Где-то далеко

— Что? — Ральф прищурился, пытаясь рассмотреть Стервятника в рыжем отблеске уличного фонаря, единственного освещения, кроме света, пробивавшегося из-под двери в ванную. Стервятник теребил растянутый рукав свитера; тот сполз с плеча, оголяя бледные кости, и оттого наползал на пальцы, скрывая их почти целиком. Стервятник прислонился голым плечом к дверному косяку и как будто боролся с собой, заставляя поднять на Ральфа взгляд. — Не уходи, — попросил он наконец, заглядывая в глаза. Ральф вздохнул. — Опять? — он не злился, не было ни раздражения, ни даже чувства усталости, просто это обыденное — опять. Стервятник не ответил. — У меня смена, уже слишком поздно просить кого-то меня подменить. Ральф стоял в коридоре в куртке и вообще-то через полчаса должен был быть на месте, чтобы принять пост у дневной смены. Стервятник будто сжался от его слов, и Ральф знал почему. Стервятник понимал, что ему нужно идти на работу, потому что паршивой пенсии по инвалидности им двоим не шибко-то хватало. Он понимал и поэтому чувствовал себя виноватым и беспомощным. Если Ральф уйдёт до утра, Птица будет выть в ванной всю ночь, свернувшись на коврике и считая минуты до его возвращения. А Ральф будет сидеть в холодной будке под гудение обогревателя и дёргаться ничуть не меньше. Он знал, знал, когда забирал с собой Стервятника, что тому будет непросто прижиться в мире, что они холодно звали Наружностью, но что настолько, Ральф не рассчитывал. Стервятник захотел уйти с ним сам, Ральфу даже не пришлось убеждать, и Птица правда старался и довольно долго держался молодцом, но его проклятая тревожность протекала сквозь наспех приделанные заплаты, и их сорвало. Ральфа не пугали панические атаки, они были не такие уж серьёзные и на самом деле даже длились недолго. А если Ральф был рядом, Птица успокаивался быстро. Но Стервятник видел это иначе, Ральф готов был поклясться — того выворачивает наружу, когда необъяснимый страх прокрадывается под кожу. И больше всего Стервятник боялся, что Ральф исчезнет. Бросит его, уйдёт и не вернётся, умрёт или окажется просто его бредом и фантазией. Чаще им везло, и приступы не выпадали на ночи, когда Ральф уходил на смену — он работал два через два, исключительно по ночам, и Птица привык — но если не складывалось, то всё летело к чертям. Ральф даже размышлял в такие моменты, не запереть ли шкафчик с лекарствами, чтобы Птица в попытке успокоиться не перебрал. Кому из них было страшнее в такие ночи — тот ещё вопрос. Стервятник дрожал, словно ему было холодно, несмотря на свитер. — Одевайся, — велел вдруг Ральф. — Что? — не понял Стервятник. — Одевайся, говорю. Потеплее. Стервятник моргнул и скрылся в комнате, скрипнула дверка шкафа. Через пять минут они шагали молча по тёмной улице, и Стервятник насмерть вцепился в Ральфа своей горячей ладонью. Ральф чувствовал, что его уже не трясло, и по-хорошему Стервятнику сейчас как раз бы лечь спать — уснёт и не заметит — но уже было поздно. — Постой здесь, — Ральф отвёл его за локоть в тень облезлых кустов, растущих вдоль ячеистого ржавого забора ярко освещённой автомобильной стоянки. Он глянул на Стервятника, стянул с себя шарф и намотал его на длинную шею, сминая растрёпанные волосы. Стервятник всё время ходил без шарфа, с расстёгнутой на горле курткой, и Ральфа пробирало холодом от одного этого зрелища. Когда охранники дневной смены ушли и Ральф остался в будке один, он вышел, чтобы закрыть ворота, и позвал Стервятника. Тот выглянул из-за кустов и неуверенно поплёлся к нему, шарф был размотан. — Ты уверен, что это нормально? — тихим голосом уточнил Стервятник, озираясь и боясь, что их кто-то услышит, хотя вокруг не было никого, кроме пары стояночных псов. — Я, конечно, не должен никого водить, — отозвался Ральф, — но никто и не узнает. Он пропустил Стервятника вперёд в будку, и тот замер на пороге, озираясь. Тут было, конечно, теснее, чем в их общажной комнате, но зато теплее из-за раскочегаренного обогревателя; осень всего лишь раз обрадовала первым снегом и старого агрегата вполне ещё хватало. В дальнем углу стоял крохотный диванчик, на котором даже коротышка не смог бы улечься нормально, рядом к нему притиснулся стол, заваленный бумагами, потрёпанными кроссвордами и крошками печенья, в углу стола стоял чайник. — Садись, — сказал Ральф, снимая куртку и вешая её на крючок у двери. Стервятник по его примеру тоже стянул куртку и уселся на диванчик. Ральф нервно зачесал волосы назад, избегая смотреть на него, и включил зачем-то чайник. Ему было странно неловко, будто он привел Птицу на первое свидание в свою замызганную сторожку, выпячивая жизнь самой неприглядной стороной. Но Стервятник тихо улыбался. Они не разговаривали почти, перекинулись парой фраз, Ральф устроился на стуле, поролоновое нутро которого лезло из-под потрескавшегося дермантина, глупо таращась в кроссворд. Даже радио не включил. Стервятник сидел на диванчике тихо; спустя полчаса скинул ботинки и забрался на него с ногами, уставился в небольшое окно с серой от грязи занавеской и рассматривал чужие уснувшие машины. — Курить будешь? — спросил вдруг Ральф, и Птица вздрогнул. Показалось, что прошло несколько часов в этом кисельном забытье. Стервятник зашевелился на своём насесте и потянулся за курткой, но Ральф его остановил: — Можно не выходить, — сказал он, прикуривая и открывая крохотное окошко, через которое он общался с клиентами. Он протянул Стервятнику пачку, но тот вместо того, чтобы взять её, поднялся со своего места и, не обуваясь, поковылял к Ральфу — идти было два шага. Он аккуратно вытащил его сигарету изо рта, уселся к нему на колени и только тогда сделал затяжку. Ральф уткнулся носом в тёплый затылок и пытался распознать среди пыльной вони обогревателя и старых заношенных курток, сваленных в углу, запах шампуня. Стервятник мыл голову позавчера, и волосы уже давно не пахли мятой и розмарином, но Ральфу всё равно стало как-то очень спокойно. Он чувствовал — Стервятнику тоже было хорошо. Где-то далеко в ночи лаяли собаки и проезжали редкие машины почти вымершего спального района, под самым окном трещал почему-то не замёрзший ещё сверчок. — Я люблю тебя, — пробормотал Ральф в перепутанные волосы.