Билет к Спокойствию

I. Скелет с картиной

      Стены обитель душат количеством воспоминаний и детских несчастных криков. Синие обои с незамысловатыми узорами чёрных цветов перекрывают картины; одни нарисованы Грейс, другие, кажется, Клаусом или художником под заказ. Где-то красуется лицо Пятого, в других местах корабли и мёртвые поэты, смотрящие прямо в душу с безмолвных полотен. Пыль обрамляет рамы зеркал и поверхности нетронутых столешниц стеклянных столиков, расставленных по особняку в некоторых местах.       Пять устал. Он слоняется от одной комнаты к другой, пытаясь найти хотя бы одну живую душу. Разве не за этим он так стремился вылезти из апокалипсиса? Не за общением со своими туповатыми родственничками-цифрами, мамой-роботом и обезьяной-слугой? Однако дом пуст. Иначе были бы слышны еле звучащие мелодии, срывающиеся с обкусанных и бледных губ Клауса. Ножи бы пролетали в миллиметре от лица Пятого, но Диего это не смутило бы. Доносились бы звуки скрипки, никогда не фальшивящей, и меланхоличная Ваня лишь недовольно пожимала плечами. Элисон и Лютер проводили бы весь вечер на крыше за банками колы и неловкими разговорами, а дух Бена чувствовался бы в воздухе.       Галстук на шее жутко сдавливает горло, так и норовя прекратить дыхательный процесс его обладателя. Пятый нервно оттягивает его, массирует шею левой ладонью, заметно выросшей за последние три года. В его в голове лишь один вариант куда стоит сходить: кофейня. Только там сделают отличный душистый кофе, чтобы у него остались силы на поход в какую-нибудь галерею. Чтобы увидеть полные картины, а не одни лишь обгорелые куски полотен и сплавленных рам.       Перед тем как выйти из личной тюрьмы, в которую Пятый погрузил себя без всякого сомнения, он решает переодеться. Теперь на нём брюки цвета брауни, бордовый, как кровь в апокалипсисе, свитер и пальто. Он не помнит где именно ему удалось отхватить эти вещи, но они достаточно дорогие, чтобы показаться в них на улице. Теперь это кажется до ужаса смешным: выходить в свет, когда есть живые люди. Они оценивают взглядами, проходясь по одёжке, телосложению и внешности. Пятый выигрывает по всем пунктам и ему этого достаточно. Хреновы ведущие показов мод повсюду, хотя сами одеты абсолютно безвкусно.       На улицах Торонто повелевает сильнейший ветер, обдувающий всё тело и закрадывающийся в ноздри до такой степени, что хочется тут же вернуться домой. Однако Пять этим холодом наслаждается, позволяет телу продрогнуть всего на секунду. Ему нравится ощущение живости, нравится вдыхать запах около зимней столицы Канады.       Он заходит за угол, чтобы телепортировать в кофейню, когда замечает девушку. В отличии от других, она не идёт молча: бормочет себе под нос ругательства на корейском и подтягивает ближе к груди, кажется, картину, упакованную в белую плёнку. На её ногтях коричневый лак, а в карих глазах пляшут чёртики злости, когда они пересекаются взглядами. Обычно люди позволяют себе такую наглость, как долгое осматривание Пятого. Особенно женщины, любящие подмигивать и как бы невзначай склонять головы набок. Но эта азиатка лишь хмурит брови, словно ей неприятна такая честь в виде мужского взора, и отводит взгляд прямо вперёд. Первый снег уже падает на её шоколадные локоны, оставаясь крупинками на редкой чёлке. На вид девушке не больше двадцати.       Пятый опоминается лишь тогда, когда под его ногами путается терьер, гневно лающий, будто парень был готов обокрасть бедную собачонку или её хозяина. Маленькая мордашка животного с глазами-бусинками всматривается в него, а он лишь посылает её к чёрту и продолжает путь к углу между зданиями. Сегодня понадобится не только кофе, но и нечто более крепкое.       Телепортация проходит успешно. Он выходит из-за проема между двумя заведениями: борделем и книжным магазинчиком. Прямо напротив кофейня с прозрачными витринами. Оттуда виднеется бариста, с которым Пятый привык перекидываться парочкой слов, а ещё несколько людей, предпочитающих просидеть наступающий вечер в стенах, пропитанных запахом кофеина.       Когда он оказывается в кофейне, его уши обволакивает непринуждённая музыка. Перед глазами касса и, рядом с ней, небольшой прозрачный холодильник с десертами.       — Дружище! — окликивает Пятого бариста, на бейджике которого красуется незамысловатое имя «Джош», довольно распространённое среди канадцев и американцев. — Как обычно? Чёрный без молока?       — Двойную порцию, — кивает Пять, усаживаясь на любимое место — около окна, в самом углу. Там стоит столик из лакированного чёрного дуба, а сам парень сидит на болотном кресле. Не слишком жестком, при этом достаточно мягком.       Местечко находится близко к месту выдачи кофе, поэтому разговаривать с Джошем, не повышая голос, получается отлично.       — Слышал, сегодня проходит чертовски крутая выставка, — заявляет Джош, прикрикивая, ведь он стоит прямо рядом с кофейным аппаратом, перемалывающим зёрна.       В голове сразу мелькает образ девушки азиатского происхождения, в чьих руках была, предположительно, картина. Какого чёрта это произошло, Пятый понять не может.       — Предлагаешь сходить на свидание? — с сарказмом проговаривает Пять, благодарно принимая кружку с горячим напитком. Он уселся на место, успев заметить шуточную ухмылку баристы.       — Ещё бы! — Джош принимается натирать стеклянные стаканы полотенцем, озорно подмигнув. — Давно мечтал сводить такого красавчика на свидание. Так солидно выглядишь, что точно знаю — заплатишь за меня и не моргнёшь. Не бойфренд, а мечта!       Пятый подумал, что наверное именно из-за непринуждённости баристы он и чувствовал себя комфортно в этом заведении. Темноволосый кудрявец с полными губами, ростом за сто девяносто и юморным характером создавал вокруг себя приятную атмосферу. Даже для такого социопата, как Пять.       — Напиши на бумажке адрес, схожу. Всё равно нечем заняться, — последнее предложение Пятый пробормотал себе под нос, закрывая половину лица за кружкой кофе. Он перевёл взгляд за окно: уже темнело, множество людей в машинах спешили поскорее попасть домой и пропустить рюмку «за тяжелую жизнь и труд в холодном поту».       Ему никогда не было спокойно, но если подобие спокойства нужно было обозначить хоть как-то, то Пятый бы привел в пример кофейню в вечерний будний день. Именно это местечко под названием «Кофейный квадрат» сочетало в себе хороший дизайн, приятную музыку, вежливый персонал и запах исключительно кофе и пончиков с глазурью и клубничной начинкой.       Прошло около получаса с тех пор, как Пять допил кофе и теперь он был готов отправиться прямиком на выставку. Жалкая попытка разнообразить серые дни, превратившиеся в сплошной поток.       После прощания с баристой, он вышел на улицу, ощутив мурашки. Шарф цвета чёрного кофе крепко затянулся на шее, чтобы преградить проход снега и ветра под пальто. Во время неспешной прогулки по одной из главных улиц Торонто, Пятый впервые не думал ни о чём. Юноша перепробовал себя во всем: записался в шахматный клуб, вышел оттуда победителем турнира. Подал документы в университет, поступил буквально за месяц, наспех сдав вступительные экзамены по точным наукам. Закончил третий курс университета быстрее сокурсников, перевёлся на предпоследний курс и уже сдал летнюю сессию. Получил права, хотя машина была ему ни к чему, а потом попробовал поработать в сфере банковской деятельности. Просто ради интереса. А после уволился спустя полмесяца, не находя выбранное направление хоть чуточку интересным. Жизнь казалась слишком яркой для такой персоны — повидавшей слишком многое.       Наконец, оказавшись около выставочного зала, Пять отряхнул с себя снег и вошёл в дубовые двери длинной в два с половиной метра.       В глаза бросилось обильное количество критиков, что обсуждали между собой несколько работ в разных местах с таким видом, будто это нечто невероятное. Пятый ценил искусство, но считал напыщенные облики людей уж слишком несуразными. А потом его взгляд наткнулся на одну из картин, когда он обогнул уже половину второго зала. Она стояла в центре:       Скелет с головой из красной глины держал в руках белое полотно с красными линиями вдоль и поперёк. На его лице, где чётко были выражены нос, рот, губы и глаза, красовалась белоснежная линия. Она проходила вдоль выгравированных глаз, заканчиваясь на уровне висков размашистыми обрывками.       Работа завораживала своей непонятностью. В ней не было ничего кричащего, однако эта белая линия казалось знаком протеста.       Сбоку от него оказалась девушка, увидеть которую Пятый не ожидал. Та самая азиатка стояла в белой рубашке, не имеющей пуговиц вплоть до ключиц, а рукава были закатаны до локтей. Её короткая чёрная юбка и ботинки на высокой подошве никак не подходили под погоду в Торонто. Она осматривала работу без капли восхищения, словно видела до этого сотни раз.       — Чертовщина, правда? — Пять отмер, замечая, что девушка всё ещё смотрит вперед. На скелета с глиняной головой и картиной в руках.       — Художников нужно было изначально прозвать «самокритичными меланхоликами», — фыркнув, Пятый ответил, догадываясь, что работа принадлежит азиатке.       На табличке, описывающей работу, красовалось имя создательницы: Сан Текиа Хуа.       — Белая линия означает, что личность отказывается принимать мир таким чёрствым, каким он является на самом деле. Это знак протеста против людской грязи, — Текиа наконец посмотрела на Пятого, наблюдая за его профилем. Для этого ей пришлось чуть приподнять голову.       — Разве каждый человек не должен интерпретировать увиденное по-своему? — недовольно заметил Пять, обращаясь к девушке.       — А что ты видишь в этом создании?       — Теперь ничего, дала бы ты мне секунду подумать и тогда бы определил, — передёрнул плечами Пятый. Ему бы уйти куда подальше, да только вот нравится стоять здесь и наезжать за невинную азиатку.       — Много ты видел картин, которые вызывали в тебе что-то трепещущее? — поинтересовалась девушка с таким тоном, словно у неё уже был готов ответ на его будущие слова.       — Видел много пепла, оставшегося от них.       — Контрабандист, сжигающий чужое искусство?       — Человек, попавший не в то время.       Ответа не последовало. Текиа молча смотрела на свою картину, изредка потягивая виноградный, по запаху, сок из бокала. Словно делала вид, что пьет вино или шампанское, как другие присутствующие на выставке. Она явно размышляла над его словами, при этом находясь где-то на своей волне.       — Человек, попавший не в то время, — пробормотала себе под нос азиатка, закусывая губу вишневого цвета. Её голова клонилась набок, словно она пыталась найти что-то меж пустых ребёр выставочного скелета. Глаза девушки с интересом пробегались по каждой косточке, по каждому миллиметру. Текиа будто заново знакомилась со своей работой.

II. Отсутствие пересечения взглядов

      Пятый не уловил тот момент, когда они переместились в квартиру девушки. Не было ничего, кроме барной стойки между ними, на которой стояли две чашки с чаем. С чёрным чаем с молоком, которое юноша любил в раннем детстве. Мама-робот часто пекла имбирное печенье в зимний период, делая детям своего рода подарок в виде выпечки. Они макали хрустящие вкусности в чай с молоком и радостно запихивали в рот, пряча от отца, если тот неожиданно решал нанести визит на первый этаж. Это происходило крайне редко, ибо у мистера Харгривза всегда были важные дела в кабинете.       Текиа подпирала подбородок ладонью, совершенно не заботясь о осанке. Она словно не чувствовала жуткого дискомфорта, находясь рядом с незнакомцем. Может, именно это напрягало Пятого. Когда они входили в её апартаменты, его рука уже лежала на пистолете, скрывающимся под пальто. Девушка это заметила. И улыбнулась так, будто ей было совершенно плевать на дальнейший исход в любом случае:       — Я способна творить, но твой труп мне для этого не понадобится, — она положила ключи в пиалку на столешнице в прихожей, снимая собственное пальто.       А Пять, в свою очередь, постарался не показать удивление.       Это походило на второсортный роман, который пылился на полках книжных магазинов или стоял на тумбочках подростков, пытающихся понять смысл «любви» с помощью книжек. Именно такие читала Элисон в детстве, рассказывая о прологах именно такого рода: плохой парень и девушка, похожая на сплошную меланхолию. Но Пятому было известно, что происходящее нельзя было отнести к роману или к любому другому жанру. Это просто был осенний случай в Торонто, где два несчастных человека случайно пересеклись и решили скоротать время в компании друг друга.       Квартира художницы напоминала склад пылящихся незаконченных работ. На полу около матраса с простыней и четырьмя подушками валялось полотно с огромным глазом в центре, а внутри него были написаны иероглифы, которые Пятый решил не разбирать. Его не настолько заинтересовала работа, а в голове почему-то всплыла мысль о том, что это, вероятно, нечто личное. Как будто его когда-то это волновало.       — Готовка помогает мне отвлечься не меньше, чем рисование или лепка, — прервала двадцатиминутную тишину Текиа, склоняя голову набок. Она всё ещё не смотрела на Пятого, но и взгляда не избегала. Словно не видела его вовсе. — И ещё чтение книг. Я забываюсь в других мирах, а потом возвращаюсь сюда — на серые улицы осенней Канады.       — Я не записывался в список лиц, желающих знать о тебе нечто большее чем то, что ты существуешь, — с тенью язвительности произнес Пять, однако в ответ получил лишь поднятые уголки женских полных губ. Они были на цвет как спелая клубника и напоминали ту плёнку, что с лёгкостью трескалась и расслаивалась в апокалипсисе: такие же покусанные и, на вид, истощённые от боли.       — Ты любишь читать? — спросила Текиа, посмотрев на Харгривза лишь тогда, когда он перевёл взгляд с неё на ночной пейзаж за окном шестнадцатого этажа.       — Джек Лондон.       Пятый протянул это нехотя, растягивая окончание, как это любил делать отец, когда был чем-то недоволен. От этого юноша содрогнулся. Главный и единственный страх — стать усовершенствованной версией своего отца.       Текиа больше не задаёт вопросов, а Пятый не стремится услышать её голос — спокойный, с выраженным корейским акцентом; не бесцветный, заинтересованный непонятно в чём.       Они играют в молчанку и, как замечает Харгривз, в «не пересекись взглядами». Азиатские глаза упорно отказываются встретиться с янтарными, а в юноше зарождается интерес. Он любит, когда всё по его. Когда он получает внимание, которое хочет получить, и когда тешит своё самолюбие, разглагольствуя о чём-либо. Женщины это любят, мужчины — уважают. Однако хозяйке апартаментов, в которых он расположился уже на маленьком диванчике, совершенно плевать.       Текиа позволяет ему следить за тем, как кисть выводит многочисленное количество хаотичных мазков, превращающихся в нечто цельное. Цвета кажутся куда серее, ведь они находятся в полутемноте. Студию освещает лишь настольная лампа и гирлянда «лампочки» тёплого оттенка, ложащаяся на все предметы совсем тускло. На бумаге, прикреплённой к деревянной досточке, Пять разглядывает ни то птицу, парящую в бордовом космосе, ни то поле битвы с множеством трупов. Особенность мазков такова — из них можно составить сразу несколько картин одновременною.       Спокойствие — вот что чувствует Пятый, когда наблюдает за профилем Текии и за её процессом работы. Уже два часа ночи, а в дверь всё ещё не ломится Комиссия с портфелями и профессиональными киллерами. До него наконец начинает доходить, что всё закончилось. Его прошлая жизнь — игра на выживание, позади. Теперь он наедине с собой и незнакомой художницей. Ей, вроде как, всего двадцать, и она любит Рембрандта. Этой информации достаточно, чтобы Цифра понял — девушка не из глупых.       — Если тебе интересно, это твоя аура, — заявляет тихим голосом Текиа, передавая лист плотной бумаги Пятому.       На листе множество бордовых и иссиня-серых мазков, немало чёрных кАдель и в самой сердцевине красуются болотные пятна, отдалённо напоминающие кресты. Смотря на это, Пятому думается, что его внутренний мир выглядит именно так. Спокойно, страшно и никак — всё сразу.

III. Танец до рассвета.

      Её руки в краске, а на рубашке цветные разводы, но она всё ещё протягивает ему руку и предлагает станцевать под какую-то французскую песню. Пятому думается, что это полный бред, но он уже мысленно согласился с собой на авантюру знакомства с художницей. Именно поэтому его ладонь соприкасается с ней, хотя из физических контактов Пятый знает лишь о бездумном сексе, драках и удушении. Скудный, совершенно жалкий опыт.       На запущенной пластинке играет песня, а два тела едва ли соприкасаются. Их ладони всё ещё соединены, однако вторая рука Пятого покоится не на талии девушки. Выше, на уровне лопаток. Но ему спокойно, а значит всё правильно. Он медленно ведет её, она прокручивается на триста шестьдесят градусов вокруг оси, пока его рука учтиво, будто навес, покоится над её головой. Текиа несильно ниже него, в ней около ста семидесяти двух сантиметров.       На четвёртой минуте песни их взгляды впервые пересекаются. И азиатка отрывается от него, разрывая всякий контакт. Его ладони становится холодно, поэтому он нервно её сжимает, наблюдая за тем, как художница садится напротив окна — прямо на пол. Колени поджаты к груди, а руки их удерживают.       Смотреть в её глаза — всё равно, что проваливаться в пропасть. Это не чувство эйфории или тревоги, наоборот — полное спокойствие. Будто бы в них, в этих карих очах, можно найти нечто то, что в глазах других нет в общем и целом. Кажется, что их обладательница познала то, чего не могли понять и принять иные люди. Словно в них секрет, который разгадывать не легче, чем пересчитать все картины, валяющиеся в доме, учитывая и те, что нарисованы на документах и счетах за электричество и воду.       Пятый хочет ещё одну дозу взгляда, но не получает желаемого. Вместо этого наблюдает с расстояния за тем, как дым срывается с девичьих губ и сигарета тлеет в еле дрожащих пальцах. Бычок пачкается в остатках синей краски, а на щеке остается след от красной, когда Текиа проводит рукой по лицу, пытаясь оттереть усталость.       У юноши в свитере желание познать нечто то, что было раскрыто Текией, однако он не решается её попросить. Отпивает ещё больше чая, мысленно приходя к выводу о том, что теперь будет нередко самостоятельно делать его, а потом вдруг обращает взгляд к настенным металлическим часам без рамы и стекла — ровно четыре утра.       — Ты можешь навестить меня следующей ночью, если захочешь, — предлагает Текиа, поднимаясь на ноги. Своеобразный способ выпроводить гостя.       Пятый кивает, отталкиваясь от барной стойки, а спустя семь минут оказывается на улице, укутываясь в шарф посильнее. Торонто встречает рассвет вместе с янтарной парой глаз.       Отчего-то Пятому кажется, что это была разовая опция — ночь с незнакомкой, ладонь которой он сжимал так, словно она была его спасательным кругом от всего зла. Это всё полнейший бред от начала и до конца.       Юношеская фигура отправляется в сторону кофейни, чтобы взять типичный заказ и отправиться в пустую обитель.       Ночью он остается в пустом доме.

IV. Конец начала.

Спустя три года.

      В восемь вечера осенью в «Кофейном квадрате» работает настенная плазма. Кофе дымится в юношеских руках, на столе подле парня лежит книга Джека Лондона. Посетителей всего трое: пожилая женщина с ленивым рыжим котом Глотиком, мальчик-подросток с ноутбуком и тот, кому не было дано имя. Пятый слушает рассказ Джоша о его свидании, когда краем уха до него доносится новость о выставке в Торонто.       Он не обращает на это внимание, пока не произносится имя главного художника выставки, открывающего показ:       — Сан Текиа Хуа.       В голове мелькает мелодия французской песни и взгляд карих глаз, олицетворяющих Спокойствие. В носу появляется запах краски, сигарет с вишневым фильтром, а на языке возникает привкус чая с молоком.       — Дать адрес выставки? — подаёт голос Джош, заметивший некую заинтересованность Пятого.       Пятый смотрит на баристу и в его голове всплывает вопрос:       Взять или не взять?