По кому звонят колокола...

— Тётушка Фей! В ароматной, пропахшей выпечкой кухне взошло солнце. Яркий человек — будто сияющий рыцарь из сказок, Альфея прошла через порог и сквозь один-единственный звон тарелки обняла её, чтобы тише прошептать: — Тётушка, я дома… — Малышка Альфи… Год тянулся так долго… Фей вздрогнула, ощутив облегчение, какое иные женщины чувствуют, видя вернувшегося с войны сына или мужа, и сжала племянницу сильнее, вдыхая ужасный запах: смесь застарелой крови, металла, ржавчины, затхлости. Когда они начали перебивать аромат солнца? Альфея Верингтон — дочь рыцаря. Вопреки ожиданиям и надеждам, что в их роду наконец-то родилась хоть одна леди, в свои десять лет она с присущим только детям упрямством поступила в военную школу. Род Верингтон славился на всю страну: из поколения в поколения в нём рождались только мальчишки, все ступающие по одной дороге. Сильные духом и телом, умные, расчётливые — прадед в пятнадцать лет стал командиром взвода, а в двадцать получил должность генерала королевской армии. От силы и погибали… Альфи с малых лет грезила тем самым прадедушкой. Хотела стать такой же. Не признавала юбки, корсеты, чаепития и приёмы, не интересовалась вышивкой и романами. Всегда училась, всегда тренировалась. И росла как на дрожжах. От той надежды, пламенеющей в материнском сердце, у неё только имя — Альфея, имя той, кто по легендам когда-то давно своей красотой сразила владыку преисподней, из-за чего и сгинула в его чертогах. А в двенадцать в ней впервые пробудился дар — случается у некоторых, у единиц. — Садись, чаем угощу! Ой, я же торт испекла, твой любимый, с шоколадом и орехами… Та засуетилась, а Альфи, сидя за столом и грея руки о чашку, с улыбкой за ней наблюдала. По дороге сюда наткнулась на следы тхалу*, а за ним нашла целую лёжку… Пришлось уничтожить. А потом переодеваться и отмываться. Не дело ведь перед тётей в крови и рванье появляться. Если бы не это — ещё вчера вечером бы приехала. В академии начались привычные летние каникулы. Ей там учиться ещё год, и, сдав сессию и нормативы, она с радостью отправилась к той единственной, что выжила из родни. Родители погибли ещё три года назад, а все дядюшки или покоятся в фамильном склепе или… где-то далеко. Один в гарнизоне на севере, второй на форпосте на юге… третий пропал. Единственный месяц отдыха она хотела провести в покое: год выдался тяжёлым. Они и замки штурмовали, и с демонами сражались, и с вампирами… А в промежутках между практикой — изнуряющие тренировки и учёба. На неё, как на обладателя магии, нагрузка ложилась вдвое большая. — Ну, рассказывай! — улыбалась широко низенькая, но полная тётушка, глядя на уминающую торт девочку. И когда так вымахала? Та и начала. Не о проблемах или конфликтах, не о том, как месяц назад ей чуть вампир сердце не вырвал, не о неделе на больничной койке. Не о ядовитых маскарках*, из-за которых пришлось древесный уголь два дня есть в ожидании, пока один идиот принесёт противоядие… — А… Колокола по ком звонят? — спросила, услышав их. Та тут же нахмурилась, вышла, а когда вернулась и следа былого веселья не осталось. — Машта умерла. Говорят, вампир… — сказала, становясь перед печкой. — В последнее время темно стало… — продолжила. — Каждый день как не смерть, так пропажа. То девушку молоденькую волк затащит в лес, то вампиры, говорят, высушат… То старик Томора болтает, что снова зов из леса слышал, то кто-то оттуда выскочит, перепуганный, и в слезах о светлячках рассказывает… Темно стало. Страшно. Альфи, не чувству вкуса, дожевала кусок торта и проглотила. Выпила чай и встала. Надо хоть с главным переговорить. Наместником. Может, помощь нужна… *** Луна прекрасная, когда серебристой тарелкой светит на тёмном покрывале, присыпанном звёздами. Звёзды — как кокосовая стружка на шоколадном креме. Луна прекрасна, когда отражается от воды. Такая же серебристая, чарующая. Хочется поверить, что через мгновение из реки вынырнет русалка, искупается в лунном свете и исчезнет… Даже багряная, отражённая от лужи крови, она продолжает казаться прекрасной. — Господин, может, зайдёте? — улыбается милая невысокая девочка с курносым носиком, а когда он опускает на неё взгляд, понимает, что та кого-то напоминает. Губы кусает, пальцами рясу мнёт. Точно как та, что неделю назад подходила. — Почему такая прелестная розочка ходит по ночному городу одна? — спрашивает, растягивая губы в приветливой улыбке. Не врёт ни словом. Под луной она красива. Особенно когда смущается. — Вы правы… кого-то снова убили… — замолчала, отвела взгляд, отошла от него, посматривая с опаской. И всё же обернулась лицом к церкви, а к нему спиной: — Вы часто сюда приходите, но ни разу не вошли. Почему? — Грешнику не место на святой земле… — Глупости. Боги… они всех простят. Если раскаяться. Я сама видела… Как бог даровал благословение убийце. Зайдите. Я… дверь открою. И правда открыла. И так беспечно, так доверчиво подставила шею. Так трепетно схватилась за его плечи, позволяя… Так… открыто подчинялась. Грех жить и есть, чтобы жить? Он часто спрашивал об этом себя и богов, особенно когда пил их кровь, прямо рядом со статуями и иконами. Молился за них, за их прощенье за то, что поддались искушению. За то, что эти кроткие овечки повернулись к грешнику. — Приходите… когда захотите. Я открою, — прошептала, глядя, как вампир стоит на коленях перед богами. Как молится о чём-то. И как они его не видят. — Наверное… моё раскаяние недостаточно сильное. Наверное, мне стоит умереть, чтобы доказать, что я другой. Но разве… не паду я ещё глубже во грехе, сотворив столь чудовищное? Вампир. Проклятье, что снимается только смертью. Когда-то он вёл свою паству по пути господнему, проповедовал учения богов. Судил что хорошо, а что плохо. И всегда говорил, что отступники — лишь те, кто не видит пути к богу. Лишь те, что от них отвернулись. В глубине души он хотел этого. Хотел пасть так низко, как это возможно, чтобы понять, увидеть… Чтобы найти путь обратно. Но, похоже, из некоторых глубин просто не выбраться. Да спасут боги их души, да подарят покой, да простят за то, что оступились. *** — А на шее у тебя не седы ли укуса? — уточнила Альфи, когда на следующий день встретила в городе старую подругу. Та работала в церкви, и тот, кто не видел укусов вампиров, наверняка бы и не заподозрил их в том, что почти скрывал высокий ворот рясы. Когда чудище не убивает, когда делает осторожно — раны заживают к утру, оставляя небольшие шрамы. — Мм? Нет-нет, что ты… Где же здесь вампиру взяться? — Да? А болтают всякое. И что вурдалаки бродят ночью по городу, и что русалки из реки на ногах выходят. И про вампира. — Так люди же дикие! Вон как к нашему наместнику друг приехал, так ты только послушай, все как один твердят, что он ночью на луну воет! А я его видела, там мужчина — просто мечта! Даже король наш не такой великий, чтоб ему ещё сто лет править, — сплюнула. — Но он такооой… Просто… — Мечта, — закончила, понимая, что ничего не добьётся. — А не эта ли мечта твою кровь посасывает? — Ты что?! — воскликнула и тут же притихла, поняв, что привлекла лишнее внимание. И продолжила шёпотом: — Говорю же, аристократ до мозга костей. — Это ничего не меняет. И в церковь, говорят, не ходит. — Да всё он ходит! Каждый день. Клянусь! И молится постоянно. Просто приходит, когда никого нет. — И что, святой водой умывается? — Этого не видела, — смутилась, отвела взгляд. — Но пил её. И не только с её кровью. Сама видела, как над чашей склонялся, и как прекрасные полные губы в трубочку вытягивались. — А ты, Альфи, не изменилась совсем. И кто тебя такую замуж возьмёт? Та только отмахнулась. Какая разница? Главное ребёнка здорового родить, а дальше — хоть на войну беги. Да и не считала себя некрасивой. Рост только… — Вот родилась бы ты пониже на полторы головы, так женихи бы в очередь вставали. А так… дылда бездушная. Ага. Потому что рыжая. А у рыжих души нет, как болтают. — И глаза у тебя страшные! А глаза у всех магов меняются. Под дар. Ей… ну, ещё даже повезло. Янтарные. У одного знакомого и вовсе белые. — Зато ты как доставала мне до пупка, так только туда и достаёшь! Та надулась. Низенькие девушки тоже многим нравятся, но когда ты на полголовы ниже всех нормальных — это угнетает. — Ладно. Может, ещё увидимся. Удачи. — И, потрепав ту по туго сплетённым белым волосам, поднялась с лавочки и пошла вперёд. — Вот ведь… золотая девочка! — сплюнула, сидя на лавочке, и коснулась укуса. Завидовала. Не росту, а тому, как волосы и глаза на солнце сверкают. Солнечная, как её раньше называли. *** Куры кудахтали, пока Альфи сыпала зерно. Она обошла всех старых знакомых, собирала слухи, чтобы понять, что здесь происходит, прежде чем идти к наместнику. Бабуля Ингва попросила покормить их, пока сама чай заваривает. Напоили им уже так, что чуть не выливается обратно, причём через рот. — Скорее бы уже переваривался… — пробормотала, докармливая. Надоело бегать. И чаи эти надоели. Если ещё и эта закормит печеньем или пирожками, вообще можно домой катиться. В прямом смысле этих слов. И ведь не откажешься, тогда вообще ничего не расскажет. Такие уж люди здесь: вот так, сидя и никуда не спеша, могут настроиться на рассказ. Озеро проверяла, ничего в нём нет — ни нежити, ни нечисти, ни других чудищ и зверей. В реке тоже, русалками и не пахнет. По лесу бродила, следов никаких не нашла. Спокойно всё. Только люди продолжают погибать — кто просто пропадает, потом появляется, а кто совсем… с концами. Из вернувшихся она знала только двоих… И ещё не виделась. Говорят, не могут отойти. Ужасов каких-то натерпелись. И что наместник себе думает? А наместник ничего не думал. Он, только-только опехмелившийся, тужился понять, что от него снова хотят. И в конце часовой речи девушки, которую не знал здесь только слепо-глухо-немой, просто не выдержал. Встал, вытащил из шкафа хрустальный сосуд, два стакана, разлил тёмную жидкость, и, не дожидаясь её, выпил. Она не отстала. Просто потому, что ей впервые предложили что-то кроме чая. — Альфея… что ты хочешь? — спросил в лоб, уже зная, что та скажет. — В вашем городе мрут люди. Почему ничего не происходит? — Как это ничего? Идёт расследование! — Если не хотите, чтобы дело пошло дальше… заметьте, мне достаточно одно письмо отправить… подключите меня к расследованию! Дайте мне командование в этом деле! — О, матерь всеблагая… — Иначе я пишу письмо в академию, а оттуда всё обязательно пойдёт к королю! Военные действия… — Да-да, знаю… — скривился, словно лимон съел. — Ладно. Но я снимаю с себя всю ответственность! И ты должна запомнить правила! За каждого пострадавшего по твоей вине невиновного страдать будешь не ты, а твоя тётушка. И без доказательств обвинениями не кидаться! — Отлично. Предлагаю заключить контракт. Он вновь помянул богиню, но достал бумагу. У неё почти диплом, так что, может, и выгорит что-то. А то… совсем разленились. Так и правда до короля пойдёт. Если жертвы мирного населения превышают определённый порог и опасность невозможно устранить собственными силами — его величество обязан вмешаться. Нашумевшего гостя Альфи видела только раз, проходя мимо, краем глаза. Бледный, книгу читал в кресле. Честно — точно вампир. Только докажи попробуй. Но бумага, свёрнутая в рулон, должна многое изменить. Теперь она сможет что-то с этим сделать. *** Тётушка смотрела с неодобрением и очень не хотела её отпускать, но, пробурчав что-то о наследственности, махнула рукой. А Альфея, потухшая с сумерками, спрятавшись под плащом с капюшоном, вышла на улицу. В эти времена в темноте по городу никто бродить не решался. Даже пьяницы разбредались по закоулкам. Ступала тихо, едва слышно по мощёным дорожкам. И ведь неясно чего ждала. Надеялась застукать виновника на месте преступления? Шанс на такую удачу достаточно мал. К двум часам ночи почти отчаялась, но продолжала обходить дома в попытке прислушаться. Когда неожиданно уловила запах — сначала застыла, подобно охотничьей псине. Старый, такой… Чуяла уже где-то… Недавно совсем… Когда кубло вампиров уничтожали с группой. Прошла совсем тихо, едва дыша, и звук — лёгкий, почти неслышный. Как кто-то по стенке сползает. Больше не медлила. Выпрыгнула из-за угла, помчалась туда, откуда полагала это всё пришло, и не замешкалась, когда чёрная тень метнулась в сторону. Бросила камень в ближайшее окно и по нарастающему там шуму поняла, что хозяева как минимум проснулись. Больше не ждала. Если выйдут — может, ещё помогут, спасут. А нет, так… главное угрозу уничтожить. Чтобы больше никто не умер. Бежала за ним до самой церкви, а там потеряла. Или… не совсем? На гостя наместника набросилась с ножом, и упали они вместе. Обычный человек голову бы разбил, а он только поморщился. — Зачем ты её убил?! Она же тебя покрывала! — Прижимая лезвие к его шее. Тот моргнул, словно не понимал, что происходит. Первый звон подступающего видения раздался в ушах упавшими хрустальными осколками, и когда вампир потянул руку вперёд к ней, время словно застыло, а в её голове развернулась картина. Женщина склоняется и шепчет, пробирая до костей холодом: «Стань сильной». Это воспоминание всплывает в сознании с такой частотой, что впору заподозрить ментальное вмешательство, но, как бы там ни было, подробности затерялись в памяти с годами, как и вид мёртвых родителей. Но именно эти мгновения заставляли сцеплять зубы и переносить тройную нагрузку, впахивая на тренировках до потери сознания. И именно они вынуждали каждый раз взмахивать оружием, а потом ощущать погружающееся в плоть лезвие как собственную конечность. — Это не он! — Ворвался в сознание крик, заставив остановить руку. Не в сантиметре от его глазницы, нет. Если бы было так близко — не успела бы. Да и, узнав голос, пожалела. Привыкла к команде, а если там кричат что-то подобное, значит, тому есть основания. Подняла взгляд на подбежавшую Милалику, а когда вампир пошевелился, только сильнее надавила на нож. Но он лишь заправил одну прядку за ухо, снимая её с глаза. И вновь раскинулся, совсем не сопротивляясь. Только посмотрел на подбежавшую и шепнул: — Розочка… — Пусти его, чудовище! — вскричала та, бросаясь вперёд, но Альфи уже и сама всё поняла. Подняла кинжал второй рукой, до этого сидевший в ножнах на ноге, и направила в испуганную девушку с окровавленными ртом и одеждой. Мир сузился до одного движения — метнуть оружие и попасть в цель, прервать жизнь, и запавшие рефлексы не позволили сознанию усомниться, а руке дрогнуть. — Только попробуй помешать, — предупредила лежащего вампира и затянула заклинание: — Пепел взметнётся, пламя возгорит и поднимется, когда луна взойдёт и повернётся чёрной стороной, чтобы выжечь скверну с земли человеческой, Именем Асуры, словом Анины, силою Мары взываю я к пламени чистом. — Краем глаза продолжала следить за ним, раскинувшимся на земле, готовая в любой момент отразить атаку. — Снизойди с небес, охвати жертву, очисти её и спаси. Даруй прощение и освобождение… — Нагнулась, подцепила пальцами её подбородок, ножом поддела челюсть, врезаясь в плоть, и, помогая себе лезвием, вырвала-отломала нижнюю вместе с изменившимися зубами. Сложно, когда жертва царапается. Но, похоже, эта только-только обращённая, потому что силы ещё нет. — Чтобы луна стала серебристой, а солнце — золотым, чтобы завтра свет вновь поднялся. Эгидо нерфи! Пламя окрасило сумерки. — Если человек, укушенный одним вампиром, выпьет крови другого — он превращается в кровожадного и постоянно голодного монстра… — прошептала ту истину, которую им втолковывали на первом курсе. И голос её разнёсся по пустынной площадке, затихая подобно шороху опавших листьев. Они могут жить, могут некоторое время сосуществовать с людьми, но однажды постоянный голод победит. — Да. Кто-то делает это с ними, — согласился вампир, глядя на звёзды. Когда костёр потух, он поднялся, отряхнулся и остановил свой взгляд на челюсти. Альфи как раз вынимала из пепла свой кинжал из специального сплава, им же указала вампиру на дверь в церковь. Внутри пахло травами и маслом, благовониями. Пара свечей всё ещё горела, и он поставил несколько богам за тех, кто умер по его вине. Альфи же, положив челюсть на тумбочку со свечами, села, наблюдая за ним. Подождав, пока он помолится, принялась расспрашивать: — Слышала, вы когда-то проповедником служили. — Верно, — согласился, присаживаясь недалеко от неё на лавочку. Она не понимала, что с подвигло его устроиться рядом, но точно не инстинкт самосохранения. Сбивало с толку. — И как стали клыкастым кровопийцей? — Хотел понять их. И узнать, могут ли вампиры вернуться к богам. Совсем не понимала эту нелепицу. И даже предположить не могла, о чём он думает. Те, чьих мыслей не читала, бесили особенно сильно. Почему этот убийца кажется таким отличным от остальных? — И как? — Боги меня не слышат. Я могу только догадываться почему, строить домыслы и предположения. — Ладно, это к делу не относится. Что вы делаете в этом городе? Зачем убиваете? — Я никого не убил здесь. Ни разу, — спокойно ответил, ложа руку на сердце. А ей забавно стало. Вампир, который даёт клятву, вампир, который божится… — Мне нужно питаться, а они так благородно и добросердечно делились своей кровью, что у меня и мысли не появлялось навредить им. Я приехал сюда месяц назад, погостить у друга, потому что он пригласил. И… не надо злиться на наместника. Он не знает кто я. — Но догадывается. Даже дурак свяжет ваше появление и первые смерти с исчезновениями. К тому же, в здешних водах нет ни русалок, ни водяных, а последнюю стаю нечисти и опасных зверей я уничтожила. За этот месяц исчезло двадцать жителей, десять из которых — молодые девушки. Трупы шестерых нашли, четверо вернулись спустя несколько дней, остальные — сгинули бесследно. Сколько всего вампиров в этом городе? — Не знаю. Полагал, что я один. Я… всего десятерых пил. Добровольно. И не… убивал их. — Кажется, он искренне недоумевал и горевал по ним. Словно каждая смерть причиняла боль. — Что с вами? — спросила глядя на его скорбную гримасу, переполненную сочувствием и болью. — Я… так хочу вновь услышать голоса богов. Я бы не стал их убивать. Не стал бы брать новые грехи. Страдание в голосе. Играет или правда…? — Ладно. Милалику убили не вы. — И, увидев его удивление, призналась: — От преступника разило кровью, а вы сегодня даже не ели. По правилам кодекса, старых вампиров можно убивать только по разрешению или приказу, если они свихнулись и представляют прямую угрозу. Она не могла уничтожить его просто за то, что укусил пару девушек. — Но ситуации это не меняет. Кто-то убивает тех, кем вы питаетесь. Кто-то из ваших врагов? Вряд ли настоящий виновник стал бы пытаться таким образом перевести вину на другого. Поэтому остаётся только вариант с местью. Кроме того, похоже, кто-то из выживших благополучно обратился и сейчас тоже обедает. Независимо от метода обращения выживает только треть. Остальные просто не принимают, отвергают или не выдерживают метаморфозы. И не просыпаются. Если человек умирает с укусом вампира — чаще всего подымается безумным и бешеным монстром. Если вампир кусает и поит своей кровью — появляется новый адекватный кровосос, способный протянуть на литре месяц. Если же кровь принадлежит другому — жажда становится невыносимой и не утоляемой. От первых их отличает только наличие разума и адекватного сознания. Ещё на третьем курсе их повезли к одной семье. Там жили двадцатилетняя дочь с матерью. Пожилая невысокая женщина не сразу поняла, что стала вампиром. Сначала еда потеряла вкус, потом пропал сон, а голод давил. Давил, давил, давил. Только… она не понимала. Пока дочь, тогда ещё молодая совсем, не порезала палец. От ужаса осознания старушка хотела наложить на себя руки, но… Они живут вместе до сих пор. Дочь даёт ей по стопке крови каждый день, иногда смешивая с водой или животной кровью. И голод не затмевает разум. Альфи не понимала этого. Чудовище ведь. Но… им тогда показывали, что некоторых вампиров нельзя убивать сразу. Пока они адекватны — им дают шанс. Убийство Милалики она оправдывала тем, что та уже сошла с ума. Убила кого-то, судя по количеству крови на ней, а всё, о чём могла думать — гость наместника, мужчина-мечта. Если человеческая жизнь теряет цену — кровосос теряет шанс на жизнь. Альфи поднялась, подхватила челюсть. И, уходя, предупредила: — Постарайтесь ближайшие дни воздержаться от ночных прогулок и перекусов. Ешьте булочки, говорят, повариха наместника готовит вкусный хлеб. Да, обычные, нормальные вампиры могли немного ходить под солнцем и питаться обычной едой. Но только немного. Их пищеварительная система плохо справлялась с тяжёлой пищей и большими объёмами.