а завтра снова поплывут облака

петя заебался. он понял это не прям щас, идя по мокрой улице питера, а чуть по-раньше. лет так в шестнадцать. причины менялись, заёб оставался. и он привык — это была константа. кажется, единственная в его жизни. просто и понятно — заёбываешься, значит все идет по плану, все привычно. а потом в его депресивный мирок пришел — нет не так — снёс дверь нахуй, не постучавшись, игорь гром. и петя не успел заметить, как этот двухметровый мужик с идеалистическими взглядами и филосовским аскетизмом влюбился в него. в петю-еп-твою-мать-хазина. у пети шансов не было — сложно не влюбиться в того, кем стремился стать, кого понимаешь на ментальном уровне. и вроде бы вот петя — такой кривой и косой, гадкая тварь и редкостный мудак — должен ему завидовать, но петя давно понял, что ебёт все каноны. игорь начал ненавязчиво менять его жизнь: там поможет, тут покормит, вот тут вломит пиздов за дело, а вот тут вломит пиздов обидчикам. сначало хазину не нравилось, что о нем заботятся, ухаживают. дворовая пацанская романтика в его то возрасте должна уже была вызывать только смех и умиление, а не подкашивающиеся коленки, будто он и правда снова свит сикстин. он тупо не привык к чужой помощи. а еще не привык разговаривать словами через рот. но игорь однажды взял его за шкирку, посадил рядышком и заставил обсуждать все проблемы насущные. и петя был ему чертовски за это благодарен. игорь был прямым, простым и при этом нихуя не тупым мужланом, как казалось на первый взгляд. в нем не было этой выебистой роскоши и пафоса, не было фарса и пиздежа. игорь был действительно заинтересован в нем, а не в его деньгах. и петя плыл, петя был пиздец влюблен и понимал, что это все — конечная. а сейчас, петя шел и думал. петя шел и понимал что вечный заеб ушел, оставляя после себя только тупую усталость, но это и то от работы. закрыв дверь квартиры, первое что он видит и слышит — гром клеит очередной важный бумажный мусор на окно, пританцовывая современной альтернативе из притащенной петей колонки-таблетки. он плавно покачивал бедрами и движения перетекали в торс, снова без футболки, будто отдачей. петя стоял в прихожей с пакетами продуктов и боялся лишний раз двинуться, чтоб не спугнуть маленькое представление. когда трек кончился, игорь наконец заметил его, удивленно выпучился, будто не ожидал, а потом разулыбался как кот базилио, подешел и утянул в медвежьи объятья. он такой теплый, что даже через пальто хазина пробирало жаром его тела. игорь забрал пакеты, распрашивая что нового и почему так поздно. привычно усадил полусонного петю на тумбочку, стягивая с него туфли. а петя смотрел на него уставшим, но таким счастливым взглядом, там наверное сердечки можно разглядеть. в груди чесалась сучья жилка, так и хотелось спросить:"за что ты суку меня полюбил, гром?". плюнуть ядом, съязвить, но петя засунул все это поглубже и когда игорь впервые за вечер поцеловал его, сидя на корточках между его коленей, у пети вообще больше не было мыслей. петя теперь оголённый нерв, отзывающийся на каждый чужой вздох. его поднимают, несут как принцессу в ванну, помогают раздеться и кладут в теплую воду, кидая дурацкую бомбочку из лаша. он смотрит на игоря не мигая, и так хочется прокричать:" ДА Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, СЛЫШИШЬ? БОЛЬШЕ ЖИЗНИ ЛЮБЛЮ!". но игорь только улыбается лукаво. — я тоже. петя так счастливо ест самые вкусные пельмени в его жизни, что впервые понимает: он перестал заебываться. а игорь думает про себя, утыкаясь в еще влажные волосы сидящего на его коленках пети, что вот этот вот худощавый заносчивый комок нервов наконец-таки становится спокойнее, привыкает греться об игоря, начинает забывать свои загоны. игорь очень рад его достяжениям. петя рад пельменям и самому ахуенному мужику, у которого он сейчас эти пельмени жрет как последняя свинья на коленках.