но все же заставил себя не думать об этом. Тасянь-цзюню нужно было действовать неспеша, подходить к Чу Ваньнину с осторожной мягкостью, опасаясь, что его пугливый кунцзэ или набросится с когтями или убежит. Их последняя встреча не была приятной, и если Чу Ваньнина держали в камере, как сказала Сун Цютун, то, без сомнения, он снова чувствовал себя обиженным Тасянь-цзюнем. Он подавил протесты охранников простым взглядом по прибытии и, оттолкнув их, поспешил вперед. – Чу Ваньнин, – позвал он напряжённым и наполненным горечью голосом. Он был здесь. Тасянь-цзюнь почувствовал боль при одном взгляде на него, его разбитое сердце сжалось. Одетый в свои белые одежды, с длинными шелковистыми чёрными волосами, взъерошенными и спутанными, он поднялся со своей койки с очень недовольным выражением лица. Чу Ваньнин замер, увидев Тасянь-цзюня, его глаза феникса расширились. – Ваше Величество, – отвращение в его голосе. Мо Жань, подумал Тасянь-цзюнь. Назови меня также, как и раньше. Тасянь-цзюнь обхватил руками деревянные прутья, стоявшие между ними. – Чу Ваньнин, – повторил он, во рту внезапно пересохло. Тасянь-цзюнь не знал, что ему сказать. Он гневно потряс решётку и обернулся на стражника, приказывая ему открыть дверь. Охранник поспешно подчинился, но, возможно, тон Тасянь-цзюня был слишком резким. К тому времени, как он оказался в камере, Чу Ваньнин ушёл в себя, свернувшись в крохотный комочек в углу своей койки. – Я не отравлял тебя, Мо Жань, – плечи Чу Ваньнина затряслись. Его руки скрывали лицо. – Неважно, что она сказала, я бы никогда– Я бы лучше умер, чем– Тасянь-цзюнь встал на колени перед ним, медленно убирая чужие руки от лица. Покрасневшие глаза Чу Ваньнина блестели от слёз, его лицо покраснело и исказилось в скорбном выражении. – Успокойся, – Тасянь-цзюнь поцеловал тыльную сторону каждой руки. Он не отводил взгляда от заплаканного Чу Ваньнина. – Я знаю. Мой учитель никогда бы не навредил мне. Это не произвело желаемого эффекта. Чу Ваньнин заплакал сильнее, отворачивая лицо и пытаясь вывернуться из рук Тасянь-цзюня. Тасянь-цзюнь не позволил. Не мог. Чу Ваньнин – его, здоровый и невредимый. Тасянь-цзюнь больше никогда его не отпустит. Прильнув ближе, он дотронулся губами до уголков глаз Чу Ваньнина, сцеловывая слёзы. – Не плачь. Не так, – прошептал он. Единственная ситуация, в которой он насладился бы таким видом, была бы только в случае, если бы Чу Ваньнин извивался на кровати, задыхаясь на его члене. Его лоб коснулся лба Чу Ваньнина, стоя на коленях перед ним, их руки переплелись, пока, наконец, Чу Ваньнин не успокоился, плечи вздрогнули в последний раз, когда он шмыгнул носом. – Никто не сказал бы мне, – сказал Чу Ваньнин напряжённым голосом. – Я понятия не имел, что с тобой. Я видел, как тебя вывернуло кровью, и до сих пор не знал, стало ли тебе лучше. Тасянь-цзюнь обнял его, прижимая Чу Ваньнина к своей шее, чтобы он мог чувствовать его запах. Чу Ваньнин подчинился, вдыхая запах его цяньюаня. Тасянь-цзюнь почуял его в ответ, хотя его реакция была менее сдержанной, чем ему бы хотелось. Его член мгновенно затвердел от запаха цветов хайтана, по которому он так долго скучал. Ему не терпелось податься бёдрами вперёд и прижаться к Чу Ваньнину. Последний их раз был так давно... целую жизнь назад. Если бы он мог только вжаться в его тугое нутро и– Он остановил поток своих мыслей. Ему всё ещё следовало достойно извиниться, прежде чем просить о такой помощи. Тасянь-цзюнь посмел провести языком по пахучим железам Чу Ваньнина, наслаждаясь дрожью и тяжёлым запахом возбуждения, которое он вызвал. – Чу Ваньнин. Я здесь. Я никогда больше не оставлю тебя. Он путался в словах, не зная, как правильно передать всё, что так хотел сказать. – Я не позволю никому встать между нами. Ни Сун Цютун, ни Жун Цзю, ни Министру Наньгун, ни Ши Мэю. Никому. Ни единой душе. Он не смог не сжать зубы. – Я вырву им глотки, если они хотя бы попытаются. – Что ты хочешь сказать? – Чу Ваньнин выглядел взволновано, несмотря на то, что Тасянь-цзюнь чувствовал запах жидкости, текущей по чужим бёдрам. Тасянь-цзюнь провёл руками вниз, устраивая их на бёдрах Чу Ваньнина, пощипывая и массируя костлявую плоть. Ему придётся откармливать Чу Ваньнина сладостями. Дни, проведённые в этой камере, не пошли ему на пользу. Тасянь-цзюнь застыл, на этот раз уже он прятал своё покрасневшее лицо. – Я хочу, чтобы теперь были мы. Я и ты. Как и должно быть, – прошептал он в ухо Чу Ваньнина. – Чу Ваньнин, – он повернул свою голову, оголяя шею. – Укуси меня. Чу Ваньнин замер, нервно смотря на него. – Ты не можешь иметь это в виду, – его губы задрожали. – Ты не можешь... С чего бы? Укус кунцзэ подавил бы все остальные запахи для цяньюаня. Цяньюань мог чувствовать только запах его кунцзэ и детей, и они были связаны этим на всю жизнь. Императоры никогда не связывали себя своей парой. Позволяя кунцзэ укусить, они понижали шансы на то, чтобы получить наследника. Поэтому этого просто не делали. Тасянь-цзюня не волновали наследники или кто-либо из его гарема. Сейчас ему нужен был только Чу Ваньнин. – Я неправильно относился к тебе в прошлой жизни, – признал Тасянь-цзюнь, хмуря брови. – Но я хочу загладить свою вину, если ты мне позволишь. Я хочу, чтобы всё было твоё и только твоё. Чу Ваньнин без единой эмоции на лице уставился на него. Сердцебиение в груди Тасянь-цзюня ускорилось, он занервничал. Конечно, он же не мог ошибиться, предположив..? – Ты относился ко мне лучше, чем я заслуживаю, – сказал Чу Ваньнин, при этом звуча неуверенно. – Лучше, чем я мог даже надеяться. Это я– – Нет, – прервал его Тасянь-цзюнь. Он отпустил Чу Ваньнина, в отчаянии дёргая себя за волосы. – Нет! Ты неправ. Я... Эта жизнь отличалась от прошлой, так как гнилой цветок больше не сковывал его сердце. Тасянь-цзюнь имел в виду не эту жизнь. И до сих пор... он не знал, как рассказать Чу Ваньнину. Разозлится ли он от того, что его доброго Тасянь-цзюня заменили тем жестоким из его прошлой жизни? Если он узнает, откажется ли он от него? Тасянь-цзюнь прильнул обратно и с безнадёгой посмотрел на Чу Ваньнина. Он поиграл с потрёпанными краями рукава своего кунцзэ. – Я обидел тебя, Ваньнин. Я не должен был обращаться с тобой так жестоко. Я оплакивал тебя так долго, я сделал всё, пытаясь вернуть тебя назад. Он чувствовал себя так, словно был несчастной наложницей, стоящей на коленях перед своим возлюбленным, когда тот просил прощения, натягивая на себя одежду. Ха! Тасянь-цзюнь отвёл взгляд, боясь столкнуться с отказом, почувствовать стыд цяньюаня, чей кунцзэ отказался его кусать. Он не испытывал такого страха с тех пор, как услышал, что Чу Ваньнин умер. Будет ли Чу Ваньнин насмехаться? Будет ли пинать его и проклинать, ругая за то, что он кланяется и ведёт себя совсем не так, как подобает императору? Чу Ваньнин не сделал ничего из этого. Вместо этого он потянулся и обхватил лицо Тасянь-цзюня руками, поворачивая так, чтобы встретиться взглядами. – Мо Жань... откуда ты знаешь эти вещи? Как ты..? Он смотрел на него недоверчиво. – Я умер. Как и Ваньнин. А затем я проснулся и вспомнил. Нет, мне следует сказать увидел. Тасянь-цзюнь не сказал то, что хотел: что какой-то ритуал, который он совершил, сработал не так, как он собирался, приведя их обоих к этому второму шансу. Он продолжил: – Я могу понять... Если учитель хочет покинуть дворец, если хочет покинуть этого достопочтенного, но... я надеюсь, что он останется. Возможно, это манипуляция, но он всегда был эгоистичным, даже без действия цветка. Он терпеливо ждал, пока Чу Ваньнин скажет что-то, что угодно, но тот просто уставился на него, пряча лицо за безэмоциональной маской. _______________________________________________ Такие слова... Чу Ваньнин не ожидал услышать их от Тасянь-цзюня. Его прибытие в камеру было достаточно шокирующим, и Чу Ваньнин ожидал гнева императора. Он ожидал, что цяньюань накажет его, поддавшись влиянию слов императрицы Сун и поверив, что тот приложил руку к его ранению. Возможно, Тасянь-цзюнь ворвётся и свяжет его, прижмёт его лицом к холодной соломе и будет трахать на глазах у всех охранников, называя Чу Ваньнина бесполезной шлюхой, никчёмным предателем. Это было своего рода наказание, знакомое Чу Ваньнину. Чу Ваньнин не ожидал этого. Чего угодно, но только не этого. Эта нежность заставила его потерять рассудок. Когда Тасянь-цзюнь попросил того об укусе, Чу Ваньнин почувствовал, как заболели его зубы, и на мгновение он подумал о том, чтобы последовать просьбе. Но не смог. Как мог император развлекаться с другими членами своего гарема с отметиной кунцзэ на шее? И даже так, сейчас... Чу Ваньнин безэмоционально уставился на него. Он не отреагировал просто потому, что не смог. Он тщательно обрабатывал слова Тасянь-цзюня, анализируя каждое из них, и всё же ни одно из них не имело смысла. Что он имел в виду? Что этим он имел в виду? Тасянь-цзюнь – Мо Жань – умер? И вернулся? Тогда он всё знает. Чу Ваньнин почувствовал себя так, словно его сейчас стошнит. – Ты думаешь, я дурак, – сказал он с застывшим выражением лица. – Быть выброшенным и всё же приползти обратно. Я уверен, ты хорошо посмеялся надо мной. Мо Жань яростно помотал головой. – Нет, нет! Никогда! Ты меня вообще слушал? Я придурок. Я издевался над тобой, я обидел тебя. Я заставил тебя думать, будто ты недостаточно хорош, но, Ваньнин, это всегда был ты. Я знаю, я слишком наглый, но... Я, я люблю тебя. Лицо Чу Ваньнина стало горячим. Мо Жань держал его руку в своей, робко и нежно сжимая её, будто боялся, что Чу Ваньнин сбежит из-за прикосновения. Как глупо. Чу Ваньнину некуда было сбегать. Его дом всегда был рядом с Мо Жанем. – Я плохой кунцзэ. Я старый. И довольно уродлив. Я не... не тот тип кунцзэ, с которым кому-либо хотелось бы связать свою жизнь. Он не мог ни встретиться с Мо Жанем взглядом, ни отдёрнуть руку. – Ты самый красивый человек, которого я когда-либо встречал. Аххх. Как стыдно. Чу Ваньнин не мог поверить в это. – Ваньнин. Он почувствовал, как Мо Жань прижался ближе, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло чужого тела, чувствовать чужой жаркий взгляд на себе. – Твой ответ? Чу Ваньнин молчал. Он был слишком тонколицым. Как он мог говорить такие вещи? Но в конце концов, это не имело значения. Мо Жань знал его сердце. Император выдал короткий смешок и поцеловал Чу Ваньнина в макушку. – Давай. Давай вытащим тебя отсюда, – Мо Жань погладил Чу Ваньнина по руке, от чего у последнего пошли мурашки. – Посмотри на себя. Ты замёрз. Чу Ваньнин проглотил свой ответ, он не сводил глаза с высокой сильной спины Мо Жаня, в то время, как тот вёл его обратно во дворец. Не отпуская его руку. _______________________________________________ Доброта Мо Жаня немного нервировала его. Каждое его действие чувствовалось неправильно, слишком сладко и странно. Ему было больно смотреть на него. Чу Ваньнин чувствовал себя слегка пристыженным. Этот Мо Жань знал, как он подвёл его, позволив цветку незаметно прорасти в сердце, и даже после такого никогда не обвинял Чу Ваньнина за ущерб, причинённый его ошибкой. Возможно, Мо Жань и сам чувствовал себя виноватым. В любом случае, к Чу Ваньнину никогда так хорошо не относились. Раньше он никому не нравился. Действия Мо Жаня в прошлом основывались на похоти, усиленной цветком, и поэтому Чу Ваньнин не привык к этому почти незнакомому человеку, который пользовался любой возможностью, чтобы подержать его за руку и целовать в щёки. Самым поразительным было то, что Мо Жань быстро распустил остальных членов своего гарема. Он одним махом сверг Императрицу Сун и Жун Цзю, лишив их титулов и отправив обратно их приданное, прежде чем слуги вынудили их покинуть дворец. Вскоре за ними последовали и остальные. Некоторые вернулись к своим семьям – если они их примут, – в то время как другие побрили головы и стали буддистскими монахинями. Единственной оставшейся наложницей был Чу Ваньнин. Мо Жань хотел даровать ему титул императрицы, но Чу Ваньнин яростно отказывался, свирепо глядя на Мо Жаня каждый раз, как тот дразнил или предлагал ему это. Чу Ваньнин был доволен тем, что когда-нибудь достигнет своего ранга, как это было в его прошлой жизни – Чу-фэй, Достойная Супруга. Он не мог осмелиться стремиться выше этого. Император довольно мрачно воспринимал его отказы, но в конце концов сдался. Он даровал ему титул фэй и открыл Павильон Алого Лотоса. Всё было так же, как и раньше, и всё же... И всё же так по-другому. Сначала Мо Жань был робким. Он спал с Чу Ваньнином в одной кровати, но отказывался делать что-либо больше, чем простые объятия, даже когда Чу Ваньнин чувствовал запах его возбуждения. Он утверждал, что боится причинить боль Чу Ваньнину, что не сможет контролировать себя, если попробует хоть раз. Если Мо Жань просыпался с проблемой ранним утром, он заботился об этом. – Если я трахну тебя, я укушу тебя, – обещал Мо Жань, сверкая зубами. – Поверь мне, Ваньнин. Ты же не хочешь этого, помнишь? Чу Ваньнин проклинал себя за то, что сказал, что им следует немного подождать, прежде чем связывать друг друга. Он не знал, к чему это приведёт. Чу Ваньнин бросил сердитый взгляд на Мо Жаня, пыхтя, когда тот отвернулся. Он полагал, что со стороны Мо Жаня было довольно заботливо вести себя таким образом, чтобы показать, что он больше заботится о Чу Ваньнине, нежели о своём теле, особенно учитывая их общее прошлое, полное желания и боли. Но всё это быстро надоело Чу Ваньнину. Он хотел почувствовать руки Мо Жаня на себе, оттягивающие его волосы и направляющие свой член туда, куда он хотел. Чу Ваньнин облизнул свои губы. Он не мог рассказать о своих желаниях. Они проявлялись только в ночных снах Чу Ваньнина или как мимолётный сон наяву, когда он чувствовал, как руки Мо Жаня обнимают его, размышляя о том, какие они большие и сильные, и как крепко они удерживают его. Месяц спустя он сорвался. – Ты не должен волноваться, если случайно укусишь меня без моего на то согласия. У тебя больше силы воли, чем ты думаешь, – он оглядел Мо Жаня с ног до головы, бросив на него испепеляющий взгляд. – Поэтому не беспокойся об этом. Император подавился своим напитком, проливая его на одежду. Казалось, он был ошеломлён словами Чу Ваньнина. Впрочем, неудивительно. Темой разговора был Сюэ Мэн и его неудавшаяся последняя помолвка, – определённо не их занятия в спальне или их отсутствие. – Ах, Ваньнин, – Мо Жань прогнал слуг свирепым взглядом, прежде схватив полотенце у одного из них, чтобы вытереться насухо. – Это так неожиданно... прямо посреди дня... Казалось, он не мог найти слов. Чу Ваньнин просто сидел рядом, недовольно перекрестив руки. В конце концов Мо Жань наконец пришёл в себя, его взгляд потемнел. – Я не знал, что ты такой смелый. Ты так сильно хочешь этого? Чу Ваньнин заставил себя сохранить спокойное выражение лица, даже если он чувствовал нарастающий жар внизу его живота, осторожно потирая бёдра друг о друга, чтобы создать столь необходимое трение. Как распутно и бесстыдно, упрекнул он себя. Но это не его вина. Мо Жань не оставил ему выбора! Мо Жань положил руку Чу Ваньнину на бедро, с усилием сжимая его. – Хватит. Оу. Возможно, он не настолько сдержан, как он думал. Чу Ваньнин замер, затаив дыхание. Его рука скользнула выше и потёрла выпуклость, вызывая у Чу Ваньнина вздох. – Я дам тебе то, что ты хочешь. Именно там, где любой прохожий мог увидеть, император опустился на колени перед Чу Ваньнином и раздвинул ноги, приподняв ханьфу и пробуя его на вкус. Руки Чу Ваньнина сжались в кулаки в волосах Мо Жаня, сбивая его головной убор. Он откинул голову назад, застонав, когда Мо Жань лизнул его изнутри. Вскоре он заменил язык пальцами, наклонившись и целуя Чу Ваньнина. Чу Ваньнин никогда не привыкнет к своему вкусу на губах Мо Жаня. Так странно, но он становился всё более влажным. Мо Жань помог ему раздеться, не думая о том, где они находятся. – Такой жадный, – упрекнул Мо Жань, облизывая губы. Он усадил Чу Ваньнина на стол и беспрепятственно ввёл два пальца внутрь. – Я уверен, ты сможешь принять всю мою кисть, если только я позволю. Чу Ваньнин захныкал, прикрывая рукой лицо от стыда. Я практически это и делаю, подумал он. Каждый раз, как я принимаю твой узел. Он не смел сказать это вслух. Мо Жань не нуждался в поддержке его эго. Мо Жань быстро и жёстко двигал пальцами, создавая постыдные звуки от шлепков плоти о плоть. Чу Ваньнин чувствовал себя слишком влажным. Жидкость струилась по бёдрам, выделяясь ещё больше, когда он сжимался вокруг пальцев. Ему нужно было больше. – Пожалуйста, Мо Жань, – взныл он и приподнял свои бёдра, стоило Мо Жаню убрать пальцы. Его цяньюаню нравилось, когда он умолял. Казалось, это было его любимое времяпровождение. В их прошлой жизни Тасянь-цзюнь использовал афродизиаки, оставляя Чу Ваньнина связанным с пробкой внутри часами, надеясь, что это сделает Чу Ваньнина более послушным. К счастью, сейчас Мо Жань не был так терпелив. Вместо этого он скользнул своим членом внутрь. Чу Ваньнин почувствовал, как его глаза закатились. Слишком туго, слишком много. Эта сладкое тянущее чувство приносило боль и удовольствие. Неясное, раскалённое добела чувство блаженства. Ах, я бы мог сидеть на нём весь день. Чу Ваньнин обернул свои руки вокруг Мо Жаня, уткнувшись носом в его плечи и ища его запах. Он думал, чтобы держать внутри себя пробку всё время, тогда Чу Ваньнин был бы хорошим кунцзэ, будучи всегда готовым удовлетворить своего цяньюаня. Мо Жань трахал его медленно и глубоко, его темп чувствовался пыткой. Чу Ваньнину пришлось обхватить его ногами за талию, подстёгивая его. – Быстрее, – взмолился он, прикусывая губы. Мо Жань послушался, довольно последовав просьбе Чу Ваньнина. Он пробормотал свою обычную пошлость, оттягивая соски Чу Ваньнина и сплёвывая ему в рот: – Такая хорошая шлюха, – Мо Жань дёрнул его за волосы. Чу Ваньнин застонал, его глаза заслезились. – Твой, – запротестовал он, цепляясь за грудь Мо Жаня. – Я только твой. В глаза Мо Жаня закралась нежность. В ответ он кусал грудь, снова терзая его соски. – Конечно, – согласился он. – Ты только мой. Мой, мой, мой, думал Чу Ваньнин, что-то гордое скребло его сердце. Он терял голову от узла Мо Жаня. Ощущение этих тёплых толчков внутри было слишком сильным. Он чувствовал себя таким полным, переполненным любовью. Он умолял и скулил бесстыдные вещи, вытягивая шею и напрягая голову, оставляя засосы на шее Мо Жаня. Чу Ваньнин даже не мог винить в этом феромоны. Он полностью контролировал всё, что делал, смотря на Мо Жаня со слезами на глазах и дрожащими губами. – Пожалуйста. Он сжался, сжимая узел Мо Жаня и впиваясь зубами в его шею. Чу Ваньнин так сильно хотел обозначить, что это его мужчина. Мо Жань низко застонал и положил руку на затылок Чу Ваньнина, подталкивая к себе. Это было разрешение, в котором тот нуждался. Он впился в шею зубами, навсегда заклеймив Мо Жаня своей меткой. Это было кровавое, грязное дело. Чу Ваньнин ненавидел вкус меди, наполнявший его рот. Его челюсти плотно сжались. Теперь только смерть могла разнять их с Мо Жанем. Как только метка сформировалась, Мо Жань уговорил его отлинуть, называя его красивым, драгоценным и милым. Чу Ваньнин послушно проглотил кровь, поморщившись от горького вкуса. Мо Жань вытер её с его губ и поцеловал его лицо, слизывая несколько оставшихся размазанных пятен. Он потянул Чу Ваньнина на себя, усаживая на свои колени всё ещё с членом внутри. – Я такой счастливчик, – пробормотал он. – Что ты выбрал меня. Чу Ваньнин внезапно смутился. Он глянул на метку, оценивая свою работу. Мо Жань позволил ему эту вольность; было бы правильно, отплати Чу Ваньнин ему тем же. Он повернул к нему шею, оголяя и открывая доступ к ней. Мо Жань резко вдохнул. – Ты уверен? Его рука задрожала, стоило ему коснуться пахучей железы Чу Ваньнина. Чу Ваньнин проглотил ком в горле. – Всегда, Мо Жань. Я всегда выберу тебя. Так выбери же меня. Мо Жань легко усмехнулся, звуча немного странно. Словно не мог поверить. – Если бы только я мог отказать тебе в чём-либо. И он укусил в ответ. Укус был ещё более беспорядочным, чем предыдущий, если это вообще было возможно. Мо Жань радостно стал слизывать кровь, будто собака, которой дали погрызть кость. Мило. Теперь они были связаны. Мо Жань и Чу Ваньнин. Как и должно было быть всегда. _______________________________________________ На следующее утро Ло Сяньсянь предложила ему тот же чай, будто ничего не случилось. Она улыбнулась, когда Чу Ваньнин вопрошающе просмотрел на неё. – Его Величество Император позволяет. Он желает, чтобы комфорт Чу-фэй был превыше всего остального. Что-то перевернулось в груди Чу Ваньнина, знакомая вспышка любви тронула его сердце. Так сладко. Хоть это и было то, из-за чего они поссорились, хоть это и привело его мужа в ярость, он всё равно позволил это. Ради комфорта Чу Ваньнина. Ради его безопасности. Чу Ваньнин уставился на дымящую чашку чая, слегка покачивая её в руках. Он боялся этого так долго. Он не хотел дарить жизнь – не тогда, когда был неуверен в чувствах Мо Жаня, в его благосклонности. Судьба его прошлой жизни въелась в мозг так плотно, о том, что произойдёт, если Мо Жань его отвергнет. И до сих пор– Он встал, перегнувшись через край ступенек и взмахнув рукой– Чу Ваньнин оросил кусты роз. Он был благодарен за этот второй шанс больше, чем когда-либо, этот катарсис, который изменил его отношения с Мо Жанем, привёл к чему-то обнадеживающему. Чу Ваньнин прижал руку к животу. Возможно, со временем они с Мо Жанем смогут держать этого ребёнка на руках. Если этому суждено случиться. Чу Ваньнин больше не будет бороться со своей судьбой. Он будет рад, на этот раз веря, что Мо Жань – Тасянь-цзюнь, его муж, его цяньюань – будет рядом с ним.