Проклятые цветы

— Как всё прошло? Лицо Поттера, вопреки обыкновению, не выражало абсолютно ничего, а Гермиона между тем просто сгорала от нетерпения. Десять минут назад было оглашено решение Визенгамота по делам «лиц, сопричастных к террору во время Второй магической войны» — и на этом слушании Гарри свидетельствовал в пользу обвиняемых. По материалам, подготовленным Гермионой. Слушания начались чуть ли не на следующий день после Победы. Магический мир разрывало ликование и смятение, и власть, пользуясь моментом, отвоёвывала утерянное доверие старым как мир способом: давала толпе то, чего она желала. Толпа желала безопасности. И возмездия. Первые вопросы к Министерству появились после первых же слушаний: приговоры о Поцелуях, вынесенные Пожирателям из ближайшего круга Тёмного Лорда, были исполнены практически немедленно. Без соблюдения положенного срока на обжалование. Широкая общественность оставалась довольна, но отдельные люди, имеющие представление о магическом законодательстве и помнившие, что они воевали за справедливость, не могли не ощутить некоторого беспокойства. Не зря. Это было только начало отката, возвращения применённой силы, дискриминации в ответ на дискриминацию. Спустя месяц после Победы появилась формулировка «лица, сопричастные к террору», отправляющая под суд любую чистокровную семью, члены которой обучались на Слизерине. Забини, Паркинсоны, Гринграссы... Малфои. С Малфоями был особый случай. Нарцисса и Драко первое время были освобождены от притязаний на свою свободу, но Визенгамот был полон решимости приговорить Люциуса к Поцелую ещё во время первой волны слушаний. Вмешался так скоропостижно занявший пост министра Кингсли Шеклболт. Магическая Британия услышала о том, что Малфой-старший поддерживал с ним связь на протяжении всей войны и не раз способствовал спасению жизней членов Ордена Феникса. Слушание по делу Малфоев было перенесено: всех троих приравняли к «сопричастным». Герои войны поддерживать политические игрища не собирались. Правда была важнее. Особенно в случае с Малфоями: Гарри не забыл, как Нарцисса спасла ему жизнь. За жизнь Драко, вопреки логике, он чувствовал какую-то ответственность — в конце концов, не для того он вытащил Малфоя-младшего из Адского огня, чтобы тот оказался в самом ужасном месте на земле. Что до Люциуса... Он хорошо играл свою роль, но в словах Кингсли сомневаться не приходилось. И Поттер так бы и отправился на слушание, вооружившись одним только своим словом национального героя, если бы Гермиона не сочла просто необходимым подкрепить это самое слово хоть какой-то юридической базой. И разумеется, она вызвалась помочь. Она бы даже себе не смогла признаться, что желание восстановить справедливость не было для неё тем самым решающим фактором. Нет, справедливость её, конечно, волновала. Попробовать себя в роли адвоката, опять же, было безумно интересно — особенно принимая во внимание тот факт, что она планировала рано или поздно начать активистскую деятельность. Но самое главное было совсем не это. Самое главное — это то, что углубившись в книги, она наконец-то сумела избавить себя от участия в бесконечных разговорах об этой свадьбе. Которая, несомненно, не заставит себя ждать и всё такое прочее. Раз-дра-жа-ло. О, в конце-то концов, им нет и двадцати, зачем связывать себя... Гермиона морщилась, но не могла избавиться от ощущения, что думает точь-в-точь как её дядя, который и в сорок оставался холостым и отпускал в адрес брака самые нелестные эпитеты. Тягостное бессмысленное обязательство и обуза — вот что вертелось в голове вместо деликатных слов, которые можно было бы озвучить миссис Уизли. А слова непременно должны были быть деликатными... Ей и так тяжело. Всё-таки Фред... Приходилось искать оправдания. Такие оправдания, которые не наводили бы на мысль, что Гермиона сомневается в своём выборе. Она ведь не сомневается. И Грейнджер погрузилась в работу. Её и без копания в книгах по праву было предостаточно, но с этой дополнительной обязанностью её стало столько, что даже у Молли Уизли не осталось сомнений: Гермионе поесть некогда, не то что свадьбу обсудить. Всё потом. После слушаний. После окончания Хогвартса. После того, как она окончательно уверится, что Рон — это тот, кто ей нужен. Нет, не то чтобы она сомневалась... — Как они восприняли упоминание о поправке в Законе о применении тёмных заклинаний категории «умеренно опасные» от 1947 года? Я слышала, многие члены Визенгамота её до сих пор не признают, но они же не имеют права из-за этого... — Гермиона, — устало улыбнувшись, перебил её Гарри, — без обид, но я хочу забыть о номерах статей и поправках в законах на ближайшие несколько недель. Что до итогов слушания, ты — гений. Всё прошло как нельзя лучше. — Это замечательно, — вставила своё слово Луна, — а то вокруг тебя столько мозгошмыгов! Я уж подумала, ты подхватил их от членов Визенгамота. Это могло сильно сказаться на принятом ими решении... Гарри усмехнулся, бросив на Лавгуд весёлый взгляд, и продолжил: — За Забини и Гринграссами почти сразу признали полный нейтралитет. Ну, насчёт Паркинсона ещё немного поспорили, но тоже оправдали полностью. Но в этом и сомнения не было, наша самая главная проблема была — дело Малфоев, и всё так развернулось... Их не просто оправдали, Гермиона. За Малфоем-старшим сохранили состояние и предложили ему вернуться на прежнюю должность. Представляешь? Если б я сам там не был... Вот только он, как я понял, не особо горит желанием возвращаться на то же место. Он, конечно, сказал «я подумаю», но таким тоном, как говорил бы «не может быть и речи». Гермиона была просто поражена таким успехом. — Выходит, не зря меня так заинтересовало право на четвёртом курсе, — задумчиво заключила она. — Из тебя вышел великолепный адвокат, — горячо заверил её Гарри. — Ага, — проворчал Рон. — Сначала эльфы, потом Пожиратели... А если кто-нибудь воскресит Вольдеморта, Гермиона и его права отстоять сможет. Рон изобразил, что взмахивает палочкой (молоточков, как выяснялись, верховные судьи Визенгамота не держали, поскольку с таким же успехом использовали для этих целей палочку) и с серьёзнейшим лицом продекламировал: «Том Марволо Реддл оправдан по всем пунктам общим решением Визенгамота во главе с министром магии Кингсли Шеклболтом!». — Рон! — шутливо одернула его Джинни. — Будешь обижать невесту — получишь. Рон закатил глаза. — Всё оттого, что в воздухе сегодня полно мыслелазов, — задумчиво изрекла Луна. — А это кто такие? — миролюбиво поинтересовался Невилл, не прекращая любоваться на Лунины волосы, перевязанные сегодня кислотно-оранжевой лентой. — Мыслелазы?! — воодушевлённо переспросила Луна. — О, мыслелазы – это ближайшие сородичи мозгошмыгов. Папа обнаружил их совсем недавно: дело в том, что мыслелазы всегда путешествуют вместе с мозгошмыгами, но они гораздо меньше последних, поэтому заметить их можно только тогда, когда их концентрация в воздухе превышает концентрацию мозгошмыгов... Гермиона тихонько подошла к Лонгботому, который, казалось, очень внимательно слушал. — Как у тебя ещё голова не пошла кругом от этих головоползателей? — шёпотом поинтересовалась она. — Ей будет приятно, если я послушаю, а у меня всё равно через день-два всё вылетит из головы, — пожал плечами Невилл. — Вот вчера, например, она объясняла мне, кто такие морещеногие козляки, а сегодня я уже ничего не помню, да и назывались они, по-моему, как-то не так. — Мыслелазу в силу меньшего размера гораздо легче попасть в черепную коробку человека, но в силу размера же они не могут причинить такой вред, как мозгошмыги. Обычно их влияние сказывается только на способности человека удачно острить, — продолжала лекцию Луна, не замечая скептических взглядов Гермионы. — Слушай, Рон, а давай твои мыслелазы пригласят Гермиону в ресторан, — неожиданно предложила Джинни. — Герм, ты как, согласна простить мыслелазов после такого предложения? — А хозяина мыслелазов никто спросить не хочет?! — почему-то запротестовал Рон. — Я, конечно, с удовольствием спросила бы тебя, почему ты не проявляешь инициативы без тычка, но не думаю, что ты ответишь мне что-нибудь внятное, — фыркнула Джинни. — Не всем же уметь красиво ухаживать, — пробурчал Рон. — Дело не в том, что нужно ухаживать красиво. Дело в том, что нужно уметь думать о ком-то кроме себя, — вздохнула Джинни, посылая Гермионе один из самых красноречивых взглядов из серии «он иногда просто невыносим!» Гермиона, впрочем, перепалки Рона с сестрой почти не слышала. Её занимали мысли, от Рона совершенно отвлечённые. Переживать из-за того, что он не «ухаживает» за ней «как следует» она и вовсе считала выше своего достоинства. Это просто глупо. Главное же — поддержка. Рон был другом и поддержкой в войне. Война закончилась. Теперь у неё... у них был целый мир. Джинни так напирает на отсутствие комплиментов... Чего стоят какие-то слова в сравнении с целым чудесным, новым миром? Впереди так много, голова кругом. Всё это предстоит узнать.

***

После заданного вопроса воцарилась тишина. Тишина звенела. Люциус Малфой застыл в напряжении, неверяще смотря на Кингсли Шеклболта. Ему только что предложили вернуться на прежнюю должность в Министерстве. Или он ослышался? После того, как он второй раз был объявлен правой рукой Тёмного Лорда, он едва ли смел надеяться хотя бы на то, что избежит Азкабана. Не смел — даже не из-за того, что так сильно боялся, что ему не поверят... скорее... Это имело отношение к тому, что он сам думал по поводу своей виновности. Будучи в здравом в уме, в Азкабан он не хотел. И будучи в здравом же уме он знал, что Азкабана заслуживает. Мир освободился от Тёмного Лорда — на этот раз окончательно. А он, Люциус, от своего прошлого не освободится никогда... Служение Тёмному Лорду в единый миг превратилось в рабство, когда иллюзии юношеского максимализма рассеялись, и с тех пор жизнь строилась на велении долга, в первую очередь перед семьёй, и инстинкте выживания. Но всё наконец-то закончилось. А он вдруг понял, что не знает, что дальше. Знает только, что с прошлым желает иметь как можно меньше общего. Слово Героя магической Британии весит много, и правовая база, заготовленная им, впечатляла своей изящностью, но... Предложение вернуться на бывший пост?.. Это было до того удивительно, что вывело его из состояния привычного холодного спокойствия. Его положение — оно ведь тоже было частью игры. Запасным выходом на тот случай, если Лорд вернётся. Ресурсом, который можно было бы предложить в обмен на прощение — его и семьи... Работа занимала мысли, но не душу, и давала связи. Всё для семьи. Этому его учили с детства. Но теперь всё должно быть по-новому. Люциус отказывал в манере аристократа: его «я подумаю», ясно расставляло все точки над i. После суда Поттер в скупых словах поздравил его. Малфой ограничился сухим кивком в ответ, и так скоро, как мог, трансгрессировал в Малфой-мэнор. Погружённый в мысли, он быстро шагал по гравию. Наконец дорожка оборвалась у высоких кованных ворот. Он взмахнул палочкой, и они распахнулись. *** Нарцисса сперва места себе не находила, ожидая возвращения мужа. Или не возвращения. Не будь он «правой рукой Тёмного Лорда», ей не стоило бы и переживать. Она же заступилась за Золотого Мальчика. Но вдруг — вдруг! — Люциус со своими грехами утянет её за собой?.. Впрочем, Нарцисса через всю жизнь пронесла в себе одно качество: настроения её менялись так быстро, что иногда нельзя было за этим уследить. Тревоги и волнения так сильно вгрызлись в неё, — и так же быстро ослабили хватку, когда за окном промелькнула чёрная тень. К тому времени, как Люциус трансгрессировал из Министерства, мысли леди Малфой были преисполнены только теплом и безмятежностью. Тень оказалась чёрным филином — ни единого белого пёрышка, огромные янтарные глаза, к лапке привязано письмо. Нарцисса сразу поняла, что оно от француза. Довольно состоятельного француза. Такие вот филины с янтарными глазами — особая порода, выведенная французскими волшебниками, показатель хорошего вкуса и изящества. И, конечно, богатства — некоторые себе даже вообразить не могут сумму, в которую обойдётся покупателю такой каприз. Ей так живо вспомнились годы, проведённые в изысканейшем обществе магической Франции, уже после того, как она связала жизнь с, как его описала одна из французских подруг, «этим властным человеком, не умеющим останавливаться». Со временем Люциус всё-таки научился... Легче рядом с ним Нарциссе не стало. Все эти разговоры о высших материях... Это так утомляло. С каким удовольствием она всегда вспоминала Францию! Это было спокойствие. Вечера, смех, сплетни. Завидный муж — но где-то там, в далёкой сырой Англии. Итак, письмо было от француза. Нарцисса аккуратно отвязала письмо от лапки филина и пробежалась глазами по конверту. «Послание Эдмона Артюра Ганьона самой прекрасной женщине, которую он когда-либо встречал». Хм. Эдмона Нарцисса прекрасно помнила. Хорошо сложенный брюнет с тонкими, но не заострёнными, как у Люциуса, чертами лица и тёмно-голубыми глазами. На светских приёмах, которые часто посещала Нарцисса, он всегда приглашал её потанцевать. Насколько она помнила, он был на год младше её, а она поведала всем своим знакомым о завидном муже, который, однако, был так занят в Министерстве (а заодно и на службе у Тёмного Лорда), что во Францию не поехал. Её французская подруга говорила, что если бы не два этих обстоятельства, Ганьон бы осмелился просить её руки. Грудь наполнилась ощущением приближающегося праздника. Всё отступало на второй план. Такое чудесное, такое желанное прошлое вдруг показалось и таким невыразимо близким. У неё даже чуть подрагивали руки, когда она вскрывала конверт. На французском. Это было давно, но она помнит — она бы никогда не позволила себе забыть эту журчащую речь. Это означало бы забыть эту лёгкость, эти звуки и запахи, которые наполняли самое счастливое время в её жизни. «Я не смею надеяться, что моя прекрасная госпожа помнит меня...» Они будто знают их с рождения, эти сладкие фразы! Нарцисса упивалась этими строчками, с невыразимым удовольствием ещё и ещё раз прочитала обращение «моя прекрасная госпожа». И зачем ей вообще понадобилось уезжать из Франции, когда вот... Вот! Он много лет не видел её, но её прекрасный образ отчётливо сохранился в его памяти. В прошлый раз он не осмелился попросить руки «прекрасной госпожи», но теперь всё изменилось. Он знает, что она по-прежнему замужем, но помнит, что наследникам и наследницам чистокровных родов в Англии не приходиться выбирать. Он отправляется сюда, лелея надежду завоевать её сердце, чтобы впоследствии вернуться во Францию, в его родовое поместье. Он хочет лишь узнать, помнит ли она его, и есть ли у него надежда на её взаимность...