Проклятая бухта

      Шум, пускай и отдаленной от остальных домов, таверны оглушает, неприятно, но вполне привычно, бьет по ушам, сбивает с мыслей. Святогор пробирается между пьяных потных тел, от запаха резкого, мускусного и хмельного не морщится даже, адаптировавшись за столько лет долгих плаваний. Где-то в гоготе из смеха и голосов звучит приятная мелодия, клавишная, задорная, подстегивающая пьющих завсегдатаев и смущенных новичков. Атмосфера всеобщего веселья разжигает жажду выпить чего-то крепкого, влиться в общий поток безумия, отдаться судьбе и празднеству, но старый пират отбрасывает эти мысли сразу же, стоит глазу зацепиться за знакомый и родной образ.       Василиса явно успела заскучать, опрокидывая в себя горячительное прямо из бутылки, морща свой очаровательный острый носик, сдувая лезшую в глаза челку и отбрасывая длинную светлую косу за спину. Красивая, словно морок, прелестная, сильная, чарующая. Встретив девушку впервые, Святогор сразу понял, что пропал. Был готов отдать за улыбку этих пухлых губ все свои дублоны, корабль, но не честь, не гордость, чем и впечатлил несносную красавицу. Такую же горделивую и смелую, отчаянную. Свела с ума, сердце горячее вырвав из груди, себе забрав, в плен своих стертых от сражений, но все еще нежных рук. - О, прекрасная, - опускается за потрепанный временем стол грузно, скрипя под собой скамьёй, - только ты и способна очи мои усладить, и жизнь готов отдать, лишь бы видеть твой лик каждый выделенный мне судьбою день.       Девушка смеется, хохотом заливается звонким, заразительным. Святогор смущается, теряется немного, но блеск чувств взаимных его в себя приводит, надежду слепую дает. Василиса руки тянет свои, бутылку в сторону отставляет, хватает его за запястья, гладит, и ласка почти обжигает, будоражит. - А ты, птичка моя певчая, снова так красноречив, - скалится в улыбке, тянется, дурманя рассудок лишь переливами голоса своего, - я уже и позабыть успела, как можешь ты усладить меня ртом своим.       Пират и сам смехом разражается, громким, потрясающим стены несчастной таверны. Ох и хороша чертовка, ох и нагла. Дерзость будоражит, подстегивает, и, вырвав лишь одну руку из крепкой хватки, хватается за бутылку с ромом, сам прикладывается к горлышку, пьет жадно, не смущаясь ничуть крепости напитка. Горчит, жжет на языке, но сладость губ, касавшихся темного стекла до него, опьяняет все же сильнее. - Васенька, ну что же ты творишь со мной, - облизывается, щелкает пальцами мелькающей дочери хозяина таверны, ждет терпеливо, как проберется к ним в толпе девушка, - еще рому и мяса, да побольше, милая, знаешь ведь, как надо. - Конечно, - устало кивает девушка, вновь меж тел посетителей исчезает, оставляя пару наедине. - Ну, Васенька, поведай мне, как ты, - смотрит внимательно, за каждую новую ссадину на лице или руках цепляется, на груди, едва виднеющейся из-под рубашки, - сколько сражений было у тебя, не пострадала ли?       Калинина фыркает, шлепает по руке легонько, но возмущенно. Как мог этот неотесанный подумать только, что может в бою она пострадать, с её-то умениями и силой поистине мужской, не девичьей? Дурак, да и только. - Да кто на свете этом сможет меня клинком коснуться? – подбородок задирает, жмурится, уголок губ приподнимает. - Не родился еще тот, кто сможет меня в бою одолеть. - Не глупи, милая, - качает головой Святогор, хмурится, - гордыня не одного пирата сгубила, взять хоть Петра…       От упоминания былого капитана Калинина вздрагивает, напрягается. Помнит еще мужчину, кто бравадой своей каждого в дрожь и бегство обращал. Сильный был, смелый, дурной, с нравом тяжелым. Как только смог сына такого вырастить – загадка. Но в свои года ведь Сашенька многого добился, капитаном стал, место его заняв, уважение всей команды заслужив доблестью своей. Никто и поверить не мог, а некоторые и по сей день не могут, что погиб Петр, не вернется на остров, сгинув в плавании. Непобедимым казался, умным и сильным. Ходили слухи даже, что захватил однажды капитан корабль совсем без оружия, голыми руками удавив сопротивляющихся моряков. Василиса хорошо знала силу кулаков его, оттого и сама ничуть в сказках не сомневалась, за истину их принимая. - Не хочу сейчас говорить о нем, - отвлекается, когда на стол тарелка с мясом запечённым опускается, большая, переполненная, и еще две бутылки горячительного, - острову не хватает его больше, чем когда-либо. - Согласен с тобой, - кивает Святогор, за ножку куриную хватается, зубами вгрызаясь, - глава совета все еще не избран окончательно, а двоевластие погубит нас всех. - Они все еще не могут поделить власть? – выгибает тонкую светлую бровь девушка, отщипывая хрустящую корочку с ребер, закусывая, - для меня очевидно, что Александр достоин этого звания куда больше Михаила, его рассудок холоден и трезв, он умнее и рассудительнее. - Я пускай и думаю так же, но не могу не заметить, что Михаил старше, опытнее, больше в морях побывал и сражений пережил. - Михаил безрассудный кретин и гнилой человек, Свят, - фыркает Василиса, глаза закатывает, - он нас только к дьяволу морскому отвести может, а не к славе и богатствам.       Святогор задумывается, обгладывая кость и пачкая губы и руки в жире. С одной стороны, ведь права Калинина, Михаил, несмотря на возраст и опыт, все еще оставался сорвиголовой, чересчур отчаянным и совсем без царя в голове. Кодекс он, конечно, чтил, как и все пираты, прекрасно зная о последствиях его нарушения, однако его конфликты с короной наводили опасность над всеми ними. - Решение об избрании нового главенствующего капитана все еще за советом, - вздыхает Волхов, отбрасывая в сторону объедки, прикладываясь к бутылке, - не нам решать, кто будет вести нас, ведь мы уже доверились своим капитанам, отдав власть в их руки.       Калинина щурит глаза, отправляя в рот еще один кусочек мяса. - Совет уже закончил собрание? - Должны были, нынче засиделись что-то, - хмыкает Святогор, - надеюсь, что наши капитаны не поубивали там друг друга.       Конфликт между Александром и Михаилом был частой темой для обсуждений на всем острове. Каждая плешивая псина считала своим долгом перемыть кости этим двум, рассуждая, кого хотела бы видеть во главе острова. К несчастью для всех жителей, оба не собирались уступать власть друг другу и прогибаться друг под друга. Романов считал себя достойным по праву крови, ведь Петр растил его как своего наследника, но Московский утверждал, что на губах юноши еще молоко не обсохло, чтобы получить данное место. Разборки затягивались, внося смуту во все управление.       Василиса хмурится, задумывается. Волхов видел её внутренние терзания, понимая все и без слов. Сказать хочет что-то важное, ценное, но ведь не может так просто. Против правил, против кодекса, смертельно опасное занятие. - Он хочет выйти раньше Александра, - шепчет так тихо, что едва различимо даже для Святогора во всем этом стоящем гуле из голосов, - говорил, что заберет дневники Петра и пойдет что-то искать первее Романова.       Пират хмурит густые брови, бороду густую трогает свою, за волоски дергает. Ежели Михаил действительно решил что-то сделать, то скорее всего сделает. Человек слова, упертый, наглый. Что бы это ни было, а ежели он готов сорваться в море через такое короткое время, значит, вопрос серьезный. Хочет опередить Александра в чем-то очень важном, не заботясь о количестве припасов и отдыхе подчиненных. Дело дурно пахло, хуже взбухших трупов на поверхности соленой воды. - Молчи, Васенька, молчи, - качает головой, но информацию в голове держит крепко, знает, что пригодится, - если узнает кто, о чем ты сейчас мне говорила, убьют же.       Калинина фыркает, улыбается как-то невесело совсем, печально. Знает же, что за предательство по кодексу положено, но не боится совсем. Если и отдать жизнь, то лишь прищучив этого черта, что жизнь ей отравлял, с любимым разлучал одним лишь своим существованием. Тут не до страха, ведь задета её личная честь. - Плевать. - Не хочу видеть пустоту в твоих глазах, Вася, - ловит грязными от жира руками девичьи ладошки, сжимает осторожно и ласково, - не переживу, если погубишь себя. - Не думай, что избавишься от меня так скоро, - смеется, пальцы переплетает, в жесте интимном таком, личном. Святогор улыбки не таит, но внутренний страх не отпускает, подкрепляется. Должен поговорить с Александром как можно раньше, поймать его до того, как тот опять скроется в доме Екатерины, позабыв обо всех своих обязанностях. - Прости меня, моя дева прекрасная, - целует оцарапанные костяшки пальцев, сжимает руку в отчаянном жесте, - я должен поймать капитана прежде, чем мы на сегодня окончательно его потеряем, а после буду ждать тебя на нашем месте. - Иди, дурак, - улыбается девушка, по щеке небрежно и ласково треплет, - я буду там, когда луна взойдет.       Волхов кивает, поднимается со своего места торопливо, едва ли не опрокидывая скамью. Пробирается сквозь безликую толпу, выныривает из таверны на свежий соленый воздух, вдыхая полной грудью. В голове туман хмельной, но еще не столь густой, чтоб с ног валиться. Походка твердая, уверенная, и мыслей, где искать своего капитана, совсем нет. Успеет ли он подкараулить его возле дома? Или же бежать к Екатерине сразу, которая наверняка знает, где жениха своего ожидать стоит? Святогор мнется, решает все же подождать возле дома Романова, ведь надежнее так, да и разговор совсем не для чужих ушей. - Потерялся? – голос юнца совсем, из мыслей выдергивает резко, неприятно. Волхов скалится, оборачиваясь и впиваясь взглядом в мальчика, едва ли до груди ему ростом достающего. Молодой совсем, глупый, а уже нахал несусветный. - Иди своей дорогой, Данилушка, - улыбается недружелюбно совсем, - да на глаза мне не попадайся. - Чего это? – хорохорится, грудь выпячивает, старше казаться пытается, чем есть, в его тринадцать-то лет, - ты хоть знаешь, с кем разговариваешь?       Святогор смачно сплевывает прямо под ноги зарвавшемуся юноше, скалится то ли злобно, то ли добродушно, не разобрать из-за густой бороды и старческого прищура, смешок давит. Забавный ведь мальчишка, глупый, своенравный и заносчивый. Таких ломать надо, да только Александр не оценит, опять будет долго и муторно отчитывать за драки. Да и бить ребенка – ниже достоинства самого Волхова. Не так его воспитывали, не так учили. - Знаю, - хмыкает старый пират, мундир распахнутый поправляет, отталкивает стоявшего на дороге перед ним Московского, - папка твой тебе больно много разрешает, а стоило бы выпороть. - Мой отец узнает о том, что ты… - Уже боюсь, - хохочет Святогор, широким шагом удаляясь от места столкновения, да, к своему большому сожалению, слыша, как торопливо за ним поспевает мальчик.       Вот чего привязался? Ответа не было. Горделивый был юноша, кровью горячий, да глупый еще совсем. Вырастет – явно по стопам отца своего пойдет, что так по глупости в его же возрасте девке шестнадцатилетней из местного борделя сына заделал да слинял после, признав родство лишь тогда, когда мальчугану стукнуло девять лет. Мать одна растила, да не справилась с воспитанием. Зато любимый папочка, за все свои грехи и полное отсутствие в жизни сына, пока он совсем ребенком еще был, свой бордель отдал ему в полное распоряжение. Теперь пигалицами этими командовал сопляк, золотые монеты в карман прятал, бренча мешком при ходьбе. Еще бы заносчивым не стал, когда, будучи еще сопляком, такой куш сорвал, золотой билет в счастливую жизнь. Оголтелые моряки, вернувшись из плаванья, готовы были тратить любую сумму ради девичьего смеха и мягкости груди, ради губ умелых и лона жаркого. Сам захаживал в притон к сынишке своему добрый папочка, бесплатно любую выбирал, что только и рада была отдаться за внимание известного капитана и отца владельца. Лучшие свои навыки показать. Тошно от всего этого было Святогору, ведь нет в этих актах любви никакой, да и девки уж больно потасканные, страшные. Не то, что Василиса его. Умница да красавица, они и рядом встать не могли, да даже глаз поднять на такую девушку, от которой в груди все огнем у Волхова горело. Ох и любил он Калинину, до дрожи в пальцах и огня в чреслах своих. Одурманила его, ведьма морская, совсем с ума свела. На других смотреть не мог, все глаза её дерзкие перед ним вставали да коса роскошная. - Иди своей дорогой, Данилушка, дел у тебя никаких нет, что ли? – устало произносит Святогор, в закоулок сворачивая, где путь к дому капитана самый кратчайший был, - хоть бы с другом своим… Как его там? Сережей звать? Выпей сходи, да только от меня отвяжись уже.       При упоминании имени Татищева мальчик невольно вздрогнул, притормаживая. Сережа был сыном одного кровожадного пирата, смолившего трубку каждый свободный час. Владел табачными лавками всего острова, отраву распространяя тут и там не без помощи сынка своего хмурого, который совсем недавно только в руки саблю взял. Как сдружились эти двое – загадка для всего острова. Святогор предполагал, что Сергей просто был частым клиентом в борделе Московских, да только вот откуда золота столько на женщин находил, чтоб внимание Данилы привлечь – еще один вопрос. Несмотря на сбыт табака, семья не отличалась большими богатствами, а Уралов не так уж и часто выходил в моря, чтоб всю команду золотом одаривать. Не тот уровень, однако же, эти двое все же нашли общий язык спустя многочисленные драки в тавернах. Возможно, надоело просто так кулаками махаться, и ром свел двух потерянных детей вместе. - Ты че там про Сергея вякнул? – навострил уши юнец, встрепенулся весь, будто о чем-то сокровенном его спросили. Волхов не мог не посмеяться с такой реакции. - Выпить, говорю, сходи с ним, мальчик, - по-отечески покровительственно отвечает Святогор, головой качая и вглядываясь в виднеющиеся горящие окна нужного ему дома. Хороший знак, значит, Александр не направился с собрания к Екатерине, а решил сначала заглянуть в собственный дом. - Я тебе не мальчик! – фыркает Московский, хмурится, а после машет рукой, разворачиваясь и скрываясь за ближайшим поворотом. На что обиделся – неясно. Вроде ведь все по существу сказал Волхов, да только знал он, как задевают Данилу слова о возрасте. Ему многие не раз говорили, что в его-то возрасте рановато уже бордель держать, сам недавно от титьки оторвался, а уже чужими торгует. Святогор со злыми языками был полностью согласен, да только не ему принимать решения на чужой земле. Если Михаил решил, что вытянет мальчишка, значит так тому и быть. А коли провалится, так никто и не расстроится совсем.       Стучит в дверь громко, тяжело, сотрясая дерево ударами кулака. Ждет недолго совсем, удивляясь тому, как быстро ему отворяют. Обычно Александр не торопился встречать своих гостей незваных, выжидая принятую по его личному этикету паузу. Сейчас же выглядел совсем встревоженным, раздраженным, пускай и напускное безразличие все еще было при нем. - Добрый вечер, Святогор, - спокойно приветствует его капитан, и пирату даже немного непривычно видеть его без излюбленной треуголки, - вынужден огорчить, я сейчас немного занят и не могу принимать гостей. - Дело срочное, капитан, - хмурится Волхов, с ноги на ногу переминается, выдавая свое нетерпение и подчеркивая важность новостей. - Ну кто там еще, блядь? Что ты кота за яйца тянешь, пошли его нахуй просто!       Голос из глубины дома кажется слишком знакомым, но его нахождение внутри считалось до сего дня невозможным. Это явно был Михаил, и тревога удушливой волной поднималась к горлу, растекалась, превращаясь в ярость и злобу. Желание защитить своего капитана вынудило схватиться за маленький топорик на поясе, но Романов остановил его от непоправимого одним лишь жестом изящной ладони. - Помолчи, - отвечает Московскому, едва обернувшись через плечо, - Святогор, тебе лучше пойти на корабль, о дальнейших планах действий будет объявлено с утра всей команде. - Капитан… - Завтра, Святогор, - когда тон голоса опустился на пару градусов ниже, Волхов послушно отступил, кивая и разворачиваясь в сторону улиц, ведущих к морю. Если Романов говорил таким голосом, то это всегда было предвестником чего-то нехорошего, неблагоприятного для того, кто являлся его оппонентом. Стоило отступить, не спровоцировав приступ ярости и гнева, острого, словно его клинок, и холодного, как сталь.       Закрыв за подчиненным дверь, Александр устало потирает виски и возвращается к большому дубовому столу в центре залы, за которым, вальяжно раскинувшись, восседал Михаил. Не менее раздраженный, хмурый и уставший. Вернувшись с плавания, они оба не успели даже прилечь, завлеченные в подготовку к походу в дальние воды. Бессонная ночь сказывалась, тенью залегая под глазами. - Не надоело это представление? - О чем ты? – непривычно серьезно отвечает Московский, дергает резинку, туго стягивающую короткие волосы, распуская золотистые пряди, - я решителен, как никогда. - Поэтому ведешь себя как шут? - Разве похоже, что я сейчас шучу?       Романов согласно кивает, опускаясь одним слитным изящным движением на свое место, горделиво держа осанку, неестественно ровную, прямую. Раскрывает один из дневников ровно на той странице, где их прервали. Появление канонира сбило его с мысли, и теперь он отчаянно пытался зацепиться за ускользнувшую мысль. - Почерк Петра сложно разобрать, - фыркает Московский, тряся в руках бумагами. Не лжет совсем, ведь столь размашистый, широкий, небрежный, почти без наклона, с округлыми очертаниями, он был практически нечитаем даже для самого Александра, с трудом понимающего написанное. Его отец никогда не стремился к каллиграфии, при всем этом склоняя сына к этому. Многие из заметок делал прямо в шторм, когда корабль мотало из стороны в сторону, и подобные записи, возможно, понял бы только он сам. Вполне ясно, почему он не боялся оставлять дневники где попало. Случайный вор вряд ли смог бы разобрать хоть строчку. - Отец делал эти заметки не для того, чтобы такие как ты совали в них свой нос, - фыркает Романов, выписывая на отдельные листы важные заметки. Московский в ответ скалится, злится еще больше, выдергивая недописанное прямо из-под пера. - Что же, делим обязанности так, - командным тоном не брезгует, наглеет, - ты все переписываешь, а я анализирую. - Не пойдет, - качает головой молодой капитан, взглядом своим едва ли не разит, как лезвием ножа, - я тебе не твоя собачка, чтоб твои приказы исполнять и работу за тебя выполнять, поэтому верни то, что взял. - Еще чего, - фыркает Михаил, бегло пробегаясь глазами по аккуратным и понятным строчкам, - значит, он шел на север? - Михаил… - Александр. - Верни мне мои заметки, - тон, не дозволяющий вольностей или споров.       Оба замирают, готовые сцепиться в драке в любую минуту. Сверлят друг друга взглядами, полными ненависти и презрения. Тишина, повисшая в комнате, неприятно давила на слух, нарушаемая лишь тихим шипением масла в лампе. Воздух столь густой, что хоть ножом режь, сложится к ногам пластами, растечется мутной слизью. Михаил наклоняется над столом, приподнимаясь со своего места, крепче сжимая несчастную бумагу в руке. Александр не движется, выжидая необходимого мгновения. Казалось бы, еще мгновения, и один порешит другого просто за аккуратные заметки. - Нет, - слова, что как точка невозврата, отсчет к неизбежному.       Романов вскакивает со своего места, хватаясь за лист быстрым и ловким движением, опережая противника, не успевшего вовремя отдернуть руку. Маленький кусочек так и остается в крепко сжатых пальцах Московского, когда Александр с победной улыбкой возвращается на свое место, складывая потрепанную из-за ссоры бумагу в несколько раз, прежде чем сложить её в один из дневников как закладку. - Значит, будем бить друг другу морды, хорошо, - разминает шею Московский, поднимаясь из-за стола и обходя его кругом. Александр успевает отпрыгнуть прежде, чем кулак достигает его челюсти. За саблю не хватается, ведь в кулачном бою достать оружие – дурной тон. Уходит от еще одного удара, наклоняется, пружиня на ногах, и бьет плечом прямо в грудь, вынуждая Михаила жадно хватать воздух губами. Падает на пол, когда получает тяжелым сапогом по ногам, не удержав равновесие. Московский не теряется, опускается на колени прямо над ним, метко целя в челюсть и в этот раз успешно достигая своей цели. Скулу обжигает резкой болью, Романов шипит, словно растревоженный кот, бьет в ответ, по кадыку, дезориентируя противника. Сбрасывает с себя тяжелое тело, хватается за и без того растревоженное горло, сжимает крепко, не без удовольствия наблюдая за мучениями другого капитана под собой, лишенного воздуха. Московский же не медлит, хватает его за воротник мундира, склоняя над собой и игнорируя душащие его руки. Скалится довольно, бьет слева, по уху, и Романов неприятно морщится, когда в ушах громко звенит от удара. Мотает головой, чуть ослабляя хватку, но не отпуская руки. Тошнит, но, побывав в стольких сражениях, он вполне способен контролировать позывы и сигналы своего тела.       Пользуясь оглушением противника, Михаил добавляет еще один меткий удар в живот, оставляет синяк на ребрах, сбивая Романова с себя и нависая сверху. Вжимает в пол, почти не чувствует, как тонкие, слишком изящные для пирата, пальцы, скребут по его спине, как извивается чужое тело под ним. - Ублюдок, - шипит зажатый Александр, приподнимает голову от пола и хватается зубами за ухо с серьгой, пытаясь вырвать золото из мочки. Московский шипит, хватает его за челюсть, вынуждая разжать зубы, ослабляя давление и давая Романову шанс вырваться из-под себя. Откатывается в сторону, потирая укушенное ухо, скалится, злобно смотря на с трудом дышащего Александра рядом с собой. - Какие слова мы, оказывается, знаем, - поддевает, прекрасно осознавая, что любое неверно сказанное слово послужит поводом к продолжению драки. Саша презрительно вытирает губы, на которых еще оставался солоноватый привкус после укуса, стреляет одними лишь глазами, чем вызывает хохот у блондина. - Пошел ты, катись к черту из моего дома. - Успокойся, у нас еще много работы. - Ты первый начал эту драку, и я не собираюсь работать с тобой дальше, - огрызается юноша, поднимаясь с пола и стараясь утихомирить дыхание. - Интересно, а в постели ты такой же резвый? – не стесняется похабной шутки Михаил, - мое предложение отодрать тебя обретает статус серьезного. - Я сказал… - Успокойся, обещаю вести себя хорошо, пока ты меня снова не выведешь, - фыркает Московский, поднимаясь с пола и отряхивая одежду. Романов притихает, насупившись, осознает не меньше Михаила, сколь важен их труд сейчас. Остальные капитаны будут ждать отчета уже с утра, и если они оба провалятся, то потеряют уважение в их глазах. Для поставленной цели – слишком роскошная дурость. - Сам меня не выводи, иначе я просто пристрелю тебя, - встает с пола, игнорируя поданную в миролюбивом жесте руку. Задирает подбородок, возвращаясь к столу, садясь за прерванную работу. В этот раз зажимая локтем черновые записи, дабы не позволить их забрать у себя. Блондин смеется, приглаживая растрепавшиеся волосы, опускаясь на прежнее место напротив. Стоило найти необходимую информацию еще до рассвета, прежде чем остальные капитаны придут на еще один совет.       Они ведь не знали, что сразу после собрания он отдал приказ Камалии начинать подготовку к плаванию, запастись продовольствием и порохом, ромом и холодным оружием. Московский не нуждался ни в чьей помощи, собираясь добыть артефакт самостоятельно, что послужило бы хорошей подоплекой к тому, дабы получить необходимый ему статус.       Романов хмурит тонкие брови, делая очередную заметку и тяжело вздыхая. Ему оставалось надеяться, что Катенька простит его, когда в этот раз он не успеет попрощаться с ней перед отбытием. В конце концов, она должна осознать, насколько важным для него является предстоящее путешествие.       Вильгельм и Петр должны были уже все подготовить. «Вдохновение» снимется с якоря еще до рассвета.