Хроники Ильфа и Петрова

В редакции «Гудка», где все притяжение так или иначе концентрировалось вокруг отдела четвертой полосы, читали «Зависть» Ю. Олеши. Стоял поздний майский вечер, и в маленькой комнатке было душно и прокурено несмотря на открытое окно, собрались человек двадцать репортеров из разных отделов газеты. Те, кому нашлось место на стульях, сидели на стульях, кому не нашлось – сидели на столах или просто стояли, прислонившись к стене. В центре стоял Ю.Олеша с рукописью в руках. После того, как «Зависть» решили напечатать, он был горд и счастлив. Ильф стоял у двери, чуть прищурив глаза. «Зависть» Олеши он уже слышал. Дважды. Третий раз, он считал, был бы совершенно излишним. Олеша дышал «Завистью» , но Ильфу было неприятно тонуть в вязком болоте экзистенциальных чувств. После «Зависти» его мутило, по ночам приходило что-то мрачное, темное, тягостное. Гадкое послевкусие чужих чувств. Ильф сразу сказал Олеше, что ему не понравилось, но не прийти на чтения – первые чтения в Гудке - было совершенно невозможно. Особенно, считал Ильф, после того, как Булгаков заявил Олеше что-то вроде «Вещь хороша, я не ожидал, но автор, написавший эту вещь, — негодяй, эгоист, завистник, подлая личност». И вот все собрались, и торжествующий Олеша – сегодня был его день – начал читать: - «По утрам он поет в клозете…». Журналисты Гудка слушали, застыв, ошарашенные талантом Олеши. Ильф стоял, прислонившись к стене и поблескивая стеклами пенсне, и почти физически ощущал липкую темную паутину, налипшую на страницы романа. Голос Олеши был глуховат, но с каждым словом набирал силу и мощь. Вдруг в комнате наметилось шевеление. Ильф обернулся - со стола спрыгнул Женя Петров. На него обернулись. Олеша перестал читать. В его глазах мелькнуло недоумение на грани обиды. Петров не был Булгаковым, великолепным Булгаковым, кому одному прощалось скептическое отношение к «Зависти». - Юра, прости, мне нехорошо, - неловко пробормотал Петров, прижав руку ко рту и выскакивая за дверь. Раздались смешки. - Ну как селедка? – крикнул ему кто-то из верстальщиков. - Дурак! -одернули его, -Погоди, сейчас сам посмотришь! - А в чем, собственно, дело? -спросил Олеша - А, вы не знаете? -ответили ему. – Нам в столовой сегодня всучили селедку второй свежести, остатки. Я обратно отдал, а Петров постеснялся. «И не так уж она воняет, что зря людей обижать». Так и ел. - Второй свежести? – спросил Булгаков. – А что, так бывает? Мне кажется, свежесть, она одна – первая и она же единственная. - Вот придет Женя, спросим, - развеселился Олеша. – Кстати, что-то его долго нет. - Схожу посмотрю, - решил Ильф. – Юра, вы читайте, нас не ждите, я уже слышал «Зависть» дважды. А то мало ли. Снова раздались смешки. Ильф вышел, притворил за собой дверь и отправился на поиски Жени Петрова. Тот обнаружился в уборной – бледно-зеленый, встрепанный, как больной воробей, он умывался ледяной водой (за неимением какой-то другой). - Юра очень расстроился? – спросил он виновато. - Из-за того, что вас тошнит от его романа? – тонко улыбнулся Ильф. – Не берите в голову, Женя, если он из-за чего-то и расстроился, то только из-за того, что вы не умеете выбирать селедку! - Вы меня успокоили, - устало ответил Петров, дрожащей рукой закручивая кран. – По правде говоря, в Одессе я ел и не такое. И, знаете, я подумал, только пообещайте, что не будете смеяться… - Не могу! – открестился Ильф. – Честь четвертой полосы не позволит. - Ну ладно, тогда смейтесь. Я подумал, что в голодные годы, лет десять назад, за эту селедку была бы настоящая драка, а сейчас мы привыкли к комфорту, как самые настоящие мещане. Селедка нам старая, суп – жидкий, спим на матрасах… - Ну, если из моей комнаты выкинуть матрас, - развеселился Ильф, - там, во-первых, почти ничего и не останется, а чтобы спать, придется опять стелить на пол «Гудок», в котором я и печатаюсь… - А это уже пахнет манией величия, - закончил Петров. - Верно! – улыбнулся Ильф. – Нет, Женя, вы абсолютно правы, но вы забыли, что плохую селедку нужно запивать водкой, тогда вы избежите подобных конфузов. - Ну, знаете, тогда меня просто вышвырнут из Гудка, - развеселился Женя. – Представляете, что напишет пьяный правщик Петров? Ильф представил, и они с Петровым одновременно рассмеялись. - Нет, знаете, я честно держался, - сказал Петров, отсмеявшись. – Но когда Юра стал читать про клозеты и кишки… - Это вы еще мало слушали, - неожиданно для себя сказал Ильф. – Там дальше и хуже есть. Как вам «бархатистый пах»?.. Шатры подмышек?.. - Чьи? – растерялся Петров. - Одной масштабной вдовы, - ответил Ильф. -Ну что, вам лучше? Может, пойдете домой?.. Петров отказался, и они вернулись к Олеше. Их возвращение вызвало гору шуток. Вещь была небольшой, Олеша читал быстро. Обе части они одолели в два дня. Весь следующий день счастливый Олеша принимал похвалы. Он блистал, как Маяковский. Работы было много. Ильфу дали стопку карикатур, к каждой нужно было придумать подпись, и он несколько часов сидел над ними, не поднимая головы и не принимая участия в ежедневных баталиях отдела четвертой полосы, пока его не окликнули по имени: - Илья Арнольдович, чтоб тебя! Это же просто неприлично! Ильф поправил пенсне и осведомился: - Подробности, Юра, мне нужны подробности! - Вы, Иля, коварно смущаете умы молодых сотрудников редакции своей субъективной оценкой! – веселился Олеша. – Наш дорогой Женя только что заявил, - он махнул рукой в сторону, где, прислонившись к стене, стоял по-мальчишески взъерошенный Петров, - что – внимание! – каждое предложение в моей «Зависти» гениально, но все вместе – кошмар редкостный, и печатать меня надо кусками, чтобы читатель не повесился от тоски! Ну, и на что же это похоже? Не вы ли мне заявили третьего дня…. - Юра, клянусь! – замахал руками Ильф. – Моя оценка осталась при мне! И молодое поколение само в состоянии прочитать… - А еще он сказал, что не может заснуть второй день! А вы только утром изволили жаловаться, что из-за «Зависти»… Петров не выдержал и расхохотался. Ильф развел руками: - Ну что поделать, если ваш роман, как секретное оружие, вызывает бессонницу, нервные срывы и обмороки? - Придется изъять тираж «Красной нови», - злодейским шепотом вставил Булгаков. Повеселившись, журналисты вернулись к работе. После работы Ильф потащил Булгакова прогуляться. Они обсуждали «Зависть», сложную метафору погибающего века и призрак «Офелии». В дверях редакции они едва не столкнулись с двумя правщиками . - Товарищи, присоединяйтесь к нашему высоколитературному диспуту, - позвал их Ильф. Булгаков поморщился – прогулка более чем вдвоем казалась ему морально обременительной. Откуда-то выскочил Женя Петров и тоже присоединился, никого не спрашивая. Булгаков тут же переключился на него – он ему очень симпатизировал. Ильф с большим удовольствием слушал их беседу, периодически вставляя пару слов. Правщики как-то сами собой отстали, махнув на прощание и нырнув в какую-то подворотню, когда Ильф, вроде бы в процессе обсуждения темы «а нужен ли богатый язык в нехудожественной литературе», по памяти пересказывал морское сражение, вычитанное в одной из любимых книг. - Ага! – весело закричал Олеша, нагоняя их быстрым шагом. – Спелись! Идемте, идемте, - он потащил всех троих в гудковскую столовую. Они сидели вчетвером час или полтора, потом Булгаков попрощался и убежал, и еще где-то спустя пару часов они уже тащили пьяного и счастливого Олешу в гудковское общежитие. Ильф по обыкновению почти не пил, Петров залпом опрокинул две стопки водки, заявил, что он уже совершенно пьян и в качестве доказательства спел куплет из «Интернационала». Олеша, который был не дурак выпить, за вечер допил оставшиеся две трети графина, начал приставать к другим столикам, и Ильф с Петровым вытащили его на улицу. - Иля, дружище! – говорил Олеша. – Ты мой друг, и ты гений, и это чистая правда! Когда-нибудь ты напишешь гениальный роман, или даже два! И я гений! Нам, гениям, надо держаться на расстоянии! - От кого? – пропыхтел Женя, которого без спросу нагрузили Олешей, и на которого приходилась большая часть Олешиной массы. - От тебя! От меня! От всех! Гений должен быть одиноким, непонятым и несчастным! Гений должен страдать! - Я, может, уже страдаю, - заметил Ильф, когда Олеша принялся клониться на его сторону. – Особенно, когда вы, Юра, наступаете мне на ногу. - Бросьте меня! – потребовал Олеша, - Оставьте! Положите в лужу! - Оставьте, батенька! – добродушно возмутился Петров, - да где мы лужу-то найдем! - Вы, Женечка, зря смеетесь! Вы, Женя, не гений! Вы, может быть, хороши у себя в отделе, вы хороший журналист, вы добрый, искренний человек, но вы не гений! Вот вы сейчас тащите пьяного, тащите и знаете, что вам не остаться в истории! Хотите, можете дать мне в ухо, но вы не дадите! Вы для этого слишком порядочны! В вашей семье весь талант ушел вашему брату, Вале Катаеву, а вам, Женя, досталась вся честность и порядочность! Петров, продолжая тащить Олешу, задрал лицо к дымному московскому небу и философски вопросил: - Нет, я что-то не понял, то ли вы меня обозвали бездарностью, то ли моего брата – мерзавцем… Глядя на него, Ильф вдруг начал смеяться, да так, что едва не уронил пенсне, а потом они едва не уронили Юру. - Терпите, Женя, вон уже общежитие, - сказал он Петрову, отсмеявшись. - Сюда бы Мишу, и мы бы чудно развлеклись, как тогда в редакции… Петров имел в виду, когда Юра пришел на работу навеселе, его поставили на стол и они с Булгаковым устроили веселую стихотворную дуэль. - Миша! - страстно сказал Олеша, - Вот еще один гений, я на него равняюсь. Гений, морфинист и мерзавец! Он давно вырос из нас, журналистов. Он тоже одинок и непонят, как и я. Мы могли быть друзьями… о, дверь, куда это мы пришли… - Домой, Юра, - сказал Ильф. - Женя, спасибо за помощь, я его уже сам уложу. Олеша уплывал, и Ильфу хотелось быстрее отделаться от Петрова, чтобы тот поменьше наблюдал пьяную звезду четвертой полосы. - Не за что. Но погодите прощаться, давайте сначала дотащим его до комнаты, - с веселой непреклонностью ответил Петров. - Давайте так: я буду тащить, а вы переругивайтесь с соседями. Олеша же гнул свою нетрезвую линию. - С тобой, Иля, мы тоже могли быть друзьями. Ты очень хороший человек, правда, правда. Но у гениев не бывает друзей. Поэтому мы должны держаться на расстоянии. Скажи-ка, что было бы, будь у Кавалерова друг? Да ничего, ничего бы не было. Романа бы не было! Ты, Иля, не друг, ты сосед, ты приятель. Ты, Женя, тоже приятель. Мы все друг другу приятели. - Какая разница, Юра, - отмахнулся Ильф, - вот лестница, поднимайтесь! Женя! Держите его, он сейчас свалится! - Нет, Иля, есть разница, - Олеша схватился за перила. - Вот уже сколько лет мы приятели, но все это время я держу вас на расстоянии. Мы же гении, помните? Душа должна страдать. Душа должна томиться от одиночества. Тогда писатель будет писать. Вот Женя, такой забавный, такой хороший, такой пустой и никчемный, что он сделает, когда ему плохо? Разве он станет писать? Нет, он пойдет к брату, пойдет к кому-нибудь из своих таких же пустых друзей, на худой конец, пойдет в рюмочную. А Миша Булгаков пойдет писать. И я тоже пойду писать, потому, что у меня нет друзей. Есть только Валя Катаев, но он не друг, а враг, вывернутый наизнанку. - Дурак вы, Юра, - не выдержал Ильф. Его душила неловкость. Радовало лишь то, что когда они добрались до комнаты Олеши, Петров, известный своей вспыльчивостью, ушел к коменданту за ключами и не видел всей безобразной сцены. Зато, учитывая акустику в общежитии, сцену прекрасно слышали все жильцы. – Завтра же станете извиняться, я знаю… - Не верите, Иля? Не верите? Ах, эта милая привычка называть всех на «вы»… Ну, сейчас я тебе докажу. Ты прочитал эту книгу про морские сражения и неделю ходил, восхищался. И всю неделю я одергивал тебя тем, что мне это не интересно. Ты думаешь, это и вправду не интересно? А почему тогда Женя бежал за тобой, как щенок? И вот, ты делишься с Женей своим восторгом, а он и рад тебя послушать, вот только что ты теперь выплеснешь на бумагу? Твои сокровенные мысли и чувства рвались на бумагу, а ты отдал их вот этой довольной роже, которая лезет по лестнице с ключом в кулаке. Посмотрим, что ты напишешь в дневнике. Знаешь, я иногда их читаю, когда ты не видишь. Три месяца назад, вот: « Встал рано, гулял. Не понимаю, почему мне так одиноко. Все же хорошо». Ильф молча взял ключ у Петрова и отвернулся. Ему стало ужасно неловко. Ощущение неловкости усиливалось из-за того, что тонкие стены в общежитии и громкие возгласы нетрезвого Олеши стали достоянием общественности. Пока общественность недовольно шуршала за дверями и молча прислушивалась, но из-за пары дверей уже доносилось недовольное ворчание. - Я помню, что в тот день вы проснулись ужасно рано, часов в пять. Я слышал, как вы ходили. Потом вы подошли к моей постели, думали позвать меня гулять, но не решились будить. Я знаю, что вы так встаете два-три раза в год, пройдетесь по умытой росой Москве и садитесь писать. И я всегда притворяюсь спящим. У Кавалерова могут быть приятели, но друга, с которым он будет гулять в пять утра, быть не может. И знаете что? Когда-нибудь, Иля, лет через двадцать, когда мы оба станем известны и знамениты, вы скажите мне «спасибо»… - Юра, вы просто свинья! – не выдержал Ильф. – Женя, дайте ключ, у вас руки дрожат. Не берите в голову, это просто бред пьяного. Они ввалились в комнату Олеши. Было холодно. Ильф принялся искать, куда Юра засунул одеяло. Олеша бормотал что-то бессвязное о славе и одиночестве непризнанного гения. Петров молчал, его губы были плотно сжаты. Ему, очевидно, было почти так же неприятно, как и самому Ильфу. Они неловко простились. Петров ушел. Ильф убедился, что Олеша спит, и во втором часу ночи ушел к себе на матрас. Спал он плохо. Беспокоила не то размолвка с Олешей, не то еще что. На душе было смутно. Он чувствовал, что ему будет непросто общаться с Юрой после того, как тот швырялся цитатами из его записных книжек (полноценного дневника Ильф не вел), и еще – с Женей Петровым, которому наверняка было неприятно и гадко стать свидетелем размолвки друзей. Проснулся он рано, в шестом часу. Позавтракать он решил в редакции, чтобы не столкнуться с Олешей (хотя он знал, что тот может прийти на работу в обед). Комендантша в общежитии еще спала. Ильф закутался в пальто и спустился по лестнице. Солнце уже вставало, дворик перед общежитием был умыт росой. На узкой деревянной скамейке спал какой-то бездомный, накрытый пальто. Пальто показалось Ильфу знакомым. Он протер пенсне и присел на скамейку рядом со спящим, разглядывая его. Вблизи он легко узнал Женю Петрова. Тот лежал, съежившись от холода, и ровно дышал. Ильф сидел рядом с ним больше часа. Просто сидел и быстрыми штрихами рисовал в записной книжке, которую почти всегда брал с собой. Он рисовал парусники и эсминцы посреди водной глади – вдумчиво прорисовывая каждую деталь. Вот народ в общежитии стал просыпаться , вышли гулять мамочки с детьми, кто-то гулял с собакой, и ее звонкий лай разносился по двору. Дыхание Жени сбилось, он сел и протер глаза. Увидел Ильфа и, смущенно улыбнувшись, протянул руку: - Извините меня. Ильф засмеялся. Заспанная физиономия Жени, его рука, его извинения – не за то, что он сделал что-то плохое, просто за то, что стал свидетелем чего-то глубоко личного - и от дурного настроения не осталось и следа. - Что мы сидим, пойдемте выпьем кофе! – Ильф вскочил. – Как вы будете работать, у вас глаза не открываются! Петров кое-как встал со скамейки, помянув попутно подпол в доме какой-то вдовы, и заявил, что кофе, конечно, не помешает, и что перед этим он хотел: 1) Извиниться перед Ильфом; 2) Дать в морду Олеше. - Из- за этого вы… - Просто есть вещи, которые я не собираюсь терпеть, - заявил Петров. – Я знаю, что он ваш друг и друг моего брата, но сначала я дам ему в морду, а потом вы его простите. Ильф снова засмеялся и предложил из-за отсутствия главного фигуранта перенести этот замечательный план часов на восемь. Женя согласился. День прошел как обычно, с той лишь разницей, что в десять пришел помятый Олеша. На Ильфа он старался не смотреть, поэтому тот подошел первый и дружески протянул руку. В обед он куда-то исчез, потом вернулся. Вечером, сидя на матрасе у Ильфа, он рассказывал: - Женя сказал, что хотел дать мне в морду за вчерашнее. Обещал сделать это как только я напьюсь, мотивировал тем, что Олеша и пьяный Олеша -это два разных человека, и претензии у него ко второму. Ильф сидел ближе к стене, с книгой в руках: - Очень своеобразный человек, - согласился он. – Очень. И, знаете, Юра, он младше меня на пять лет, но на некоторые вещи смотрит совершенно как я. Например, на вашу «Зависть», да-да! И он рассмеялся.