Проклятые цветы

Взгляд Драко остекленел почти на полминуты. Между его светлых бровей то залегала, то разглаживалась короткая чёрточка прямой морщины. В конце концов он фыркнул на всякий случай (он до сих пор не был уверен, что это не шутка, которой он не понимает) и выдавил: — А ты?.. На лице отца вдруг отразилось то-самое-выражение, которое Драко не видел у него уже несколько лет; то самое, которое он в детстве с таким старанием повторял, пока не понял, что выходит у него просто отвратительно: всего лишь слегка приподнятый подбородок, насмешка в уголке губ скорее угадывается, чем действительно заметна, — и тёплый обычно оттенок серых глаз леденеет на пару тонов. Никогда ещё отец не смотрел так на него, и Драко даже почудилось, что от этого взгляда вверх по его позвоночнику прополз нехороший холод. — Что — я? Тон его был настолько будничным, настолько спокойным, что Драко даже обманулся на какое-то мгновение и раздражённо тряхнул головой: — Ты уверен, что Ганьон мёртв? — Да, — в голосе Люциуса вдруг, как будто не к месту, засквозил жгучий сарказм, — я абсолютно уверен. Губы его механически сложились в улыбку. Драко ни у кого никогда не видел такой улыбки: нехороший холод из его позвоночника белым шумом разлился по всей спине, по лопаткам — к затылку. Он ничего не понимал. И даже не хотел понимать, ему просто хотелось, чтобы отец перестал так улыбаться, сказал, что это всё была идиотская шутка и разрешил ему идти. Люциус действительно перестал улыбаться и поднял взгляд к потолку, выдыхая. Когда он снова заговорил, тон его всё ещё был ровным, но при этом фальшивым, как будто это только казалось, что голос этот принадлежит живому человеку: — Она написала тебе ещё в сентябре. Мисс Гринграсс нашла письмо… когда? — На прошлой неделе, — Драко скрестил руки на груди, — но… — И почему же ей это письмо показалось более важным, чем тебе? — Я… — У него вспыхнули кончики ушей, он хотел сказать, что в письме написана какая-то чушь, что отец с Нарциссой должны решать свои проблемы сами, и много чего ещё; но — нехороший холод так никуда и не ушёл. Драко расправил плечи и ответил, как мог, спокойно: — Ей дела не было до этого письма, ни когда оно пришло, ни потом, когда она его нашла. Я почти уверен, что это Забини что-то такое ей сказал, что она решила, что это её дело. — Кто готовил Гарри Поттеру юридическую базу для суда надо мной? — совершенно невпопад спросил Люциус. — Откуда мне… — взгляд отца снова устремился на него, и Драко, фыркнув, осёкся. — Ну, сам он вряд ли додумался бы даже до того, что что-то нужно подготовить. Наверняка это была идея Грейнджер. Она этим и занималась, скорее всего. — Ну кто бы сомневался, — почти не двигая губами выдохнул Люциус и отвернулся; продолжил он уже громче: — передай мисс Гринграсс благодарность от меня. И от себя. Когда отзвучал этот последний приказ, в комнате воцарилась плотная тишина. Драко, с неудовольствием переминаясь с ноги на ногу, в упор уставился на расправленные отцовские плечи в ожидании хоть каких-нибудь объяснений. Их не последовало. Полминуты молчания спустя ему пришло в голову, что Люциус уже забыл о его присутствии — или существовании в целом. — Ты не хочешь рассказать мне, что происходит? — не выдержал он. — Нет, — Люциус остался каменно-неподвижен. — Ты свободен. Драко фыркнул ещё раз напоследок, но возражать не стал, и легко и беззвучно вылетел из отцовского кабинета, позволив себе ничего не думать по поводу произошедшего и горячо разозлиться на Асторию и Забини с их полностью отсутствующим чувством такта и идиотскими идеями. Гринграсс, кстати, за дверью кабинета не обнаружилось. Не было её и за ближайшим поворотом на пути к слизеринской гостиной. Со сладостным раздражением вспомнив, что она обещала его подождать, Драко облачился в свою самую презрительную манеру держать себя и направился прямо к себе. Звук его шагов гулко отдавался в пустых коридорах.

***

— Я всё понимаю, но, если у тебя аллергия на лилии, ты… — Бесцеремонно утянутая в укромную нишу Мара неловко оступилась и собиралась громко возмутиться, но Джули предусмотрительно накинула на неё Силенцио и отобрала палочку. Мара предприняла попытку устроить возню и вернуть своё, но секунду спустя перестала пыхтеть и замерла в неудобной позе: в коридоре гулко отдавался сдержанно-спокойный голос профессора Малфоя. — Я бы попросил вашей помощи сразу, но дело в том, что… — он сделал совсем не свойственную его манере паузу, — что это касается моей бывшей жены. Мара с Джули встретились испуганными взглядами и затаили дыхание, скрестив пальцы на счастье. Не помогло — Малфою ответил уверенный голос Гермионы Грейнджер. — Всё, что вы сочтёте нужным мне сообщить, я сохраню в полной конфиденциальности. Вы можете положиться на меня. Гермиона говорила преувеличенно-официально, как — Мара давно заметила — всегда делала, когда была чем-то раздражена или расстроена, но не хотела этого выдать. Малфой ответил ей в куда более мягком тоне: — Я знаю. И доверяю вам полностью. Просто… я… Он определённо сильно встревожен — никогда раньше не случалось такого, чтобы он терялся посередине предложения; но беспокоит его как будто совсем не то, что произошло с его женой. Мара прикусила губу. Сложно было гадать, о чём человек думает, не видя лица и рук. Впрочем, о Малфое сложно было гадать в принципе: непроницаемое выражение и деревянно-изящные, неподвижные кисти. — Не хотел бы обременять вас своими личными проблемами, — договорил он в том же деловом тоне, и Мара сразу поняла, что он лжёт. — Не волнуйтесь, я буду рада помочь по мере возможностей… Голос Гермионы начал отдаляться, и затаившиеся смогли, наконец, выдохнуть. Джули только сейчас осознала, что до сих пор намертво вцепилась в предплечье подруги, и поспешно отпустила её руку, бормоча извинения и контрзаклятие. Мара махнула рукой в знак примирения и по привычке сунула палочку в рукав мантии. В молчании они двинулись в противоположную Малфою и Гермионе сторону, и потолок коридора вдруг начал казаться недостаточно высоким, свечи перестали давать достаточно света и от каменных стен повеяло сыростью и холодом. — Скоро Рождество, — не выдержала тишины Мара. — Скоро? — непонимающе переспросила хмурая Джули. Стояла середина ноября. Мара вопрос проигнорировала: — Я просто подумала, что мы могли бы… ну… Что-нибудь подарить Гермионе, как будто на Рождество. Что-нибудь хорошее. Чтобы, ну… загладить вину, что ли. — Загладить вину?! — воскликнула Джули так громко, что сама испугалась звука своего голоса и перешла на беглый полушёпот, — нет, ты действительно думаешь, что можно собрать какой-нибудь пакетик из «Сладкого Королевства», и это всё исправит? Да и что мы ей скажем? «Прости, Гермиона, мы тут как-то летом решили попробовать на тебе заклинание из старого гриммуара, чтобы проверить, насколько это опасно. Теперь нить твоей судьбы намертво заплелась вокруг человека, с которым ты всегда враждовала, и мы не знаем, можно ли что-то с этим сделать. Ну, счастливого Рождества!» Мара насупилась. — Я хотя бы что-то хочу сделать. И вообще, мы не думали, что так получится. И если бы не Джессика, Гермиона вообще бы не оказалась в этом замешана. — Да уж, конечно. Это Джессика во всём виновата, — выплюнула Джули с остервенением. Мара не могла сказать точно, был ли это сарказм, но лицо у Джули было решительное. — В любом случае, — осторожно продолжила Мара, — я не думаю, что мы можем и дальше продолжать молчать. Зимнее солнцестояние уже близко, а там… — она притихла. — Хорошо, ладно, — вздохнула Джули, — может быть, при виде шоколадных лягушек Гермиона смягчится и пощадит нас. Но что насчёт… Она осеклась и навострила уши. Мара непонимающе огляделась, на всякий случай схватив свою палочку двумя руками, и только секунду спустя увидела летящую к ним из правого ответвления коридора девчушку с облачком светло-русых кудряшек на голове. — Постойте! Не уходите, пожалуйста! — попросила она срывающимся от сбившегося дыхания голоском. Джули почему-то снова фыркнула, а Мара дружелюбно, но растерянно улыбнулась. — Привет?.. — медленно произнесла она с полувопросительной интонацией: кудрявая девчушка, кажется, была первокурсницей и даже не училась с ними на одном факультете. — Привет, — кивнула та, переходя на шаг и тяжело дыша. Потом она приложила маленькие ладошки к щекам и зачем-то повторила: — Привет. — Кхе-кхе, — многозначительно покашляла Джули, вперив в Мару очень выразительный, но с трудом поддающийся интерпретации взгляд. — Меня зовут Сэнди Хендерсон! — весело воскликнула девчушка, отдышавшись, и в следующую секунду затараторила: — Знаете, я немножко дружу с Гермионой. Ой! Сначала нужно, наверное, не так, я должна сказать, что я… Очень трудно было вас найти, знаете, а я хочу с вами поговорить уже давно, ещё с самого четверга, когда я услышала, что вы говорите про Гермиону, и потом мне ещё сказала высокая девочка, с Гриффиндора, как вы, что вы тоже думаете, что она самая-самая лучшая ведьма. Она такая молодец, правда? Настоящая героиня! Я хотела с ней познакомиться всё лето, и в сентябре мы даже немного общались, а ещё она сейчас много проводит времени с Люциусом, ой, то есть, с профессором Малфоем, кажется, они над чем-то работают, а он мой дядя, и это очень здорово. То есть, не то, что он мой дядя, хотя это, конечно, тоже очень хорошо, но я очень рада, что они общаются, потому что это как если бы мы уже были самыми лучшими друзьями, а ведь Гермиона такая… такая… Ой! В общем, я совсем не об этом хотела поговорить. Просто мне так хочется подарить ей что-то!.. Чтобы мы были как настоящие друзья, а то ведь скоро Рождество, но у меня совсем нет карманных денег, потому что папа… Ну, в любом случае, я хотела предложить: давайте подарим ей что-нибудь все вместе! Я могу нарисовать открытку или что-то такое. — О… — только и смогла ответить Мара. — А высокую девочку с Гриффиндора не Дженнифер звали совершенно случайно? — опасно-ласковым тоном поинтересовалась Джули. — Ой, я не помню точно. Кажется, да. — Ну вот в таком случае с ней тебе и следует поговорить, — рявкнула она, — вы с ней составите чудесный дуэт. Она тоже очень любит много трепаться, особенно не к месту. И кстати, до Рождества ещё больше пяти недель. А сейчас извини нас, — закончила Джули тоном, больше подходящим для угрозы, чем для извинения, и чуть ли не за шиворот утащила Мару прочь. Сэнди осталась стоять посреди коридора, ошарашенная и вжавшая голову в плечи. Глаза ужасно щипало, а в ушах отчего-то стоял гул.

***

Ему казалось, что он слышит тысячи голосов, взлетающих к небу на паре нот, будто в церковном гимне; чьи-то холодные ладони легли ему на глаза и лоб, а потом растворились в прозрачном воздухе поздней осени. Он открыл глаза. Небо было белым. Гарри всем телом распластался на пригорке, свесив подрагивающую руку в провал норы, и ждал. Оно, такое большое и такое древнее, спало и бодрствовало одновременно. Мгновение, вздох — и по темноте пробежала медная искристая молния, и деревянные от напряжения пальцы едва-едва коснулись скользкого шёлка шерсти, мгновение, выдох — и в глубине норы всё улеглось снова. Гарри вскочил на ноги. Сквозь шорох бурых листьев, густо устилавших землю, он кинулся к холодному ручью и зачерпнул воды чашей из лунного камня. Пальцы сразу заныли от невыносимого холода, и он ни с того ни с сего подумал, что, кажется, на нём нет очков. Без стука Гарри поставил чашу на плоский камень напротив норы, точно под просвет между веток деревьев, достал из кармана нож с коротким тупым лезвием и без колебания, но в несколько движений вспорол левую ладонь от мизинца к большому пальцу. Кровь густыми каплями потекла в воду, закручиваясь в ней алыми завихрениями. Боли почти не было, — а ту, что была, он как будто чувствовал ещё до того, как коснулся ножа. Холодные руки ухватили его за плечи (он как будто чувствовал их голой кожей), властно направляя, заставляя повернуться спиной. Оно медленно, с неохотой зашевелилось в своём убежище, задышало, зафыркало. Гарри снова закрыл глаза. И проснулся. Тело ныло — без энтузиазма, по тупой привычке, но неотступно: он снова заснул в дурацкой позе в кресле у камина. Хотелось пить, а двигаться не хотелось. Гарри лениво приоткрыл один глаз и тут же чуть не подскочил на месте: на него в упор смотрела обеспокоенно сдвинувшая брови Джинни, которую он мгновенно узнал даже без очков. — Что… — начал он севшим голосом и осёкся, — что-то случилось? — Я не знаю, Гарри, — она повела плечами, как будто ей было очень неуютно начинать этот разговор, и заправила рыжую прядку за ухо, — мне кажется… Я бы хотела, чтобы ты мне это объяснил. Я не знаю, что происходит. Он не смог выдержать взгляд ярко-карих глаз и отвернулся. Больше всего он боялся именно этого. Джинни, Джинни, ну зачем сейчас? Он совсем не готов. Он так не хочет… и вместе с тем не может по-другому. Холодные руки лежат на его лбу и глазах, холодные руки властно сжимают его плечи. — О чём ты? — он нашарил очки на столике между креслами и ткнул ими себе в лицо, чуть не попав дужкой в глаз. — Об этом! — Джинни всегда раздражалась резко, просто вспыхивала, как спичка, — я даже не буду говорить о себе, потому что это касается вообще всех, кому ты небезразличен. Почему тебя вечно нет в спальне, ради чего ты отказываешься от сна? Ладно, Мордред с ним, с твоим состоянием после хронического недосыпа, ты большой мальчик, разберёшься, но что ты делаешь ночами? Куда ты уходишь? Ты не говоришь об этом ни мне, ни Рону, ни вообще кому бы то ни было. Я… — её глаза заблестели, — я просто не знаю, что думать. — Джин! — Гарри подскочил и попытался обнять её, но она вывернулась. — Послушай, я… я… Ему нечего было сказать. Она имела все основания думать о том, о чём думала, а он не имел никакой возможности оправдаться. Это всё было так безнадёжно, он так ненавидел себя за свои обещания, за то, что он снова кому-то что-то должен, за свои холодные пальцы. — Гарри, я беспокоюсь за тебя, — она снова смотрела на него в упор, — и за то, что ты мне не доверяешь. — Я доверяю тебе, — беспомощно бормотал Гарри, пытаясь взять её руки в свои, приложить их к губам, — и я очень хочу тебе всё-всё рассказать, но я просто не могу. Это не моя тайна. — Что это значит — это не твоя тайна? — Слезы прочертили дорожки по её щекам, но Джинни совладала со своим голосом. И какая она всё-таки была красивая, даже такая, особенно такая — расстроенная и злая, и сильная-сильная. И с каким трудом Гарри ворочал язык, отказывая ей в такой малости — в правде. — Я… Дал слово. Я понимаю, как это звучит, но я не могу сказать кому, когда, не могу сказать, что я делаю. Я могу только обещать, что всё будет хорошо. Я никогда не предам тебя, Джин, я люблю тебя. Ты мне веришь?.. Джинни прерывисто выдохнула, вытирая слёзы на щеках, и отвела взгляд. Холодные бесплотные руки нежно ухватили Гарри за горло.

***

Эмили приплясывала на ходу, — и вместе с тем не забывала плутовато оглядываться по сторонам, как заправская шкодница: Тодд уже отправил её спать, но она тихо, как мышка, выскользнула из своей палаты и теперь кралась по уже опустевшим коридорам Министерства. О, Мерлин, конечно, конечно ей до щекотки в ладонях хотелось рассказать Роберту обо всём-всём сразу, и о том, что они родственники, и о том, что всё теперь будет хорошо, всё разрешилось, и, конечно, о том, что она светилась, светилась, как ирландская фея на большом празднике. Эмили хотела бежать в аврорат, стоило ей только оторваться от зеркала. Тодду пришлось бежать за ней по коридору и подхватить на руки, чтобы остановить. Как оказалось, у О’Фарелла накануне выдалось тяжёлое дежурство, затянувшееся почти на двое суток — снова что-то с вампирами, не слишком опасно, но нервы всем помотало, — и сейчас он отсыпался дома. С трудом, но Тодду всё-таки удалось убедить Эмили, что врываться к Роберту домой прямо сейчас нет никакой необходимости. В качестве компромисса он предложил написать О’Фареллу письмо с обещанием большого сюрприза и отправиться в кровать, чтобы завтрашнее утро наступило поскорее. Про Стефани речи так и не зашло. Эмили знала, что Тодд к ней до сих пор относится с некоторым подозрением, хоть и доброжелательно в целом. Впрочем, это вовсе не означало, что она сама хотела рассказать Фриман о всех чудесах прошедшего дня хоть чуточку меньше, чем Роберту. На самом деле, Эмили в голову пришла восхитительная идея. Немного посопротивлявшись для вида, она позволила уложить себя в кровать и послушно закрыла глаза по первому требованию. Когда шаги Тодда затихли за дверью, она вскочила с кровати, досчитала до пятидесяти и, прихватив за длинную лапку плюшевого друга, отправилась в путешествие до кабинета Стефани. Эмили много раз слышала, что в последнее время у неё вошло в привычку засиживаться за работой допоздна — должно быть, от этого она постоянно выглядела такой усталой, и это было просто ужасно, но благодаря этому обстоятельству был шанс застать Фриман на месте в такой поздний час. А Эмили просто не терпелось!.. В коридорах просторных царила полутьма шорохов, и в любое другое время ей был уже стало жутко до дрожи, но сейчас её грело ощущение чуда и жёг задорный страх быть пойманной. Спустя какое-то время, показавшееся вечностью и мгновением одновременно, она оказалась около узенькой облупленной двери. Без промедления она начала стучать. Ответом ей послужила гудящая, причмокивающая беспокойством тишина. Именно в этот момент Эмили вдруг осознала, что воздух вокруг, и без того прохладный, с каждой минутой остывает ещё, и с её плеч вниз пробежала волна мурашек. Она постучала ещё раз, ещё громче. Конечно, Стефани могла просто уйти домой, но… Но Эмили упрямо казалось, что она там, а ещё — что что-то… не так. Она крепче сжала мишку в руке и постучала опять. Ничего. Эмили приложила ухо к потрескавшемуся лаку двери — ничего. Только тишина, гудящая, причмокивающая, как небольшой пресс для печати пробных экземпляров, в котором закончилась бумага. Такой стоял у Стефани в кабинете; она, кажется, говорила, что этот звук её успокаивает, и как-то раз, заговорщически полуулыбнувшись Эмили, запустила его вхолостую: ненадолго, всего на полминутки, потому что от этого какая-то важная деталь механизма быстро приходила в негодность. Эмили чуть не подпрыгнула от внезапной догадки и затарабанила в дверь изо всех сил. Пресс надрывался уже минут пять; и не может же быть, чтобы Стефани так его оставила, это же… — Стефани!.. — жалобно пискнула она. Ничего. — Стефани!.. — Она в отчаянии задёргала ручку и налегла на дверь плечом — та поддалась, и Эмили почти растянулась на выцветшем ковре кабинета, — Стефани! Ты в порядке? Она безмятежно сидела за своим столом, положив голову на руки. Эмили выдохнула с облегчением и почти засмеялась — столько переживаний, а Стефани, должно быть, просто решила передохнуть от работы, включила пресс, устроилась поудобнее и уснула, да так крепко, что не услышала даже стука. Как же она, наверное, вымоталась, бедная… Эмили легонько погладила её по волосам, улыбаясь. Потом подошла к прессу и попыталась его выключить; провозилась минут десять и вынуждена была заключить, что это ей не под силу: кнопочек было слишком много, да и до некоторых она даже не дотягивалась. Поколебавшись немного, она решила всё-таки разбудить Стефани. Она, конечно, выглядит так, будто ей очень удобно, но если проведёт так всю ночь, у неё непременно заболит спина; да и пресс нельзя так оставлять. — Стефани, просыпайся, — Эмили мягко потянула за рукав кардигана, — уже поздно. Ничего. Может быть, ей стоит поискать другую работу? Эта явно какая-то очень вредная. — Стефани, пожалуйста, — её рука почему-то казалась восковой на ощупь, не тёплой и не холодной, — пресс может сломаться, помнишь, ты сама рассказывала? Ничего. Она такая бледная, — Эмили только сейчас заметила, насколько, — и это явно не здорово, кажется, даже то новое зелье не справляется с её болезнью, хотя она выпила уже весь флакончик, вот он, в её белых восковых пальцах… — Ну давай же… Она так тихо дышит… как будто даже и не… — Стефани!!.. — вскрикнула Эмили и начала трясти её за плечи, — Стефани! Стефани! Стефани! Ни-че-го.

О прошлом, настоящем и будущем этой работы

(к прочтению рекомендуется тем, кому нравится, и тем, кому не нравится)

Я безумно благодарна тем, кто всё ещё читает. Тем, кто ставил мне эти лайки, тем, кто писал мне отзывы. Тинэн, в конце концов, за целых шесть (!) наград. Правда. Но, как говорится, я не должен лгать, поэтому вот вам моё чистосердечное: я эту работу терпеть не могу. Почему так получилось, я вам сейчас и расскажу. Заодно о том, почему я всё-таки написала сейчас проду и следует ли её ожидать в будущем. Тут очень много всего, так что самые важные положения смотрите в «последняя причина, по которой я хочу удалить эту работу». Писать мне её было не интересно с самого начала. Только если сначала мне было всё равно, сейчас мне от неё тошно. Это — первая причина, по которой я хочу удалить эту работу. Я не знаю — не вспомню уже, вероятно, — почему я взялась за эту работу. Ни Люциус, ни Гермиона мне никогда не были интересны как персонажи. Их взаимодействие в моё отношение к ним ничего другого не привносило. Именно поэтому в какой-то момент писать про них мне настооолько наскучило, что я начала пихать сюжетные линии. И они-то меня и привязали к этой работе. Я не люблю Гермиону, ровно настолько же мне безразличен Люциус, но я люблю свою Стефани, люблю Коннора, «Эмили» так зовут, потому что это созвучно со словом «умиление», и именно это чувство она во мне вызывает. И я уже давно пишу эту работу о них, о своих персонажах, хотя заметила я это совсем недавно. Вы, кажется, тоже упустили этот факт из виду, потому что никто до сих пор не задал весьма логичный, казалось бы, вопрос: почему в фанфике по люмионе этой самой люмионы — от силы процентов тридцать? Это — вторая причина, по которой я хочу удалить эту работу. Она не соответствует заявке. Формально — да, расхождений с сюжетом заявки нет. Но по факту — это не люмиона на фоне приключений, это приключения и чужие отношения на фоне люмионы. Третья причина: эта работа — это такая большая ошибка прошлого. Состоящая из кучи ошибок поменьше. И всё вот это, тем не менее, продолжает висеть на моём профиле и мозолить мне глаза. Ошибка первая. Из-за того, что к Гермионе с Люциусом, которые вообще-то должны были быть главными персонажами, я равнодушна, вышли они у меня... ну такими себе. Я и сейчас-то с трудом прописываю характеры персонажей, к которым не испытываю абсолютно никаких чувств, что уж требовать с меня образца 2013 года. Ошибка вторая. Наивность и неловкость языка. Особенно в первых главах. Хотя остальные меня тоже не радуют: когда я перечитывала работу, чтобы выпустить проду, меня удовлетворила только 14 глава. Одна глава на всю работу — такое себе соотношение. А между тем, каждый новый человек, натыкающийся на эту работу, видит худшие главы, и меня это напрягает. Я давно уже выросла из этого, а этот гипотетический новый читатель может об этом даже не подозревать. Я сама себя выставляю в не лучшем свете. (Именно поэтому, кстати, я планирую переписать пролог. На целостную редактуру меня, к сожалению, не хватит, а так хоть душа моя будет спокойна.) Ошибка третья. Никакой психологии! Описание чувств и эмоций абсолютно поверхностное. Мотивация персонажей на уровне «потому что», «почему бы и да» и «ну это как бы само собой разумеется». Почему Люциусу предложили эту должность? Он разбирается в Тёмных искусствах? И чего дальше? Он не участвовал в битве за Хогвартс на стороне Пожирателей, но и Орден тоже не поддержал, и просто немыслимо, чтобы одно только это заработало ему не только свободу, но и такое всеохватывающее прощение. И почему это для Гарри спасение Малфоя — дело чести, как я писала? Понятно, что Нарцисса спасла ему жизнь; понятно, что Драко — всего лишь ребёнок, который не хотел умирать сам, и не хотел, чтобы погибла его семья, но Люциус-то тут каким боком? Почему я даже не заикнулась о том, где, при каких обстоятельствах и в какой момент он разочаровался в теории о превосходстве чистой крови? Ошибка четвёртая. Спагетти болоньезе вместо сюжета. А мне нужно из этих спагетти сплести ткань повествования. Я, конечно, пытаюсь что-то сделать, объяснить то, что не было объяснено в предыдущих главах, найти обоснование абсолютно бессмысленным сценам и сюжетным поворотам, но это же спагетти — обязательно где-нибудь провиснут. Я с этим смирилась, я просто хочу довести до конца. Канва должна выдержать. Причина четвёртая, и последняя, заключается в том, что по этой заявке появилась другая работа. На её фоне все минусы этой работы расцветают ещё ярче. Её автору интересно то, что он делает, и автор этот пишет именно люмиону, а не чью-то чужую историю с люмионой на фоне. Судя по отзывам и моему беглому просмотру — уровень автора гораздо выше того, что я демонстрировала в первых главах. То есть, моя работа не для вас — она плохо написана, и не для меня — я её терпеть не могу. А ещё я не могу её бросить. Я хочу её закончить и забыть о ней, как о страшном сне. Не ради люмионы, нет. Из того же упрямства. Ради всех тех сюжетных линий, что я ввела. Ради принципа. Не хочу замораживать. Выпилить и сделать вид, что ничего не было, я не могу: эта работа — моя первая работа на фикбуке, и в неё слишком много всего было вложено. Она — кольца на спиле дерева, индикатор моего творческого роста. Вы же, наверное, заметили, как менялся язык и стиль? Я сохраню её для себя, но видеть её на своём профиле я более не хочу.

Что я планирую делать

Я почти заставила себя форсировать завершение работы: написать одну огрооомную главу, где будут быстро сведены воедино и доведены до конца все сюжетные линии. Но это надо приложить титаническое усилие. Тянуть эту работу, как жвачку, — это гораздо проще. Так что как будет закончена эта работа, в обычном ли или форсированном темпе, я ещё не решила. Но! а) Закончена она будет. (Наверное. Я писала этот текст в 2017 году и сразу после него не выкладывала проды три года. Не доверяйте мне. Я вот себе больше не доверяю.) б) Через некоторое время после этого, со сроками я определюсь потом, работа будет торжественно выпилена.

Всем удачи, всем спасибо!