Мириады звёзд в твоих глазах

Она молчит, как слепой котёнок тычется в мои губы, выпрашивая долгожданный поцелуй. Когда не получает, целует сама, но получается сухо и зажато — сейчас я точно не в силах ей ответить. Пытается задобрить объятием, но я лишь неловко прижимаю руки к её тощей спине и продолжаю молчать, дожидаясь, когда она наконец заговорит. И она начинает. Неуклюже отстраняется, вытирая слёзы, дёргая себя за край футболки, и, наконец, рассказывает, а я чувствую какое-то умиротворённое облегчение от этих разговоров. С нас спадают оковы. Прерываю её поощрительным поцелуем в уголок губ. Тянется за ещё одним, наверное, она думает, что можно уже и закончить, но я снова отстраняюсь в ожидании продолжения. Раз уж начали, пойдем до конца. Я настолько хорошо знаю её, что череп как будто прозрачный. О! Кажется, даже вижу, как буквы складываются в слова и в осторожно подобранные предложения под слоем невидимой кости. Они нежными пушинками слетают с её рта. Хочется и целовать губы человека, творившего чудо, и слушать, слушать, слушать… Я выбираю бесконечно слушать. И гладить её руки. Не глядя, я могла точно сказать, где находятся все шрамы на её коже в мраморных прожилках. Назвать каждый порез и ожог, каждый выступающий капилляр или венку. Особенно — на руках. Перевожу взгляд с пальцев на нечеткий контур губ. Перебарываю себя, выбираю, чего хочется сильнее — слушать то, что было важно для неё и с таким трудом сказано. Она старается для меня — ищет красивые правильные слова и находит. Должна же и я что-то для неё сделать — хотя бы то, что в моих силах. Она говорит долго, сбивается, поправляет себя, и, кажется, что это будет длиться вечно, но я, смирившись, терпеливо жду. Замолкает так же резко, как начала, и даже не знаю что это: кара небесная или же снисхождение. Я готова выслушивать всё, что приходит в её невероятную голову, но в ней так много и так часто что-то появляется — невозможно. Физически нереально такое вынести, и, если бы можно было, я сделала бы эти наши односторонние разговоры самой страшной пыткой. Несмотря на это, каждый раз после её монологов, я чувствую себя обновлённой. Потому что она счастлива, а это — намного важнее моих неудобств. Тем более, таких незначительных. Она молчит, смотрит в глаза своими черными маленькими галактиками. И в такие моменты мне хочется обнимать её бесконечно долго, пока сама Вселенная не схлопнется, стирать слёзы с щёк, которые снова побежали бурными реками, хочется быть рядом до скончания времён. И любить. Как никого до неё не любила. Я обнимаю её за плечи, она обхватывает меня за талию и утыкается мокрым лицом в плечо. Дышит шумно рядом с ухом, вдыхает запах волос, я — её запах. И ближе нас сейчас никого нет, даже если объехать весь мир и заглянуть в каждый его тёмный уголок. И это точно лучшее чувство, которое я, наверное, испытываю в последний раз. Только потому, что никто другой не сможет подарить мне ощущений, даже приблизительно похожих на эти. Наверное. По крайней мере, так кажется сейчас. Она тоже понимает это, видимо. До последнего не хочет отпускать. Даже, когда уже пора. Всё подождёт. Сейчас мы на своей планете, до нас никто не доберётся… Мелодия звонка вырывает из транса. Оказывается, мы разъясняемся уже больше часа. А её ждут. Слова, которые я говорю, отдаются в горле болью и давят на грудь. — Иди. Надеюсь, когда-нибудь увидимся. И она уходит. Мы не прощаемся, хотя обе знаем — никогда больше. Но вслух ничего не говорим, оставляя друг для друга смутные надежды.